Часть 1

      Когда звонит телефон, это не к добру.       Всё просто — нормальные люди уже давно перешли на мессенджеры. Завибрировал смартфон? Это Герда. Кай только на неё поставил уведомления — остальные перебьются. Вечером посмотрит, а если клиенту не нравится, что не прибежали по первому зову — пошёл такой клиент. Дизайнер своё время ценит. Может, дорогому заказчику ещё слово «вечность» из четырёх известных букв собрать, да вотпрямщас? Трубку же Кай просто никогда не снимал, если это не был совсем уж выдающийся случай. Телефонные мошенники, заманчивые предложения от банков-партнёров, талон на лечение одного зуба и удаление одной бородавки «под ключ» в пределах МКАД. Мир и без того переполнен шумом и мусором, да так, что никакие хвалёные наушники не помогут. Зачем ещё звонить?! Зачем засорять людям уши?!       За окном -9, термометр за окошком врать не будет, да и виджет на смартфоне с ним совершенно согласен. Термометру, правда, верится больше — он опытный, достался от бабушки. Когда Кай был совсем маленьким, он норовил всё сунуть термометр (но не уличный, а медицинский) в рот, ведь именно так меряют температуру в мультиках, а бабушка за сердце хваталась: «Глупый, проглотишь же!». К счастью, подобного так и не произошло, а то было бы действительно глупо. Погиб во цвете лет от повышенного содержания стекла и ртути в организме. Если так подумать, Каю повезло — застав детство без цифровых технологий, он пустил свою тягу к экспериментам и отсутствие провербиального царя в голове на взаимодействие с проводочками, шурупами, микросхемами, железяками в форме буквы «Ш» и прочими предметами, которые менее везучему ребёнку подарили бы два столбняка и три удара током. Зато как было весело!       Даже выросший и работавший за компьютером куда дольше, чем рекомендуют врачи, Кай так и не научился отказываться от проверенной опытом старины, и даже стационарный телефон, бабушкин ещё, отключать не стал. Первое время по нему ещё звонили её подруги — их каждый раз приходилось посвящать в произошедшее, и они начинали соболезновать, охать и причитать, а одна просто бросила трубку — буквально, Кай слышал, как та билась о деревянную поверхность шкафчика или тумбы, качаясь на пружинном проводе. Поняв, что поднимать трубку и продолжать беседу несчастная старушка не станет, мужчина просто вернул трубку бабушкиного — нет, теперь уже собственного — телефона на рычаг и пошёл на кухню, доделывать проект — утрата утратой, а живым на что-то надо есть. Этот звонок был, кажется, последним — до сегодняшнего дня.       Сглотнув забивший горло комок тревоги, как когда-то не смог пресловутый бабушкин градусник, Кай приоткрыл дверь в коридор и включил свет. Лампочка мигнула, зашипела на него, как недовольная кошка, но зажглась, заставив вешалку и стенд для обуви отбросить неприятные длинные тени. Ну что за дурацкая фобия, право слово? Кай всегда боялся резких звуков, врывавшихся в его уютный дом поздним вечером или ночью — мерзкого гундосого звонка на входной двери, телефона, который никто не ждал, стука у соседей, воя собак за окном. Хотелось прятаться у бабушки на коленях, стать совсем маленьким, и чтобы чужие обошли их дом стороной, не вломились, не сказали опять какую-то чёрную новость.       Откуда взялось выражение «чёрная новость», Кай и сам не знал — подхватил где-то в детстве и радостно взрастил из неё целый живой и копошащийся страх. Он ведь совсем ребёнком был, когда отца не стало — не мог же, право слово, помнить, как отреагировала бабушка, какими словами! И вообще, как ей об этом сказали — по телефону, или пришли лично? Тогда же иначе не смогли бы, письмом разве что, бумажным и с маркой… Как бы то ни было, ночные звонки, будь они по телефону или в дверь, не к добру — с ними приходят только чёрные новости, и иногда Герда, но она всегда сначала напишет, и можно успеть себя подготовить. Нормальные люди все мессенджерами пользуются, мессенджерами!       «Просто номером ошиблись… Обзвон какой-то… Проклятый банк уже и по таким номерам про свои кредиты людям шпарит… Подростки прикалываются для своих «тикитоков», будут нести ахинею и ржать… Да, именно… Как обычно…»       Но обычно бабушкин телефон не звонит, а сердце не крутит от предчувствия чего-то нехорошего.       Его руки дрожали, когда он снял трубку — успевшее забыться ощущение ребристого пластика в ладони, словно рукопожатие со старым знакомым. Трубка у уха, а в ней треск — сбросили? Вот и славно, что сбросили. Значит, и правда обзвон…       — Холодно… — шепчет в трубке женский голос, едва слышный среди треска и шума.       — Алло? Алло, вас не слышно! Кто это?! — Кай уже и забыл, когда в последний раз произносил это телефонное заклинание. В детстве, когда они с Гердой звонили друг другу и специально искажали свои голоса, хрипели и сипели в трубку, чтобы звучать, как Баба Яга из мультика… Может, это и правда Герда? Но зачем звонить по этому-то динозавру, когда есть смартфон с Телеграмом?!       — Герда, это ты там?! Чего придуриваешься?! — Кай слышал в своём голосе дрожь, и, если на то и был расчёт, то Герда победила, умничка, может забрать с полки пирожок. Два часа ночи, проект почти доделан, на улице -9, термометр врать не будет… Не так и холодно, на самом деле… Надо было закинуться мелатонином и идти спать ещё час назад. Проспал бы и звонок, и весь этот кошмар проспал бы, и было бы всё хорошо.       — Мне холодно… И вам будет холодно… Веется, веется… — продолжал наговаривать женский голос в трубке, и шум старой телефонной линии был похож на метель, ту самую, что веется. Кай смотрел в стену перед собой, на круглую картину с тюльпаном, которую любила бабушка, на неприятную длинную тень от вешалки, и его пробирала дрожь в квартире с прекрасным отоплением.       — Женщина, я сейчас трубку брошу! Говорите нормально! — не выдержал, рявкнул в трубку Кай. Он редко повышал голос, да и с людьми разговаривал редко, не на кого повышать, но этот звонок, этот голос, заладила, как молитву, одно и то же… Что там у неё «веется»?! Что за дичь?!       — Вам станет холодно с рассветом… Веется, веется, да свеется, в глазах да в сердце свеется… Вот уже рыщет, вот! За тобой, за тобой! — сорвавших на крик, женщина по ту сторону линии резко бросила трубку — не буквально, как та бабушкина подруга, а на рычаг. Кай слушал гудки, медленно опуская знакомый с детства кусок пластика на законное место. Сердце его ходило ходуном под свитером, что настолько пропитался потом, словно организм выдал из себя все чашки кофе, выпитые за последний месяц. Умереть от обезвоживания или от сердечного приступа в тридцать лет — что круче? Чему в Интернете больше грустных смайликов отвесят?       «Просто сумасшедшая позвонила… Мало ли в стране сумасшедших? Всегда были, а за два года самоизоляции их наверняка ещё больше стало… Вот и маются фигнёй на ночь глядя…»       Кай прижимался спиной к стене, смотрел на собственную тень, странную, длинную, словно бы от незнакомца. В квартире наконец-то было тихо, и это спасало — резкого звука сейчас он бы просто уже не выдержал.       Два часа ночи. -9 на термометре. Прозвучал первый звонок. ***       -32 на старом бабушкином термометре за окном. -32 по Цельсию.       Кай положил голую ладонь на стекло и тут же отдёрнул — поверхность настолько приобщилась к веселью, что просто жгла. Всё ещё завёрнутый в одеяло, как в кокон, мужчина напоминал сейчас Морру из любимого в детстве мультика про Муми-Троллей — ту самую печальную снежную страшилу с огромным носом, которая всюду с собой приносила холод. Сейчас же получалось немного обратная ситуация — вокруг было нестерпимо морозно, и укутанный в слои свитеров, пледов и одеял живой организм излучал то самое живительное тепло, которое вырывалось изо рта облачком, как на улице.       «Нет, на улице сейчас куда хуже. Выйду и примёрзну к крыльцу, как тот пресловутый котяра из старого видео, его ещё всем районом оттаивали. Ужасно, конечно… Вчера было -9, сегодня на двадцать три градуса меньше. Земля орбитнула не туда?»       Кай хохотнул собственной нелепой мысли и побрёл прочь от окна, умываться и поскорее избавляться от холодной чашки, в которой только что был горячий чай. Двигаться в такой-то «царской эгиде» было неудобно, но прикольно — словно он не Кай вовсе, а какое-то древнее чудище, вылезшее из морских глубин помесить ластами сушу да порадовать душу. Винить подобного зверя нельзя — разве что в том, что выбрал не то время года. Летом надо выбираться в походы, Годзилла! Когда солнышко греет шкурку. А сейчас у нас тут ледянее, чем в твоём океане, сечёшь?       «Наверное, я дурак…»       Конечно, дурак, сам с утра написал Герде задубевшими пальцами, чтобы не приходила!       «В доме батареи едва топят, опять на нашем здоровье экономят, паскуды твари. Сиди лучше дома. У тебя там ок всё?»       У Герды, если верить ответному голосовому, всё было хорошо — батареи тоже топили слабо, но она укрыла все растения и утеплила кошку, а для себя открыла варенье «на чёрный день», так что она молодец. Оказаться сейчас у подруги детства, в её уютной квартире, полной кошки и вязаных ковров-картин на стенах, было бы для Кая отрадой — но чёрта с три он шагнёт сегодня на улицу, даже чтобы перейти детскую площадку и забежать в подъезд дома напротив. Нет, он сам себе заварит самый лучший, согревающий и антистрессовый чай! Ну, попытается, руки-то дрожат после вчерашнего…       Вчерашнего. ***       -39 по Цельсию на бабушкином старом термометре. Кай, похожий сейчас больше на юрту из одеялок, какие строил в детстве, вытащил руку из тёплого кокона и бесконечно скроллит ленту соцсетей на ноутбуке. А что ещё делать?       Он уже забаррикадировал каждую щель в квартире, чтобы хоть чуть-чуть себя утеплить. Евроремонт, пластиковые окна, не нужно затыкать их «ваткой», как бабушка когда-то обязательно делала в начале холодов. Проверил запасы — огромное количество консервов, сухих хлопьев и круп, продержится до весны так точно. Обещал по весне, как тронется где-нибудь лёд, сводить Герду в поход, подарить немного вдохновения… Придётся отложить, еда самому нужна. Деньги в задолбавшем спам-звонками банке — это круто и всё такое, но какой от них смысл, когда в магазин не выйдешь, если не хочешь схлопотать обморожение, а курьерские доставки почти везде либо «временно приостановлены», либо заняты доставкой всем, всего и сразу? А хрен ли думал, Кай, не один такой умный дома мёрзнешь! Радуйся, что хоть консервы есть.       У сердца, под одеяльной «юртой» — та самая дурацкая розовая чашка, в которой, наверное, ещё не скоро появится чай — за ним на кухню идти надо, а там температура просто с порога пытается тебя убить. Теперь чашка — не грелка, а скорее друг и товарищ. На ней нарисован мультяшный белый тюлень и подписано «Умка» — увидели как-то раз с Гердой в каком-то Фикс Прайсе и долго с неё ржали, ну какой же это Умка?! Умка — это медведь, дурики! Причём то было давно, лет семь назад, задолго до нового мультика, который про чукотского шамана скорее, а не про Умку. Что бы вы думали — уже на следующий праздник чашка оказалась в горе подарков от Герды. «Да в Интернете заказала, она там копейки стоит, и доставка бесплатная… Просто ты так с неё улыбался, прям собака-улыбака!»       «Герда…»        В горле снова застрял мерзкий ком, а за чаем надо на кухню — придётся полоскать соцсетям. Ещё утром она отписалась — скинула фотку утеплённой кошки Руси (с ударением на «у», сокращённо от «Маруси»), поделилась переживанием о зелени на подоконнике, звала на чай, «когда у синоптиков мозги на место встанут, и они тепло вернут». Про то, что синоптики контролируют погоду — это их общая шутка с детства, вдохновлённая колоритной рожей диктора с ТВ, который всегда зачитывал прогноз погоды по вечерам — ну прям колдун, который в своей башне творит условия на завтра. Кай всегда ощущал какой-то странный трепет в груди, когда смотрел на анимированную трёхмерную карту за спиной диктора — на то, как медленно вращается и движется куда-то белая спираль циклона. Она казалась ему завораживающим и жутким чудовищем — но мультики всегда учили, что с чудовищем можно подружиться, а если нельзя — то, значит, можно победить. А вот можно ли победить страх перед невидимым холодом за окном?       Тут у людей, похоже, бой шёл с переменным успехом.       Мемы, теории заговора, обвинения правительства, своего и чужих, Божья кара за то, что позволили обществу морально разлагаться и не сохранили Союз (да, именно в этом порядке), поминания классиков… Кай вспомнил запоздало, что у него где-то в спальне лежит томик Веллера, и там точно был рассказ про то, как Москву накрыло вот такой же волной холода, и это очень плохо кончилось. Ещё там был рассказ про волну жары (тоже с печальным концом), про пьяницу, который всё доказывал собутыльнику, что Москвы не существует, и про то, как эту самую Москву в буквальном смысле накрыло огромным гениталием.       «А нас, что, не накрыло? Этим самым и накрыло, похоже».       Найти человека или паблик, где всё было бы адекватно, Кай так и не смог — и в результате просто перешёл от скроллинга ленты к скроллингу паблика «Фомка и хомки», посвящённого исключительно смешным фотографиям хомяков с просторов Сети. Конечно, и там последние посты содержали хомячков в прифотошопленных шапочках и шарфах, но комментарии от самого Фомки ясно давали понять, что хозяин паблика во всеобщий конец света, тепла и добра не верит, и вообще считает всеобщую панику скорее смешной, чем необходимой.       «Вы смеётесь над хомячками, которые боятся фена и пылесоса, а сами боитесь минуса во дворе :)))))) Негативные вы, нехомки :)))))))»       Манера письма админа Фомки всегда приходилась Каю по душе — чувак настолько не боялся поддевать своих подписчиков, что это даже хотелось хвалить. От санитизированных ответов всяких банков и онлайн-магазинов хотелось иногда кричать. За ними не ощущались человек и душа, а вот за Фомкой — вполне. Своего питомца у Кая не было никогда, в детстве бабушка запрещала, а сейчас самому как-то не хотелось, но вот посмотреть на чужих хомяков или котиков — почему нет?       Среди милых золотистых бочков и розовых носов мелькнула фотогорафия резко-чёрного цвета, и Кай немного опешил — даже скроллить перестал. Вгляделся, пытаясь понять, где там хомяк — но размытые белые формы в глубине чёрного прямоугольника складывались отнюдь не в грызуна, а скорее в худое, перекошенное от чего-то лицо, пытающееся закрыться костлявой рукой. «холодно будет тебе холодно будет тебе холодно» — гласил текст над фотографией, лишённый пунктуации или логики.       Кай остро ощутил вдруг, как что-то кольнуло ему глаз, и принялся его тереть. Ресница, может? Растерев несчастный орган зрения до красноты и ничего постороннего под веком не обнаружив, Кай проморгался и вновь взглянул на экран, но странного изображения там уже не было — его встретили лишь хомяки, мягкие и надёжные, как сирийские (или джунгарские, или кемпбелловские) часы.       «И что это было? Пранк такой от Фомки? Реклама очередного квеструма? Я голюню с недосыпа?»       Да, вот последнее — самое вероятное. Он ведь едва заснул тогда после звонка… Может, это реально какой-то проект так рекламируют? Названивают случайным людям, договариваются с крупными пабликами о рекламе… Тогда почему этого странного поста вдруг как след простыл? Какого чёрта вообще?!       Кай с силой захлопнул ноутбук и зарылся лицом в ладони. Ему больше ничего не хотелось — ни хомяков, ни чая.       Ему хотелось тепла. ***       -23 на бабушкином старом термометре. Это, по сравнению с тем, что было, уже очень хорошо. С этим можно жить!       Вот только Кай не уверен, как жить дальше. Герда перестала отвечать на сообщения два дня назад. Ни ответа, ни привета, она даже, похоже, не отрывала их диалог. Он позвонил ей (это он-то!), но она не взяла трубку. Занята? Чем, если из дома не выйти? Что-то с телефоном? Тогда почему гудки проходят?       У Кая не варила голова — он плохо спал. Мелатонин уже принимать нельзя, пропил рекомендованный месячный курс, а в голове всё шумит, всё веет. Ноутбук не включал — на ленту смотреть противно, а клиентам явно сейчас надо думать не о макетах своих сайтов и не о логотипах для прачечных-деньгоотмывачечных. Всё в мире стало каким-то серым, каким-то мерзким в этом больном холоде — только чашка с тюленем Умкой как-то радовала душу, оставаясь такой же розовой.       Время от времени у него всё ещё звонил стационарный телефон, но там никто с ним не говорил — на другом конце провода лишь выла вьюга, и словно бы раздавался далёкий колокольный звон.       В какой-то момент он просто почти перестал двигаться — сидел в своём коконе из одеял, отказываясь шевелиться. Сходит к кладовке за консервой, на кухню за водой из фильтра, в уборную по неотложным делам — и опять в кресло, каменеть и ждать тепла, которого всё нет и нет. -23 — это невероятная удача и подарок, но разве ж это тепло? Разве ж это чего-то стоит?       Когда дни слились в настолько серый однообразный комок, что между временами суток уже нет различий, легко забыть, что в четыре часа ночи нормальные люди друг другу не звонят — поэтому звонок телефона, мобильного, не стационарного, не вызвал у Кая даже удивления. Видимо, там будет опять виться вьюга. Сейчас везде вьётся вьюга, вы не знали? На улице, в груди, в детстве тоже — везде всё запорошено снегом, всё белое, ничего и не упомнишь. Вон имя на экране — какая-то «Герда», входящий звонок. Кто, к чему? Зачем? Сбросить…       «Стоп! Герда! Это Герда!»       Словно очнувшийся от многовекового сна древний истукан, Кай дёрнулся всем телом, роняя одеяла и опрокидывая чашку. Он успел удержать свою руку, поменять траекторию — свайпнул по экрану, принимая звонок, вместо того, чтобы сбросить. Практически сразу включилась видеосвязь. В плохом качестве, замирающая то и дело, похожая на белое пятно на чёрном фоне, но это она! Она!       — Кай! Меня слышно? Ты где? — она, судя по голосу, запыхалась. Теперь, когда Кай вгляделся, стало видно, что Герда быстро-быстро идёт по улице, то и дела поправляя громоздкую и неудобную шапку — одну из своих самых тёплых.       — Я дома… А ты? Чего на улице? Ночь же… — Кай хотел спросить всё и сразу, но язык запутался. Почему не отвечала? Куда ты идёшь? Как там Русенька? Как рассада?       — Кай, я… Тебя не было уже… Дверь о… Потом не дозвон… — голос девушки постоянно продалась, качество было таким, словно она звонила с другой планеты.       — Чего?! Какая дверь, Герда?! — Кай прекрасно понимал, что он того, что он будет орать в трубку, связь не улучшится, но иначе не мог. Ему необходимо было докричаться до неё, поговорить. Больше в сером мире вьюги никого не осталось.       — Где бы ты ни был… Блин, чёрт, дурацкая шапка… Где бы ты ни был, постарайся дойти до школы! До нашей старой школы! Там я тебя встречу! Как можно быстрее, прошу, времени нету, холод скоро станет ещё хуже, а замерзать нельзя! Пожалуйста! Я…       Звонок оборвался, оставив Кая с брошенной трубкой — смартфоном, выскользнувшем из рук. Что это было? Зачем? Зачем ей в старую школу, её же к сносу готовят? Пошла куда-то посреди этого холода… В школе, что, организовали рабочий термогенератор? Собирают туда тех, кто планирует пережить эту чёртову зиму? Глянув на оставшийся посреди одеял телефон, Кай понял, что виджет с погодой на неделю с него пропал, став однотонным прямоугольником с сообщением о невозможности загрузить приложение.       С трудом разбросав одеяла и подойдя к окну, Кай не увидел за ним огней. Весь мир — тот мир, в котором куда-то бежала сейчас бедная милая Герда — накрыло чёрным одеялом полной изоляции и тишины.       Это было страшно — увидеть, что ни у кого не горит свет. Ещё страшнее — осознать, что сам его давно не включал, привык к темноте. Кай потянулся рукой к выключателю, но тут же руку отдёрнул — что-то внутри него воспротивилось появлению в комнате электрического света. Глаз снова кольнуло — как в тот раз, когда он увидел странный пост в соцсети, только в этот раз в глубине его собственной квартиры, за приоткрытой дверью в коридор, словно бы шевельнулось что-то белое, низкое, почти на уровне пола. Кай не заорал только потому, что ему свело от ужаса горло.       «Галлюцинации… От стресса… Ничего более…»       А звонок Герды, интересно, тоже какая-то галлюцинация?       Нет, её звонок даже телефон помнит, вон он, в журнале.       Вздохнув, Кай пригладил давно не мытые волосы, впервые ужаснулся от своей небритости, от запаха немытого тела — никогда раньше он так себя не запускал, хоть и работал из дома не первый год. Даже во времена пандемии было как-то легче… Тогда хотя бы точно знал, что на улицу нельзя, и точка. А теперь, похоже, придётся — в темноту, в холод, в мороз и вьюгу, которая вьётся, потому что Герда позвала. Это было очень похоже на странный сон — ты идёшь и делаешь нелогичные вещи, ведь во сне они сами собой разумеются. Конечно, нужно оседлать кота, как бравого рысака, и поскакать на нём в офис, где ты уже не работаешь! Логика сна требует!       Кай ухмыльнулся — опять этот старый сон про кота-скакуна. Тот хотя бы смешной был. А сейчас нужно выйти в ночь и искать Герду… Вот зачем тебе в школу, девочка? Нам по тридцатнику обоим! Поздно учить теорему Пифагора и петь в ансамбле «Курочки»! Надо выживать! Прятаться по домам! Сохранять тепло!       Кай думал так, а сам уже натягивал своё самое тёплое пальто поверх самого тёплого свитера. -23, но он уже не верит этой чёртовой погоде.       Он верит только Герде, и, раз она сказала, что надо бежать, он хоть на край света побежит. Даже если в коридоре притаилась какая-то жуткая белая фигура, которая следит за каждым его шагом, а на улице темно, как в стене, куда уходит провод стационарного телефона, оставшегося от бабушки. Как тут иначе? ***       -52 на старом бабушкином термометре — так было, когда он выходил из квартиры. Дверь, примёрзшая почти что намертво, не поддавалась поначалу — хоть иди и кипятком поливай. К счастью, не пришлось — открылась, родимая, выпустила, и слава Богу. Оставаться ещё хоть секунду в этом жутком коридоре, где может прятаться то нечто, что Кай постоянно ощущал кожей, он не смог бы, сошёл бы с ума окончательно.       «А что, скажете, не сошёл? Похож я на адекватного человека? -52 на дворе, я иду непонятно куда, я дурак в куче слоёв одёжки и с пустой башкой. Ну и что? Всё равно ведь иду, сумасшедший. Жди меня, Герда».       Он подготовился основательно — налил в термокружку с Умкой горячего кофе, запихал в сумку-почтальонку ноутбук, батончиков и аптечку, которой что лет в обед — бабушкина же. Выбора не было — не мелатонин же с собой брать? На самом деле, и хорошо, что он уходит. В квартире уже давно не было света, а телефон держался на последнем переносном аккумуляторе — Кай каким-то образом и не заметил даже, что остался в изоляции, слишком уж выпал из жизни, когда перестал листать соцсети. Думал, что на дворе -23, хотя не смотрел на термометр несколько дней… А теперь реальность постучалась в двери вместе с вьюгой, холодная, страшная реальность, такую никто не любит. Реальность, где на улице темно, дороги не узнать, ледяная корка под ногами скрепит, а нужно идти, ведь тебя ждут.       На улицах не было безлюдно, что Кая сначала удивило — но потом, приглядевшись, он понял, чем эти люди заняты, и всё встало на свои места. Группа каких-то свёртков из шуб (не понять, мужчин или женщин) жгла книги и остатки скамьи, грудившись вокруг огня, как птички у кормушки. Какая-то парочка тащила набитые прямоугольными коробками пакеты из местного магазина электроники — не еду наворовали, а микроволновки и «умные» пылесосы, значит, они из счастливцев, или просто дураки. Где-то выла сирена, мерцал далёкий пожар. Из сугроба торчал мёртвый голубь, зарытый в снег наполовину, словно арт-инсталляция на тему таящего ледника. Да, примерно так и представляешь средненаселённый конец света.       Кай игнорировал людей, а они игнорировали Кая — никто даже не попытался его обокрасть. Высокие белые тени на длинных тонких ногах люди тоже игнорировали, словно бы не замечали — ослепли от паники? Привыкли? Их видел только свихнувшийся окончательно Кай? Никто не знал ответа, но никто и не ответил бы — Кай не хотел говорить с незнакомцами, а весь мир был ему сейчас незнакомец. Одна из теней наклонилась к нему, протянула тонкую коровью морду — тот его оттолкнул, неожиданно твёрдую и сухую, и побрёл дальше, поскальзываясь и утопая в снегу. Откуда-то издалека он мог отчётливо слышать звон колоколов.       «Вьётся-вьётся… В своё сердце вьётся…» — пел женский голос у него в ушах, но это не был голос Герды. Та женщина, что позвонила ему много дней назад, когда-то в другой жизни… Это была она, снова звонила ему, но его не было дома, и пришлось звонить не по телефону, а в мозг. Сейчас Кай понимал, что она, как и он сам, не любит новые технологии — они хрупкие и скользкие, они похожи на зеркала, а зеркала так легко бьются, так больно от их осколков… Она может звонить лишь по старому проводному телефону, она морозит гаджеты, чтобы те не работали, и это она отключила электричество, потому что ей страшно, она хочет темноты.       Он почти мог видеть её лицо — правда, почему-то только одним глазом. Расплывчатое и бесформенное, хуже, чем видел лицо Герды при их последнем разговоре. Бледная, худая женщина с глазами напуганного ребёнка. Она хватается когтями, как кошка на верхушке дерева, она боится упасть, попробуешь коснуться — расцарапает. Когда человек в отчаянии, он себя не контролирует, он сорвётся. Папа тогда сорвался, когда мамы не стало — ушёл из квартиры, нёс чушь о том, что она позвонила, по телефону позвонила, что она жива, и что он должен её забрать. Это было поздно вечером, а под утро бабушке принесли чёрную новость — папа умер, упал в беспамятстве с моста, проломил своим телом лёд, сковавший реку. По словам очевидцев — не прыгнул целенаправленно, а именно куда-то бежал и неловко поскользнулся, как-то совсем нелепо, словно толкнули, но никто не толкал, конечно, не было никого на мосту, только он. Вот она, чёрная новость. А вот, впереди — мост.       Тот самый мост, который Кай пересекал каждый день, пока ходил в школу, все одиннадцать лет. Тот самый мост, с которого когда-то упал папа. Каждый раз, подходя к этому мосту, Кай ощущал, как горло сжимает тонкая холодная кисть, и не понимал, почему — ведь он был совсем крошкой, когда не стало папы, он забыл чёрную новость, вытеснил из своего маленького мира, где оставались ещё бабушка, добрые соседи по лестничной клетке и их милая дочка Герда, которая, даже когда её родители продали квартиру и перебрались на дачу в Подмосковье, сняла удобно подвернувшуюся студию в соседнем доме, чтобы оставаться рядом.       Теперь она звала его из темноты, и, чтобы добежать, ему нужно было пересечь этот проклятый мост, посреди которого застыла тёмная фигура — силуэт, единственный из встретившихся Каю людей, кто не был занят кострами или грабежом. Ветер подул ему прямо в лицо, кольнув оба глаза чем-то болезненно-острым. Тереть глаза, когда ты в толстых варежках, было невыносимо, задубевшее лицо щипало от того, что к нему вновь прильнула кровь, но, когда Кай проморгался, он вдруг увидел силуэт куда чётче.       Высокая худая женщина помахала ему рукой, призывая подойти поближе. Кай не хотел идти, но знал заранее, что повинуется.       «Ну, здравствуй, Снежная Королева. Это ты тут всё звонишь, всё веешь? Тебе страшно? Тебя напугали люди со своими пластиковыми зеркалами? Они перестали читать сказки и знают тебя только по мультику от Диснея, где тебя и в помине не было, только какая-то принцесса Эльза? Обидно, понимаю… Я бы тоже обиделся. Но мне пора, понимаешь? Меня ждёт другая девушка. Жестоко, я знаю, но я никаких обещаний тебе не давал, кольца на пальце не вижу. Я вас не знаю, дамочка — может, вы вообще телефонная мошенница, будете выбивать из меня долги, или хотите зарабатывать криптовалюту через мой стационарный телефон? Смешно… Смешно…»       Кай не произносил этих слов, он едва ворочал спрятанными под тёплый шарф губами. Он просто шёл к ней навстречу. Возможно, когда-то примерно так же шёл к своей гибели его отец. ***       — Кай… Холодно… — ныл женский голос в ушах мужчины, пока он медленно продвигался вперёд. Он не чувствовал уже ни щёк, ни пальцев, и был почти уверен, что что-нибудь себе отморозил. Сколько сейчас градусов на дворе? -66? -666? Может, планета уже давным-давно замёрзла, и он сейчас заперт в стеклянном шаре, который кто-то всё трясёт и трясёт — и вьюга вьётся, вьётся, вьётся…       Страшная вьюга, эпицентр которой — вот эта тёмная фигура на мосту, до которой нужно как-то дойти. Там, за мостом, почти что рядом — школа. Там будет тепло, обязательно. Кай не знал, почему — просто так решил, чтобы было желание добираться, иначе пришлось бы поворачивать назад. Зачем он изначально подорвался идти в заброшенную школу, он уже не помнил.       «Ностальгия по светлому детству? Захотелось столовских блинчиков со сметаной?»       — Кай… Ну ведь холодно… Закрой окно… — опять простонала женщина, и Кая передёрнуло. Он уже где-то подобное слышал.       В последние дни дома, прежде, чем её увезли в больницу, мама постоянно жаловалась на холод и просила закрывать окна. Кай, совсем крошечный тогда, всё равно помнил эту мучительную жару; помнил запах больного и потного тела, запах человека, который уже давно не вставал с постели; помнил, как полез на подоконник, чтобы попытаться своими неловкими толстыми ручками открыть шпингалет и подышать немножко, и как бабушка, охнув, кинулась его снимать — естественно, детских силёнок бы не хватило на что-то подобное, но в памяти всё равно сохранилось строгое отцовское лицо, бледное, заросшее, с глубоко посаженными красными глазами. Отец был зол тогда — таким его Кай и запомнил, ведь это было последнее яркое воспоминание о нём. — Мама болеет, ей нельзя мёрзнуть! Ты зачем к окну полез?! Тебе маму не жалко?! Каю было жалко маму. И папу, и бабушку, когда принесли чёрную новость. Три чёрные новости, на самом деле: о маме, потом о папе, а в итоге и о бабушке, которая пережила и дочь, и зятя на два десятилетия. Теперь же чёрная новость охватила планету и морозила её, морозила.       Холодно.       Но Кай должен был двигаться дальше, даже если в голове крутились лишь воспоминания о прошлом, а настоящее словно бы так и запорошилось снегом, стало, как чистый лист.       Он не чувствовал, что идёт: он плыл, невесомый, лишённый тела. Тёмный силуэт женщины был всё ближе, всё чётче: худая, одетая в тонкий чёрный саван, босоногая — её кожа уже покрылась пятнами от обморожения, но та словно бы не ощущала боли. Подойдя ещё ближе, своими новыми, острыми глазами Кай разглядел, наконец, детали её лица, и у него перехватило дыхание — он знал это лицо, знал по старым фотографиям, по расплывчатым кадрам из детства.       — Мама? — спросил он, не издав ни звука обмороженными губами, но тут же понял, как глупо ошибся. Кто бы ни был перед ним, посреди моста, это была не мама — скорее, ледяная скульптура в её честь, или замёрзшее тело полярника, в которое вползло нечто иное, что жило раньше во льдах, но сейчас ему стало слишком тепло. Кольнувшая было сердце надежда обратилась в обиду, в гнев, в боль — да как так можно?! Как смела телефонная мошенница напялить на себя лицо мамы?! Ещё бы бабушкой прикинулась, или Гердой!       «Стойте… Кто такая Герда? Ладно, не важно…»       Кай дошёл уже до середины моста, неловко, чуть не падая. Оказывается, перетерпеть боль нетрудно: нужно просто перестать с ней бороться, впустить её в себя, принять, как горькое лекарство. Теперь он наслаждался тем, что каждое движение было одновременно болезненным и незаметным: он подозревал, что тело под такой температурной пыткой не доживёт до заброшенной школы, но он доберётся туда хотя бы бесплотным духом. В этом было смешное качество Кая: он был упрямой скотиной, хуже парнокопытного.       «Осёл ты… Или не осёл, а олень, который упёрся рогом и не сдвинется никуда. Смотри у меня, порцию ягеля урежу!»       «Не урежешь, разбойница, ты меня обожаешь. Я тебе муфточку подарил.»       «А я тебе кружку с тюленем Умкой!»       Откуда этот разговор? Когда он случился? С кем?       Возможно, мира и не было до сегодняшнего дня. Мир родился только что, вот прямо сейчас, на заснеженном мосту, когда Кай подошёл к своей матери, и та раскрыла руки для объятий, словно встречала сына с долгой прогулки.       Сердце свело, как он резкого укола сотней шприцов сразу, и жестокий маленький мальчик по имени Кай сделал ужасную вещь: схватил мать за плечи и, резко рванув вправо, столкнул её вниз с моста, развернулся и тяжело побрёл дальше.       Кое-что, видно, не рассчитала Королева, когда заморозила ему сердце: он не смог её полюбить так, как она того хотела. Чёрная новость означает, что пора отпустить то, что любишь, потому что его больше нет. Мамы не было, и Кай это понимал куда лучше, чем его отец когда-то. Теперь же, под неустанный бой колоколов, он двигался к старой школе, ощущая, что руки, которые коснулись плеч Королевы, никогда уже не смогут быть подвижны, как прежде, и его карьера дизайнера окончена — впрочем, он уже и не помнил, зачем когда-то хотел им стать.       Он просто шёл на зов кого-то, кто не был Королевой, но всё равно ждал его зачем-то. Шёл сквозь снег, боль и ощущение потери, сжимавшее грудь — жестокость собственного поступка ужасала его, и он даже не боялся теперь потерять от обморожения руки — заслужил. А вдруг это всё же галлюцинации? Вдруг он только что сбросил с моста человека, в котором ему померещилось всё, что угодно?       Возвращаться и проверять, что лежит под мостом, он, конечно, не станет. Такой холод… Москва и так наверняка полна сейчас трупов. Одним больше или одним меньше — не суть. Это воспоминание останется с ним до конца жизни (скорого ли?), но он пойдёт дальше, потому что жив, а живые — самый упрямый народ, бредут напролом. В сумке всё ещё лежит кружка (откуда она у него вообще), лежит ноутбук — а там все его проекты, дневник, неоконченная книга, которую он мечтал издать, но, видно, уже не судьба.       Если ему суждено достигнуть конца пути и сразу умереть, он умрёт, окружённый всем, что дарило ему в жизни комфорт. Лишь чего-то одного не хватает, чего-то, что он при всём желании не смог бы взять с собой — но он почему-то знал, что этот кусочек паззла к нему обязательно вернётся.       Возможно, это он его там всё зовёт и зовёт, перекрикивая звон колоколов. ***       Старая школа выросла из снега, как древние руины в каком-нибудь кино про ацтеков — так возвышается над несчастным, заплутавшим в джунглях странником храм забытых, но живых ещё богов. Кай любил эти фильмы, хоть и понимал, сколько в них художественного вымысла — вплоть до запихивания в джунгли народов, которые отродясь в подобных широтах не жили. Ну, зато там были приключения, борьба со стихией, настоящая дружба и счастливый финал — совсем как в мультиках, которые в детстве смотрели с Гердой.       Стоп, какая Герда? Что он вообще тут делает? Зачем стоит посреди лютой стужи, бьётся в закрытую дверь?       По ощущения, стало немного теплее — не сильно, но, если прислушаться к себе, то ощутимо. -52, наверное, уже не -666, что славно, очень славно — вот только дверь старой школы примёрзла, а руки в варежках не шевелились.       «Я, наверное, потерял пальцы… А может, и все кисти. Я их отморозил, когда столкнул с моста ту женщину, нацепившую лицо моей мамы. Но я не жалею».       В голову нет-нет да и стучался здравый смысл: а вдруг это была галлюцинация? А вдруг ты совершил убийство, столкнул невинного человека? Об этом ты подумал?       Да, подумал, но тела обычных людей не бывают такими невыносимо, адски-холодными, а глаза не колят тебя в самое сердце отравленным льдом. После краткой встречи с той женщиной Кай больше не чувствовал грусти от того, что ему суждено умереть в снегах, или радости от того, что дошёл до заброшенной школы, что вот-вот увидит того, кто звал его. Он ничего не чувствовал, хотя был на пороге гибели, как и вся Москва, как и весь мир. Из четырёх кубиков с известными буквами всё-таки сложилось слово «вечность» — и Кай застыл посреди неё, стучась в закрытую дверь.       Отчаяние сжирало его изнутри, не оставляя больше ничего — в какой-то момент он просто рухнул у двери, прямо в снег, зная, что обрекает себя на смерть. Его позвали, но не ответили. Ему ничего не оставили в этом мире, и где-то всё громче и громче звонили колокола — но тут рука его наткнулась на тепло, исходившее откуда-то сбоку. Он случайно потрогал сумку-почтальонку, и та была тёплой — почему? Накалился от какого-то внутреннего замыкания ноутбук? Они вообще так могут?       Не боясь уже ничего, Кай открыл сумку и вытащил из неё сначала ненужную уже аптечку, потом — термокружку с тюленёнком Умкой. Та была горячей, почти обжигающей — как? На таком-то холоде?       Кай не знал, но это и не было важно. Он, не чувствуя пальцев, отвинтил крышку и принялся заливать горячей жидкостью (водой, чаем, кофе, что там вообще было?) дверные петли и замок.       Что-то щёлкнуло, и Сим-Сим открылся.       Кай отворил дверь с огромным трудом — возможно, будь он ещё способен чувствовать боль, то не смог бы, но сейчас его тело жило на последних своих ресурсах, кинутых на этот странный путь. В тёмном здании было пусто, грязно и мусорно, и так же холодно, как и снаружи — но вот она, старая дверь в гардероб, почему-то резная, самая выбивающаяся из общего школьного настроения дверь, как из сказки. Проходить в неё каждое утро было приятнее всего, и даже жаль, что в последние, самые тёплые весенние дни в школу можно было ходить без куртки. А вот герб школы, нарисованный красой — интересно, они зарисовали им красную звезду и лик Ленина, когда СССР развалился? Так, вроде, в Прибалтике делали — но, наверное, нет, нарисовали на пустой стене. Когда Кай пошёл в первый класс, герб уже был, свежий и остро пахнущий краской — как и вся школа, тогда свеже-отремонтированная, гордая тем, что пережила самую лютость девяностых.       Интересно, а хоть одна школа переживёт то, что творится сейчас? Переживёт ли мир? Будут ли люди однажды праздновать победу над холодом, как тогда — над мрачными временами?       Кай не знал. Он брёл вперёд, игнорируя мушек в глазах. Он знал эти коридоры, эти полустёртые картинки на стенах, помнил, где столовая, где кабинет музыки. До боли в груди захотелось забежать в библиотеку — там же книги, его любимые, милые сердцу сказки.       Однако зов всё продолжал вибрировать в голове, призывая искать, бежать вниз, вверх, куда угодно, лишь бы найти ту, кто зовёт его.       Он вышел в ту часть школы, что была бесконечным винтом лестничных клеток — поднимаясь, можно было выйти на любой этаж, вплоть до четвёртого, где были только кабинет музыки, библиотека и школьный музей, вечно закрытый. Наверное, пора его открыть… Ну насколько сильны могут быть замки на дверях музея, чтобы не впустить снежного зомби, который больше ничего не чувствует?       Чем выше он хромал по лестнице, тем теплее становилось. Как в детской игре, помните? Холодно-тепло, тепло-холодно… Горячо. Так горячо, что обжигает руки.       Но жар исходит не из музея, и не из кабинета музыки. Из библиотеки.       Словно первоклашка, впервые пришедший взять что-то, помимо букваря, Кай открыл дверь, ощутив трепет в сердце — конечно, в пустом зале не было книг, а шкафы утопали в пыли, но это была она, тут всё ещё витал старый запах. Пройдя мимо стеллажей, Кай углубился туда, куда в детстве ходить боялся, а в старший классах не задумывался, перестал читать бумажные книги, ведь всё уже было в Интернете. «Литература для старшего школьного возраста; помощь выпускникам». Самый тёмный, дальний и мрачный коридор стеллажей. Тот, куда маленьким детям нельзя, а можно лишь тем, кто вот-вот попрощается с детством.       Где-то в самом дальнем конце Кай ясно разглядел тёмный женский силуэт.       «Это она… Она меня звала. Я её не знаю, но она меня звала».       В тёплой шубе и нелепой огромной шапке, наверняка неудобной. Из-под шапки выбиваются льняные светлые волосы, которые, он точно помнил, когда-то были заплетены в две тугие косички. В правой руке — сумка-переноска для животного, для кошки? Почему-то сразу решил, что для кошки. Сама женщина не оборачивалась, не шевелилась, словно была фигурой изо льда.       — Извините… Это вы меня звали? — спросил бесшумно Кай, у которого не двигались губы.       Ответил ему лишь колокольный звон, да звук, словно что-то скрипит, как механизм старых часов, и вот-вот повернётся.       Глаза обернувшейся женщины на знакомом до боли лице пронзили сердце тонкими осколками векового льда. ***       Женщина обернулась, и это не была его мать — хотя он, признаться, в какой-то момент уже начал этого ждать. Это была его ровесница, круглолицая, сероглазая, почему-то похожая на спелый яблочный пирог — он всегда задумывался раньше о пирожках, глядя, как краснеют её щёки на холоде. Вот только сейчас она была бледна, как полотно, а глаза её жалили, жгли, застыв среди покрытой фиолетово-синими пятнами и трещинами кожи — она была мертва, а ещё это она стояла на мосту, и это она звонила по телефону, и это от неё было холодно.       Она звала Кая чужим голосом, чтобы он точно пришёл.       — Здравствуй… — шептала женщина знакомым голосом, медленно, со скрипом приближаясь на шаг, на второй, задевая стеллажи переноской. — Мне холодно. За окном вьётся.       — Я знаю, — Кай не мог говорить, но знал, что это не нужно, его и так слышат. — Это конец?       — Это конец, — повторила женщина и рассмеялась, сухим холодным смехом, градом по оконному стеклу. — Я тебя дождалась. Ты меня не выкинешь больше.       — Не выкину, — признал Кай, беззвучно вздохнув. — Я не смогу ничего сделать Герде. Я её люблю.       — Вспомнил? — удивлённо вскинула бровь женщина, от чего кожа на её лице треснула вновь, обнажая чёрно-синий лёд под ней. — А почему тогда выкинул маму? Не любишь маму?       — Люблю… — у Кая опять закололо в груди. — Люблю, но отпустил. Пришла чёрная новость, понимаешь? Значит, надо отпустить. А Герду я не отпущу. Она живая, ждёт меня в соседнем доме, шлёт мне смешные видео в Телеграме и фотки Руськи. Руська, кстати, где? В переноске?       Снежная Королева не ответила, лишь улыбнулась ещё шире.       — Я могла и бабушку привести. И папу. Герда слишком тёплая, мне нехорошо… — пожаловалось существо в чужом теле.       — То тебе тепло не нравится, то холод! Определись уже, женщина! — не выдержал Кай.       В ответ ему лишь вновь прозвенели колокола — где-то на улице, где температура, наверное, перевалила за -500. Или -100. Какая разница, когда эта температура, которая точно убила уже всё живое? И из-за чего, из-за того, что этого захотела какая-то плаксивая воришка чужих лиц?       — Кто ты такая вообще? Ты что-то типа ведьмы? Или ты какой-то древний дух, и какая-нибудь стройка в Подмосковье потревожила останки твоего капища? Я не пойму просто, нахрена всем так страдать?! И при чём здесь я?!       Ответа вновь не последовало. Женщина приближалась, Кай не уходил — смешной человечек, к которому вот-вот подойдёт вплотную нечто древнее, исконное, то, что боялись увидеть в темноте его далёкие предки. В её неестественных движениях читалось то, что она не знала толком, как ходить в подобном теле — ей всё хотелось изогнуть его не так, как положено, ей было плохо и страшно, но она мучила себя зачем-то. Может, тепло человеческого тела для неё было терпимее, чем тепло, охватившее планету из-за этих пресловутых дырок в озоновом слое? Может, её мозг перегрели линии электропередач, радиосигналы и душнилы в Интернете?       Она двигалась так же, как-то, что видел Кай краем глаза в своей квартире, а лицо её было перекошено, как та мельком увиденная в ленте фотография. Она всё это время следила за ним, была рядом и всё знала. Её не выкинуть и не убить.       Она свеяла гнездо в глазах и в сердце, и на этом историю можно закончить.       — Красивый мальчик… Тёплый… Ты согреешь меня? Мы будем вместе?       — Ага… Да… Давай… — глупо ответил Кай, глядя в пустоту, сжав ладонь вокруг чего-то горячего. Это всё, что осталось у него в океане холода и приближении чужого лица — горячее чувство в умирающей ладони.       — Согрею… Щас как согрею…       Где-то в глубине пустых серых глаз Кай увидел знакомок отражение. Для него, уже отчаявшегося, это стало шоком — и, дай он себе хоть секунду, он бы точно себя успокоил, сказал, что померещилось, что всё неправда, что надежды нет, позволил бы поцелую смерти коснуться своих губ. Вот только он не дал себе этой секунды.       — На, согрейся, стерва! — оттолкнув от себя женщину, уже приготовившуюся обнять его, Кай швырнул ей в лицо термокружку. Как хорошо, что закрыл он её неплотно, пальцы не слушались! Остатки тёплой жидкости залили фигуру, и этого тепла — остаточного, почти что ушедшего — хватило, чтобы сделать Королеве, не способной вытерпеть, похоже, уже никакую перемену температур, ни холод, ни тепло, если не больно, то весьма неприятно. Она обиженно вскрикнула, взметнулась на своих странных негнущихся ногах — и тут Кай взял инициативу в свои руки, кинулся к растерянной Королеве и сам поцеловал её. Давно, на самом деле, стоило.       Кай не писал Герде валентинок и не кидал в общую коробку класса — говорил, что валентинки — это вообще глупость какая-то. На выпускном он с ней не танцевал — вообще ни с кем не танцевал, стоял у стены, пока не выдалась возможность уйти. Столько раз они гуляли вместе под звёздным небом, сидели в тени какого-нибудь маленького парка или в уютном кафе, болтали ночи на пролёт, и он всё не смел, не решался даже взять её за руку, хотя она хватала его смело ещё в детстве. Бабушка до последних дней жизни его корила — ну что ты Гердочку мучаешь? Ну когда уже в любви ей признаешься? Смотри, собака на сене, ты ей не хозяин — найдёт она кого-нибудь порешительнее, и будешь с носом! А Кай отшучивался и не признавался, и даже в тайне ждал, что появится этот загадочный «решительный», и можно будет вздохнуть спокойно, зная, что Герда в безопасности — и эти «решительные» иногда появлялись, но как-то быстро исчезали с горизонта, а сам Кай, единожды попробовав закрутить роман в университете, горько разочаровался и завязал с этим делом. «Вот ты вроде меня целуешь, а смотришь куда-то не на меня. У тебя есть другая, да?» Вот и как с этим спорить, или девушка была практически права?       Кай объяснял себе это тем, что не готов к ответственности — не богат, квартира чёрте какая, по ремонту плачет, детей в нынешней экономике заводить — вообще преступление, а если нет детей, то зачем штамп в паспорте? Зачем вообще встречаться, если и так всё хорошо?       «Не хорошо. Я бы всё отдал, лишь бы поцеловать её, как папа целует маму на том старом фото… Но тогда она будет в опасности. Меня нельзя любить слишком сильно, у меня кто-то всех подряд отнимает, за ними приходят чёрные новости. Лучше пусть будет так».       Теперь, когда Кай впивался губами в холодную бездну мёртвого лица, он мог думать лишь о том, сколько же всего между ними было, тёплого и настоящего. Может, и правда, не так нужны красивые признания, букеты роз, не нужны поцелуи и жаркие ночи? У них были разговоры по телефону и бесконечные переписки. У них были маленькие уютные кафе и ночные киносеансы. У них был котёнок, бесформенный пищащий комочек, подобранный у мусорки — они её отмыли, выкормили из пипетки, показали ветеринару и назвали Марусей, а потом сократили до Руси. У них была кружка с тюленёнком Умкой, а ещё он как-то раз назвал её разбойницей, а она его — оленем… Всё в мире не так, как кажется, и настоящее имя может быть сокрыто под сотней смешных и фальшивых, но настоящее имя — это не слово, это тепло твоего тела, твой неповторимый отпечаток на термокарте мира.       Сейчас он дарил всё своё тепло телу женщины, лишённому жизни, и жизнь в ней постепенно расцветала — это Герда вставала поутру, мятая и тёплая со сна, пыталась нашарить телефон в полумраке. Звонил Кай — как странно! Он ведь очень редко звонит! Случилось что?       «Алло, Герда, привет. Я тебя люблю. Давно хотел сказать. Прости, что всё молчал».       «Дурашка… Я и так всё знала».       Когда Кай наконец отстранился, ощущая на губах привкус меди, он увидел, как существо разлетается у него на глазах — как чешуйки с крыла мёртвой бабочки, слетали кусочки кожи, волосы, остатки глаз. На их месте раскрывалось, распускалось нечто новое — разбуженное тепло, принятый дар, годы заботы, тепла и просто нахождения рядом. На месте старых глаз, отравленных холодом, раскрылись новые — такие же тёплые, серые, живые, и от их взгляда Кай начал плакать, как маленький — слёзы почему-то жалили его щёки, будто были кислотой, а из-под век скользнуло что-то твёрдое и острое — скользнуло и разбилось. Сердце защемило так сильно, что он не выдержал — упал, держась за грудь, не увидел завершение перевоплощения Королевы. Когда он откроет глаза, всего этого уже не будет. ***       И правда — Кай проснулся не в библиотеке. Он не видел раньше этого помещения, пыльного пустого зала с огромным окном во всю стену — зато он точно много раз видел это румяное, как пирожок, лицо, что склонилось над ним сейчас.       — Герда… Где мы? — спросил Кай, удивившись тому, что ещё может говорить.       — Тут раньше был школьный музей, — улыбнулась девушка, и голос её звучал спокойно и немного устало. — Сейчас ничего нет, давно всё вынесли. Зато смотри, что за окном творится!       Она помогла ему встать — одетая в просторную белую шубу со вшитыми в мех кристаллами синего льда, которой он раньше ни разу у Герды не видел, она двигалась удивительно легко и свободно. В мехе шубы что-то шевельнулось, мелькнула и скрылась довольная кошачья морда — Руся каким-то образом залезла в шубу и теперь жила там, служа хозяйке верой и правдой. Это было не самое неожиданное или странное событие дня, и Кай не стал об этом слишком долго думать — ему и самому было интересно, что же там на окном.       Школу полностью окружила белая, ровная пустошь, куда не кинь взгляд.       — Знаешь, сколько градусов на улице? -110. Ага, я не вру. Я не знаю, пока, как это поправить… И где мы вообще, в Москве или уже нет. Может, когда стало слишком холодно, а потом сразу слишком жарко, что-то порвалось, и мы оказались в другой Москве? Мы здесь уже три дня, а я всё ещё не видела ни одного человека.       — Три дня? — Кай был искренне поражён. — Я же на секунду отключился!       — Тебе нужен был отдых, — просто ответила Герда. — Всем он иногда нужен. Вот я, например, однажды совершенно перестала спать из-за этой ужасной жары, не давала себе отдыху, и в итоге, кажется, сошла с ума. А может, время моё подошло. Это была другая я… Не так, что училась с тобой в одной школе и жила в соседней квартире. Нас теперь двое… Мы даже не один человек, мы стали чем-то другим. Она хотела быть мной, но в итоге… Я стала ею. Странно, правда?       — Странно, — кивнул Кай, беря девушку за руку — на нём не было варежек, и на непослушных кистях рук остались следы обморожения, но рука Герды была тёплой, и ему было хорошо. — Но это же всё ещё ты, правда?       — Кто же ещё? Я, конечно! — звонко рассмеялась Герда, и в её голосе звенели колокольчики. — Мне кажется, мы всегда с ней были одним и тем же, просто я об этом почему-то забыла и родилась человеком. Вот такая вот я рассеянная! И у неё под конец жизни не осталось ничего, кроме мыслей, которые долетали из моей головы, а они все были о тебе… Вот и она тоже на тебе помешалась. Так что это из-за меня ты здесь, извини.       — Герда, ну что ты, — Кай привлёк её ближе к себе, поражаясь исходившему от неё теплу. — Ты позвала — я пришёл. Я бы позвал — ты бы пришла. У нас просто так заведено.       — Это потому что мы друг друга любим. — кивнула Герда, — Так что вдвоём нам тут скучно не будет. Я пока не разобралась, что вообще с этим всем делать… Знаний много, но они все думаются мыслями не на нашем языке. Чёрт ногу сломит, короче, лучше бы я снова Виндоуз пиратский на мамин ноутбук ставила, мы там часа за три разобрались. Ну ничего, я разберусь… Кто, если не я теперь? Как-нибудь оттаем!       — Я могу помочь, разбойница? Или без меня ограбишь богатых и одаришь бедных? — не к месту пошутил Кай, вообще уже не заморачиваясь.       — Помоги, конечно! — ответила та с улыбкой, увлекая его от окна. — Мне всегда думается лучше, когда я двигаюсь. У нас такой зал! Давай танцевать!       И Кай, очнувшийся после трёхдневного сна, обмороженный в нескольких местах и едва стоящий на ногах, закружил в танце Снежную Королеву, которую звали Герда — и в такт из движениям пело множество маленьких колокольчиков.