Глава 1 Удача презирает трусов

      «Парят снежинки       Густою пеленою.       Зимний орнамент». Пятый год эпохи Тайсё , зима. День «сэнсё» (26-ое декабря).       [Track 1] Некоторые люди невыразимо похожи на беззаботных птиц, которые парят себе в необозримой вышине, не подозревая, что им предначертано сломать крылья. А тот, кто по божьему замыслу рожден бескрылым, с пеленок тоскует по облачным перинам далекого небосвода, откуда все внизу, независимо от статуса и достатка, кажутся ничтожными махонькими муравьишками, в чьи невзрачные душонки не заложили глубокого смысла.       Людишки на протяжении веков искали пристанища, будь то сырая пещерка в горах или целое поместье с прислугой. Когда любопытное дитя обретало способность ходить, оно отправлялось на поиск ответов с твердым намерением к завершению путешествия обрести себя и свое предназначение. Странники блуждали в тумане неизвестности, пока не познают собственное «я» или утратят его навсегда. Порхали с места на место, как незатейливые снежинки.       — Вот же дубак… Не декабрь, а адище… — сетовал на неприветливую погоду красный до ушей парнишка.       Капризное солнце упрямо отвергало Китиро вплоть до заката, а к вечеру назойливый снег облепил его с головы до пят. При нынешних условиях он бы сам растолкал вереницы грешников в очереди на наказание и с охотой поварился в кипятке Дзигоку — с натяжкой, но курорт. Всяко лучше, чем от безнадеги согнуться в три погибели и сгинуть под толщей сугроба… Юноша чертыхался, стучал зубами и корил себя за то, что утренние предостережения бабули не слушал (пожилая дама также причитала, что без должной осанки лентяй ничем не отличается от заржавевшего рыболовного крючка). Притворился взрослым-независимым и по итогу допрыгался. Растирание ладоней в сочетании с объятиями боле не грели продрогшее существо. Унылый мерзляк лелеял мечты о сокровенной пиале супа или, на худой конец, горчащего чая. Эх, сейчас бы в плед завернуться и ослабнуть в комнатной теплыни, а не вот это вот все… От одной только мысли в груди разливался фантомный жар, на языке собирались слюнки, а в глазах стояли предательские слезинки. Жаль только, до обыденных мирских наслаждений еще надо было доползти: непослушные пальцы коченели, стекла очков запотевали, а каменные ступни вязли в зимней трясине.       С наступлением сумерек лукавая природа просеивала снежную муку через незримое сито и дразнила наивный народ, ехидно припорашивая непокрытые головы и засыпая колких крошек за шиворот. Мстительная злодейка не отказывала себе в удовольствии подпортить прическу чьей-то беспечной жене, в спешке оставившей у зеркала шляпку. Ее неизменный подельник, гнусный ветер, нередко крал уборы дотошных модниц, в придачу вероломно задирая глупышкам юбки.       — А ты че хотел? Давным-давно снег на дворе выпал, а он только от спячки очухался, увалень лохматый!.. У тебя, вон, того гляди из соплей сосулька вырастит и вместе с носом отвалится!       Тосиюки жестко подтрунивал над бедолагой и нарочно щипал слепого котенка за кончик мокрого носа, а тот, беспомощно щупая пустоту, в ответ растянуто гнусавил: «Ну Тхоси-и-и!.. Вехни очочки! Ухонишь же, как тохда!.. Меня из-за тебя потом обаа-тян наругает!». Десять лет прошло, но бунтарская искорка неисправимого сорванца не угасла — вспыхнула стократ ярче. Зазорно над страданиями ближнего потешаться, но закадычным друзьям законы не писаны — они свои на ходу сочиняют и в ус не дуют.       — Все равно ты ничегошеньки в них не видишь!.. — хихикал верткий остряк.       Не вмешайся «хвостик» компании, вредина глумился бы и дальше. Благо, Кадзуми весьма прозорливо выхватил собственность Оцуки из скольких ручонок шутника, когда тот споткнулся и шлепнулся на мягкое (его розыгрыши погубили множество хрупких предметов). На совесть протерев мутные стеклышки рукавом коричневого хаори , «зануда» великодушно вернул их владельцу зрение. Разводить докучливые тирады не стал — с несказанным облегчением выдохнул, сравни отцу двойни, в одиночку разнявшему непоседливую мелюзгу. Они же друг на дружку зла не держали — так, баловались чуток. Как-никак закоренелая традиция.       На свете мало поводов для радости, поэтому Кадзуми черпал ее из мелочей. Он и впрямь выделялся среди ровесников. Не лицом или ростом, а, скорее, кротким поведением: терпеливо сносил шалости товарищей с непринужденной улыбкой, осторожно возвращая парочку на путь истинный, если ситуация грозила выйти из-под контроля, и повышал голос исключительно в пределах дозволенного.       Скромный тихоня обычно не вклинивался в приятельские диалоги, а иногда — нечаянно отставал от дуэта. Не от рассеянности — по велению непостижимых чар. Подросток замирал с трепетом в груди, когда звездная ночь укрывала улочки одеялом тьмы. Жители массово возвращались со смены, толпились в очередях за продуктами или мчались восвояси, когда как их прелестные дочурки сбегали со двора на тайные свидания. Всюду зажигались огоньки фонарей, а неприметный днем городок заливался звонким смехом и просыпался теперь уже по-настоящему.       Это не Токио. До столицы идти и идти, но и деревенской глушью городишко не назовешь — пространство по всем канонам цивилизации пронизывали телеграфные сети. Жизнь бурлила, как водица в раскаленном котле. Огромным спросом пользовались магазинчики, трактиры и баньки. Процветал семейный бизнес. Предприимчивые наследники приучались к ведению хозяйства с пеленок: например, по дороге Кадзуми не раз попадались «горбатые» детишки с фуросики на спине. Груженные поклажей пострелята бойко семенили за родительницами и дельцами-папашами. И Миякэ некогда таковым был: работая до седьмого пота, с надрывом волок битком набитые мешки риса от рынка до кухоньки в душной хате. Полномочия полноправного кормильца мальчонка перенял к девяти годкам, чем рано овдовевшая хранительница очага отнюдь не возгордилась. Они едва сводили концы с концами. Когда Кадзуми возмужал, положение поправилось незначительно.       [Track 2] Втянув ноздрями бодрящий соленый воздух, паренек по-детски чихнул, поморщился от жгучей морозной рези, без колебаний размотал шерстяной шарфик и обернул вокруг шеи озябшего приятеля. Последний еле языком ворочал, а ноги — переставлял с тяжким пыхтением, ровно их заковали в тесные кандалы и намертво пригвоздили к стылой почве.       — Вот, возьми, холодно ведь… — робко пробормотал обеспокоенный друг, придержав дрожащее плечо.       Шарф достался Кадзуми по воле покойной бабушки. От неказистой серой тряпицы, вобравшей в себя лилейный запах предыдущих носителей, веяло необъяснимым уютом. Разум манило обратно в родимый дом, где за обеденным столом в окружении щедрых кушаний ждала любящая внука старушка.       — Добродетель!.. Однажды я обязательно воздвигну храм в твою честь, клянусь!..       Оцука плаксиво пал ниц — зардевшийся спаситель еле поднял ревностного почитателя с колен, а неумный болтун все обещался найти способ поведать миру о незыблемом милосердии Кадзу-куна . Чуть к земле не примерз, несчастный…       — Кстати о храмах… Колись, Кадзуми, как там делишки сердечные? С кем молиться богам пойдешь, а, недотрога? А? А?!       Тоси хитро тыкал в немногословного молодого человека локтем, пытаясь прорваться сквозь толстую скорлупу смущения хотя бы на йоту. В округе за Кадзуми прочно закрепилась репутация безотказного помощника, но стеснение и преданность долгу порой вставляли палки в колеса его личной жизни. Да, случалось, даже общался с девицами, если те по наказу маменек приносили в мастерскую разбитую вдребезги посуду. Разговоры, в противоположность осколкам, клеились худо-бедно, поэтому ненавязчивый ремесленник молча возился под тусклым светом лампы, пока подосланные дочери оберегали для него тишину, наблюдая из-за спины и сонно зевая в ладошку… Плату с посетительниц бескорыстный мастер не требовал, а с порученной вещицей боролся до победного. Злопыхатели не без зависти сплетничали, как тот умудрялся не терять голову в плену девичьих ароматов и почему предпочитал драгоценной женской ласке никчемные фарфоровые блюдца, по которым плакали помойки… Кадзуми всецело отдавался недооцененному делу. Умелец не грезил об ореоле славы или о баснословных деньгах — лишь оказывался рядом в момент чьей-то нужды, чтобы подсобить.       — А ты уже кого-то пригласил?       — Я-то? Так, Мана не сможет: уезжает гостить к тете в Камакуру . Судзу не пойдет: опять у нее дядя захворал — как ни позову ее, у него, если не нога сломается, то спина застудится! И с Цубаки-тян не складывается: из-за мигрени с футона не встает.       — По-моему, они просто ищут повод его отшить!..       — Оцу-кун, нельзя так говорить!.. — Не то чтобы Кадзуми что-то отрицал… — А я решил, что встречу праздник с матерью, но вы повеселитесь на мою долю, обещаете?       Про «праздник» — это он, конечно, лихо загнул. За стиркой, глажкой, уборкой и кашеварней имя родимое не позабыть бы — какие там пирушки! Кадзуми готов поручиться, что всю пыль искоренил, а его мать — брезгливая ведьма — хоть тресни, достает откуда-то новую! Доходяга воюет с треклятой пылюкой по три раза в день (судя по всему, в качестве альтернативы завтраку, обеду и ужину). Его матушка жалуется, что, мол, аллергия у нее, поэтому полы нужно скоблить до блеска, чтоб она на отражение свое в них любоваться могла. Ох, может, хоть в этом году Миякэ выкроит полчасика на диковинные фейерверки. Тоси-кун рассказывал, что во время них в небе будто взрываются большущие банки краски всех мастей и размеров. Везучий Хиросэ человек: гуляет, когда вздумается, и никто ему не указ.       [Track 3] — М-да уж… Впрочем, как и всегда. Уверен, что ты «решил»? Опять собираешься безвылазно драить чистые полы и давиться остывшей гречневой лапшой?       Его предсказуемые оправдания Тосиюки знал наизусть: Кадзуми рад бы, но занят… точнее, ему расписали километровый список «занятий» до следующей весны. Как он со своей тираншей дышать не разучился… Потому Кадзу такой бледный? На его фоне труп за живчика сойдет!       — Неправда!.. М-матушка очень вкусно готовит!.. В-век бы кушал!..       — Глядя на то, с какой физиономией ты ее стряпню нахваливаешь, верится с трудом… — Приятели брезгливо скривились похлеще горе-защитника.       Быть настолько неприхотливым — сущее преступление. Вообразишь его муки — желудок в несколько тугих узлов скручивало. Душа так и просилась на исцеление в ближайшую харчевню — обитель душистых пряностей, где горести тонули в наваристом потоке мясного бульона.       — Может, пока мы в полном составе, на дорожку якисобы навернем?.. — резонно предложил завсегдатай забегаловок с бездной заместо желудка.       — Идите без меня.       Кадзуми неустанно откладывал на добротный подарок. Время иссякало, поэтому ответственный сын затягивал поясок, избегая ненужных трат. Ничего-ничего: потом-то наестся до отвала.       — А тут на углу свинину с рисом подают — пальчики оближешь!.. Эх, неделю туда не захаживал… Не хочешь, Кадзу-кун? Если ты не сторонник шумных сборищ, то можем перекусить за прилавком ятая . Держу пари, хотя бы одна тележка нам на пути попадется! Как насчет сируко ? За обе щеки его уплетаю! Рекомендую начать с него: если фасоли будет мало, то рисовых лепешек тебе точно за глаза хватит! Чуть не забыл про одэн ! Сейчас самое оно! Тебе больше по душе редька или вареные яйца? Я предпочитаю все вместе!       Тоси на заднем плане только руками разводить успевал да за голову хвататься.       — Оцу, хорош его соблазнять!.. У парня щас слюнки рекой потекут! Слышь, ненасытная утроба, ты это, не дразни — смотреть больно!.. Поумерь аппетиты — сам практически в форме булочки! Еще чуть-чуть — застрянешь где-нибудь!       Обжоре в воспитательных целях настучали по темечку, чтобы поменьше сыпал соль на открытую рану: Кадзу, не ровен час, совсем без щек останется с этими сумасшедшими голодовками.       — По-прежнему копишь?.. — поинтересовался у доходяги заступник. — Сдвиги есть?       — Утварь чиню потихоньку. С заказами неважно…       Кадзуми уповал не предновогоднюю суету — толпа действовала предсказуемо: бесцеремонные мужья ломились в лавку и брались за первую попавшуюся вазу, а их щепетильные супруги, напротив, придирчиво вертели каждое изделие, будто кандидатку в невестки. Особы до того увлекались, что норовили проверить товар на прочность — юный торговец кидался женушкам в ножки и в мгновении от половиц чудом ловил свои детища, не горя желанием расстаться с ними раньше покупки.       [Track 4] — Хм, а знаешь, у меня годная мыслишка назрела… Айда к бакуто ? Они кочуют по стране и частенько оседают в чайных. Как пить дать наткнемся на кого-нибудь!       — Сомневаюсь, что азартные игры — хорошая затея… — не разделив восторга, замялся приглашенный.       — Ты был прав насчет его, Китиро: как есть святой. Спорим, ему на небесах местечко припасено? Где энтузиазм, Кадзу? Здесь главное — настрой! Удача презирает трусов. Не хочу хвастаться, но я в их число не вхожу!       Черноволосый сорвиголова возбужденно взъерошил макушку, которую явно не добрили: наконец добравшись до верхушки колючих дебрей, вымотанный парикмахер попросту сдался и проклял выбранную профессию.       Когда у Тоси загорались глазенки, бесполезно было взывать мальчишку к здравому смыслу: гордо смотрящий вперед нахал не шибко отличался дальновидностью…       — Тё-Хан проще пареной репы! Правила до смешного примитивные и вытекают из названия. Короче, мужик трясет бамбуковую чашу с костями, а наша задача плевая — угадать, че выпадет в сумме: «чет» или «нечет», — заложив руки за голову, объяснял бывалый, польщенный пристальным вниманием неопытных слушателей.       — Интуиция?.. — рассуждал вслух Кадзуми, почесывая подбородок. — Как-то оно… смутно. А если не…       — Эй, отставить «не»! Если с чуйкой порядок, то зря волнуешься. И не заметишь, как разбогатеешь! Я слыхал, везунчики на ставках зарабатывают гораздо больше, чем тебе удастся поиметь с сотни горшков!       Сумасбродства ему не занимать… Всем бы его самодовольство. Хотя, не стоит… Это опасно для здоровья.       Кадзуми сокрушался: сроки поджимали, а монет не прибавлялось. Ради матери можно разок и поступиться принципами, верно?.. Никто же не заставит его участвовать. Одним глазком глянет и уйдет… Когда еще он вырвется на прогулку с друзьями? Недаром говорят: лягушка в колодце ничего об океане не знает . Вот и Миякэ застрял у себя в колодце: вечно торчит в четырех стенах, света белого не видит — малюсенькая разминочка ему не повредит. Нельзя упускать ниспосланные судьбой шансы.       [Track 5] Тосиюки, не намеренный плутать кругами до рассвета, направился за советом к авторитетному лицу — пожилому кутиле Ясуо из соседнего двора, который по расписанию прохлаждался на лавке подле палисадника, горбясь от усталости. Гостей седобородый не жаловал, а в особо надоедливых не чурался метнуть осушенной до дна флягой: когда на складе отпахал, попусту трещать мо́чи нет. Тоси навестил розовоносого достаточно удачно — бросаться покуда было нечем.       Старый брюзга толком не пригубил горлянку, как к нему подлетела эта неугомонная «заноза в заднице».       — Брысь, попрошайка, пить не дам!.. Там две капли — и они мои!.. — хрипло гаркнул старик, накренившись назад.       — Дед, а, дед!.. — заладил бесеныш излюбленную с малолетства песню. — У тебя есть на примете знакомые бакуто?! Я хочу поиграть!..       Попробуй отвертеться, когда тебя настойчиво буравят взглядом и давят на твое без того ноющее колено сандалией… Это Тоси еще вымахал — на шею не сел.       Исикава не был ему родней. Тоси пристал к мужчине еще пятилеткой и не отлип по сей день. По мере взросления мальчуган придерживался детских привычек: по-свойски кликал ворчуна «дедой», самодельными комочками онигири угощал — на каком-то подсознательном уровне признал безобидным. Дебошир его за это журил, но понарошку, всерьез не гнал: собственным ребятенком обзавестись не удалось — прикипел к чужому. Малявкой Тоси не доставал старикашке до колена, а теперь сравнялись. Что ж у мальца за семейка такая, раз он за прожженным гулякой увязался?.. Едва ли порядочная мамочка Тосиюки восхитилась бы такому знакомству…       Наполовину трезвый старик щурился, цепляясь за остатки здравомыслия. Поняв, что хулиганье пришло не побираться, Ясуо сменил гнев на отдаленное подобие милости.       — Ишь ты! Малы́е вы еще в игры такие соваться! — приличия ради предостерег матерый пройдоха.       Все средства, пережившие затяжной запой, неизбежно просачивались через его куцые пальцы и обогащали игорные дома.       Ноздри Хиросэ сердито раздулись. Случайно или абсолютно сознательно прохвост топнул по несчастной стариковской коленке, вырвав из седого волка утробный вой.       — Кончай из себя праведного гуся строить! Я-то знаю, из какого ты теста, старпер!       Заслужив от Кадзуми осуждающего тумака по затылку, грубиян прикусил губу. Хиросэ если и замечал у приятеля тень недовольства, то на краткий миг. Бывало — и вовсе не успевал отследить, как меняется выражение этого беззлобного лица. Временами Тосиюки его побаивался… Кадзу то добряк добряком, то зарядит исподтишка, чтоб неповадно было. На чьей он стороне вообще?!       — Тц, вот же гаденыш мелкий! Был бы моложе, выпорол бы тебя до потери сознания! Уши прочисть и слушай: в паре кварталов отсюда здание с синим норэном стоит. Как пройдете, позовите Кацуми и скажите ей, что вам скучно. Она вас проводит. Удачи… она там понадобится.       Напоследок Исикава оскалился: то ли обиду затаил, то ли своеобразно пошутил. В каждой шутке, как известно, есть своя доля правды.       [Track 6] В противовес более зажиточному дружку, Кадзуми и Тосиюки хвалиться было особо нечем: убранство в их обветшалых домишках было скудным и включало лишь самое необходимое — никаких излишеств и расточительств. Консервативные матери даже одевали отпрысков старомодно, дескать, нечего им щеголять да на запад с разинутым ртом оглядываться. Чадам только и оставалось ахать вслед прогрессивной молодежи в нарядных фраках.       — Вот это махина… Наши сложи — все равно уступят. Сколько ж тут комнат? Там внутри небось всех горожан и их дальних родственников поселить можно!       Первый рубеж остановил группу на входе. Амбал ввиду широких габаритов не протиснулся бы в дверной проем, поэтому, шепотом предположил Хиросэ, плечистую гориллу и приставили на пост охраны снаружи. Бровастый верзила зыркнул на кучку молокососов и смачно сплюнул. Во мраке истукан с истерзанными шрамами ручищами и сая с коротким кинжалом танто под брюхом внушал безоружным справедливые опасения.       — Куда намылились, сопляки? — рыкнул твердолобый.       Кадзуми по сравнению с ним был щуплой тростинкой, чья нищенская одежонка колыхалась на тощем тельце, как на тщедушном пугале в ненастный день. Миякэ стиснул пальцы в кулачки, стараясь не выказывать смятения.       — Господин, мы ищем некую Кацуми-сан … Вы нам не… — юноша запнулся.       Гогочущий щербатый рот оросил юношу ощутимыми слюнявыми брызгами. Кадзуми безмолвно переждал эту пахучую морось, в то время как Хиросэ буквально прожег громилу насквозь.       — Гха-ха-ха! Как-как ты там вякнул?! «Господин»! Вас мамаши за прогул уроков не отшлепают? Девок охмурять — это вам не снеговика лепить! У нас желторотых юнцов не обслуживают! Валите, пока косточки целы!       — За языком следи, обезьяна патлатая!.. — осадил Тосиюки, в мгновение ока нажив себе врага.       Переросток смел бы бунтаря одним махом, но ограничился прихватом за непокорные волосенки.       — Писклявая обезьянка…       Мимолетное телодвижение — Тоси кряхтел бы в снегу, корчась в предсмертной агонии.       — Он не хотел Вас оскорбить! На данный момент нам очень нужна Ваша помощь! Вы ведь здешний и все про всех знаете? — Кадзуми отчаянно забалтывал великана, лишь бы Хиросэ за убийственную прямолинейность по-всамделишному не свернули шею.       — Я тут каждую букашку в рожу помню… А Кацуми-сама сама по себе видная — мимо нее захочешь — не проскочишь.       Он перед ней пресмыкался. Какая бы погонь не вылетала из его противных уст, покровительницу она не задевала. Силач сжалился и над видом трясучих щенков.       — Че, зенки заблестели? Двадцать иен на бочку — и хоть до посинения забавляйтесь! Политика у нас такая!       Что-то подсказывало им, что «политика» — единственное заумное словцо, которым овладел хамоватый неуч.       — Ладно, оборванцы, сегодня я добрый. Семь иен. С носа.       — Да он издевается… Вымогатель…       По ту сторону занавески, словно весенний бутон, перед ними во всем своем великолепии расцвел мир порока — врата в иное измерение. Подолгу затягиваясь, местные девы пускали из трубок клубки дыма, а представители их публики поглощали терпкие напитки и наперебой пересказывали друг другу анекдоты или курьезные истории. Клиенты прыскали, кто-то пускался в неумелый пляс под аккомпанемент струн. Музыка не утихала ни на минуту. Изгибы тел, безусловно, будоражили не искушенные умы, но один безразличный к окружению мальчишка даже в переливчатые мелодии сямисэна не вслушивался. Он бесцельно слонялся по помещению между рядами клиентов, подобно мятежному призраку. Уголки сухих губ нервно подрагивали. Сиплый смех, шелест подчеркнуто ярких нарядов и чоканье опустошенных сакадзуки о стол били по барабанным перепонкам, причиняя юноше щемящую боль. От атмосферы дурмана виски́ щекотала испарина. Переплетение сладкой камелии и кислой сливы неприятным образом сводило его с ума. Ему стало плохо. Резко все закружилось. Кадзуми привалился к деревянной раме, чтобы отдышаться. Взъерошенный и отчего-то напуганный. Кадзуми ни за что бы не подумал, что алкоголь способен принести кому-то счастье, когда сам хлебнул из-за него горючих слез. Детство Миякэ безжалостно утопили в реке сакэ . Одних выпивка делала озорными хохмачами, вторых — сговорчивее, а третий, глотнув запретного пойла, прощался с трезвым рассудком и дичал… Озверевший хищник творил бесчинства: швырял все, что не приколочено; сыпал грязной бранью, а гнев вымещал на том, кто не окреп достаточно, чтобы дать отпор. Если сверстники рассказывали, как играли в салки или часами баловались со скакалкой и кэндамой , то Кадзуми в нежном возрасте закрывался в шкафу для постельного белья. Потирая побитые щечки, ребенок не покидал укрытие до тех пор, пока в родительской спальне не прекратятся свары. Теперь уже юноша в упор не помнил, чтобы хоть раз слышал, как хохочет пьяный отец.       Очнулся скиталец от дружеского прикосновения.       — Кадзу, ты в порядке?.. На тебе лица нет.       — Да… Я… Все нормально.       — Не тормози, приятель.       Миякэ за локоть дернул Тоси. И он бесконечно признателен другу за то, что тот выудил его из омута ненавистного прошлого. Зоркие черные глаза Хиросэ шустро оценили дам в цветастых одеяниях и выделили ту, что стояла на расстоянии, циклично обводя помещение бдительным взглядом. Пожалуй, единственная, кто не обхаживал поддатых мужчин. Бесспорно, владелица заведения.       — Йо, Кацу-тян !.. Э, че за дела?! — возмутился горлодер.       Кадзуми шикнул на него и покачал головой: это неуважение. Нельзя же с наскоку. Парень миновал балагурские сборища собутыльников и вежливо обратился к незнакомке:       — Простите за беспокойство, это Вы — Кацуми-сан?       [Track 7] У нее даже мускул не дрогнул. Госпожа лишь незаметно склонилась набок, дав понять, что внимает просьбе, а золотистые бубенцы, подвязанные к игловидной шпильке на ее шиньоне, звякнули друг о друга. Два смоляных локона обрамляли точеные скулы и змейками спадали на перетянутую поясом грудь. Обоняние трепетно ласкали приглушенные лиственные нотки. Нерушимое спокойствие женщины воистину приковывало внимание.       — Вот как… Раз Вы пересекли порог, выходит, малыш Сабуро Вас пощадил. Теперь мой долг утолить Ваше любопытство, достопочтенные гости… Чего изволите просить? Яств, любви или увеселений?       Тосиюки вылупился и возмущенно зашептал Китиро на ухо. «Малыш»?! В нем метра два, не меньше! Это ж додуматься надо — обозвать будущего безмозглого бугая «умным»! Да уж, не оправдались ожидания его мамки…       — Признательны за гостеприимный прием, но мы не голодны. Просто заскучали немного.       — К-как так «не голодны»?!       — К-кадзу, жестоко!.. — поддержал негодование Хиросэ, который, к прискорбию, приметил себе спутницу, кокетливо прячущую личико за складками веера…       Никаких спесивых вихляний и прикосновений. Вот это профессионализм… Или все настолько паршиво, что ничего постороннего не затесалось в его невинные мысли.       — Прошу за мной, достопочтенные господа…       Хозяйка вывела новеньких в длинный коридор, усеянный потолочными подвесами с бумажными светилами. Неспешное шествие чинно уплывало прочь от посторонних взоров. Под мальчишечьими дзори скрипели ступени, но изящная поступь Кацуми хранила бесшумность. Пионовый подол слоистого кимоно с шелестом плыл вверх по лесенке вслед за своей невесомой богиней, грациозно качающей бедрами.       [Track 8] Сопровождающая замерла у сёдзи , а ее неловкие попутчики выпрямились, как убогие заборные жерди. Кацуми сдвинула перегородку и жестом пригласила компаньонов в номер, по площади уступающий роскошному залу на нижнем этаже. В центре квадрата, устланного соломенными циновками, в кольце подушек стоял приземистый кедровый столик. Подростки примостились полукругом. Главенствующее положение занял Тоси. Кадзуми и Китиро пришли в качестве зрителей и вовлекаться в процесс не планировали. Хиросэ возбужденно ерзал: не терпелось глянуть на морду противника. Дилером и не пахло. Белоликая госпожа принесла на подносе цилиндрическую чашу с кубиками на донышке. Облаченная в дорогие шелка фигурка с поклоном отстранилась к живописным ширмам, предоставляя гостям возможность полюбоваться собой подольше. Во истину: перед ними предстало произведение искусства, позади которого блекли все гравюры и картины, вместе взятые.       К всеобщему удивлению, она подозвала Кадзуми с просьбой приспустить ей рукава.       «Р-раздевается?!» — лихорадочно сглотнул Тоси.       — А мы точно дверью не ошиблись?.. — скептически пробубнил Оцука, придержав оправу.       Здешнее освещение будто бы намеренно задумали приглушенным, интимным. Немудрено стушеваться. Первым из ступора вышел Миякэ — сказалась специфика его отношения к девушкам. Ладно бы тот побагровел, развел ручками и сгорел себе со стыда! Кадзуми бровью не повел! Парень, вопреки сомнительному желанию, подступился к барышне и молча взялся за хвостик нефритового шнурка поверх оби , будто так и надо — руку помощи протянуть. Неужто Кадзу похитили и подменили на близнецовую марионетку?!       «Р-раздевает?!».       Из-за непринятия ситуации Хиросэ оказался на грани обморока.