Прямо к цели (руки на груди)

Настойчивость (Perseverance) существительное 1. Непоколебимая решимость достичь цели, иногда приводящая к пренебрежению другими приоритетами или безрассудному поведению. — Вау, — ухмыляется Джисон. Его взгляд скользит по каждому участнику. — Мы хорошо выглядим. Он прав. Сынмин не будет этого отрицать. — Правда?! — визжит Хёнджин в своей типичной манере. — У Чан-хёна нижняя часть рубашки не заправлена, у Ликса сексуальный образ с ремнём, а у Минни просто безумное соотношение плеч к талии. Стилист действительно превзошла саму себя. Сынмин смотрит на себя в зеркало и не может сдержать улыбку. Чёрный кожаный корсет с металлическими стразами. Он слегка поворачивает корпус, чтобы увидеть спину, и замечает, что шнуровка сзади толстая и аккуратно заканчивается довольно сложным, но красивым бантом. Это потрясающе и идеально сочетается с его рубашкой. Это даже не говоря о самой форме. Корсет тянется чуть ниже груди и доходит до талии. Он предполагает, что его обычно квадратные плечи этому не способствуют. Стилист так хорошо подобрал его, что пропорции выглядят, как сказал Хёнджин, безумно. Нечеловеческий. Фанатам это понравится. — Они сойдут с ума, — неосознанно соглашается Чанбин, поправляя свои сетчатые перчатки. — Говорю вам, это войдёт в учебники истории. Совсем не редкость видеть участников такими взволнованными. Они любят выступать, и Сынмин тоже. И всё же в воздухе витает что-то другое. Или, может быть, чего-то не хватает. Не хватает нервозности. Не хватает привычного беспокойства. Сынмин считает, что это правда: чем лучше ты выглядишь, тем увереннее себя чувствуешь. От их воодушевления воздух буквально раскаляется. Сынмин чувствует, как они тяжело дышат, как у них бурлит кровь и как их сердца трепещут в предвкушении, а они ещё даже не вышли на сцену. У него кружится голова. Ему кажется, что его вот-вот стошнит. Можно ли дойти до такого уровня возбуждения? Хёнджин похож на греческого бога(демона), у Минхо на лице приклеены очки, и это почему-то делает его в десять раз сексуальнее, чем обычно, а Сынмин понятия не имеет, что они сделали с макияжем глаз Инни, но это работает. Это работает. — Ну что, ребята, — улыбается Чан, и они встают в круг, положив руки друг другу на плечи. Это привычный ритуал перед выступлением, который никогда их не подводил. — Мы хорошо поработали. Давайте убедимся, что выступление будет таким же хорошим, как и костюмы, хорошо? — Да! — кричат они в унисон. Аплодисменты от них, стилистов и менеджеров оглушительны сами по себе. Ему не терпится услышать зрителей. Они уже двигаются. Их зовут. Феликс издаёт последний хриплый писк и шлёпает Чонина по заднице, прежде чем быстро пройти на своё место за занавесом. Они смеются. Сынмин чувствует, как его рёбра упираются в корсет. И только тогда он понимает, что стеснение в груди вызвано не восторгом или чрезмерным волнением. Корсет слишком тесный. И это не может быть хорошо. Но музыка уже начинается. Если он сейчас убежит со сцены, всё представление будет испорчено. Если он попытается поправить корсет за те десять секунд, что у него есть до того, как опустится занавес, всё представление будет испорчено. Он всех разочарует. Он всех подведёт. Сынмин выходит на позицию и смотрит прямо перед собой. С ним все будет в порядке. С ним должно быть все в порядке. Все были так взволнованы этим выступлением. Ему нужно потерпеть. Он должен. Ателофобия (Atelophobia) существительное 1. страх разочаровать других. 2. страх несовершенства или быть недостаточно хорошим. Сынмин не справляется.  Поначалу это было терпимо. Танец не был невероятно тяжелым, и большинство его реплик были импровизированными или короткими и простыми. Корсет давил на его рёбра и живот, но он чувствовал себя так, будто пробежал длинную дистанцию. А затем звучит второй припев, и Сынмин начинает чувствовать жжение.  С самого начала он не мог вздохнуть полной грудью, и это давало о себе знать. Постоянное движение и духота мешают ему сосредоточиться. Он предполагает, что сложность его реплик тоже не помогает. Тело Сынмина двигается как на автопилоте. Он притворяется, что растворяется в танце, на самом деле отдаваясь хореографии, вместо того чтобы сбавить темп и спеть, хотя и смутно осознаёт, что он был бы последним участником группы, который сделал бы такое. Однако он не может петь. Ему не хватает воздуха, чтобы дышать, не говоря уже о том, чтобы петь. Сейчас его подпитывает чистый адреналин.  Рёв толпы пульсирует у него в ушах. Мерцающий пояс Джисона оставляет темные пятна перед глазами, и каждое моргание кажется замедленным. Он не может дышать. Он не может дышать. На мгновение ему приходит в голову мысль сбежать за кулисы, снять корсет и наконец-то вздохнуть свободно, но он прогоняет эту мысль из своего затуманенного сознания. Он так далеко продвинулся. Не порть всё остальным. Ещё минутку.  Еще минутку. Он так хочет пить. Так хочет есть. Так, так хочет есть. В этот момент урчание в его животе громче музыки. Всё в этот момент громче музыки. Он хочет воздуха. Воздуха, воздуха, воздуха. Сейчас. Почему?  Продолжай. Продолжай. Он заставляет свои руки двигаться, а ноги подпрыгивать. Участник перед ним — размытое, замедленное видео, и Сынмину кажется, что он вот-вот провалится сквозь пол.  Его диафрагма болезненно вздымается, пытаясь прорваться сквозь цемент, удерживающий её на месте. Его сердце колотится где-то в груди. Он ничего не видит. Не может думать. Даже не может вспомнить, какую песню они вообще поют. Это похоже на выход из тела, и Сынмин может только радоваться, что всё это происходит внутри него и не видно зрителям. Он надеется, что его лицо не покраснело. Он надеется, что волосы закрывают его уши.  Сынмин настолько уверен в себе, что на долю секунды теряет сознание. Полностью. Ни о чем не думая. Когда он приходит в себя, его руки всё ещё размахивают, а ноги всё ещё шаркают в ужасающе энергичном танце. Какой бы сдавленный вздох ни вырывался у него изо рта, его заглушают оглушительные крики публики, участников, музыка. Каждый огонёк в море людей сияет всё ярче и ярче. В его голове стучит. Стучит. До тех пор, пока перед его глазами не останется только красный и белый.  О боже. Они заканчивают. Чёрт, да. Чёрт, нет.  Его тело останавливается, ноги напрягаются, чтобы удержать равновесие и не свалиться за край сцены. Сынмин надеется, что он выглядит как тяжело дышащий после масштабного выступления, а не как дикая собака, больная бешенством.  Свет гаснет. Сынмин опускает руку, которая застыла в воздухе, и пытается восстановить дыхание, которое он задерживал на протяжении всего выступления. Этого недостаточно. Совсем недостаточно. Кто-то хватает его за руку и ведёт за кулисы, как он надеется. Перед глазами мелькают тёмные пятна. Рука гладкая. Мягкая. Маленькая. Может, Феликса. Она тёплая. Тогда он этого не заметил, но определенно почувствовал, как здесь холодно. Он дрожит. Его зубы стучат в промежутках между отчаянными глотками воздуха, которые он пытается сделать. Холодно. Так холодно. Он так голоден.  Участники что-то говорят. Конечно, говорят. Они всегда что-то говорят. Разговоры. Разговоры. Разговоры. Они любят поговорить. Сынмин тоже любит поговорить. Сынмину кажется, что он сходит с ума.  У него кружится голова. Комната перед ним кружится. Феликс отпускает руку, и Сынмин начинает кружиться. Его пальцы отчаянно цепляются за шнурки сзади, дергают за узел, но он не развязывается. Почему он не развязывается? Почему? Почему? Почему? Он снова тянет. Узел не ослабевает. Такое ощущение, что он сжимается. Это может сломать ему ребра. Отрубите ему голову или выбейте ему глаза, как яйца в микроволновке. Хлоп. Хлоп.  Он ничего не слышит и в то же время слышит все. Кто-то бежит к нему. Блондин. Блондин. Чан. Инни? Феликс? Они кружатся. Сынмин голоден. Ему хочется пить. Дадут ли ему воды? Кислорода? У него слюнки текут от одной мысли об этом.  Пожалуйста. Просто сними это.  Адреналин уходит.  Мир окрашивается в разные цвета. У него подкашиваются ноги, и все погружается во тьму. Асфиксия (Asphyxiation) существительное 1. недостаток кислорода, приводящий к удушью и потенциально смертельным последствиям. Выступление прошло без сучка и задоринки. Крики зрителей были оглушительными, и Чан едва слышал за ними музыку. Идеально. Это было идеально.  Он расплывается в улыбке, когда гаснет свет, а радостные возгласы почти не стихают. Он видит, что его участники всё ещё не могут прийти в себя, когда они неуклюже спускаются со сцены, их сердца колотятся, а дыхание тяжёлое. Боже, он любит свою работу. Он любит своих мемберов.  Феликс тащит Сынмина за руку, а тот спотыкается на ровном месте, пытаясь догнать его. Приятно видеть, как он расслабляется на сцене. Чан лишь мельком видел его в такие моменты, но Сынмин определённо выглядел непринуждённым. Расслабленным. Может быть, даже озадаченным, как будто он действительно погружался в момент. К тому же он танцевал с гораздо большей энергией, чем обычно. Чан гордится им.  Чанбин крепко держит Чонина за шею, Джисон и Хёнджин снова спорят. А Минхо проводит тонкими пальцами по прессу Чана и хитро ухмыляется.  — Эй, Минхо! — вскрикивает Чан, прикрывая руками свой обнажённый живот. Минхо смеётся, как хихикающий кролик, и убегает вперёд. Чан вздыхает, что ему с ним делать?  Чан закрывает за собой дверь за кулисами и тут же ощущает прохладный ветерок от кондиционера. Это бодрит его вспотевшую кожу. Чан снова вздыхает, берёт одно из полотенец на столе и вытирает лицо. Его макияж может смазаться, но это нормально.  Остальные всё ещё пыхтят, отдуваются и хрипят у него за спиной. Джисон плюхается на один из диванов и довольно стонет.  Хрипы становятся громче. Более напряжёнными. Отчаянными. Что-то не так.  Чан оборачивается. Некоторые из присутствующих поворачивают головы в сторону источника шума. Стилист помогает Минхо снять очки. Хёнджин как раз снимает рубашку.  Сынмин наклоняется. Одна рука лежит на подлокотнике дивана, а другая скользит по шнуровке корсета. Он кашляет. Стонет. Давится.  Он не может дышать.  — Сынмин! — Чан чуть не спотыкается, когда они с Чанбином и Чонином бегут к нему. Сынмин, кажется, не замечает их криков, но остальные замечают, и вскоре все бросаются к нему. Мемберы, стилисты, менеджеры. Все.  У Сынмина подкашиваются ноги, и он падает вперёд. Глаза Сынмина закатываются, и это, безусловно, самое страшное, что Чан когда-либо видел за всю свою жизнь.  — О боже мой, — кричит Феликс, бросаясь вперед, чтобы подхватить Сынмина, пока тот не ударился головой об пол, — о боже мой, чёрт возьми…  — Это корсет! — кричит Джисон. Он стоит дальше всех от них, на корточках, и Чан отстранённо понимает, что он, вероятно, в панике ударился коленом о стеклянный стол. — Это из-за корсета. Снимите его! Ему холодно. Когда Чан прижимает к себе обмякшее тело Сынмина, он с болью осознаёт, какая у него липкая и холодная кожа. Его лицо бледнеет, а губы становятся болезненно синими. Это ужасно. Это так, так ужасно. Шнурки у него на спине. Инни смаргивает слезы, пытаясь развязать узлы, пока Чан держит Сынмина, потому что они не могут просто положить его на живот. Он гладит Сынмина по лицу, мысленно умоляя его проснуться, посмеяться над ними и сказать, что это была просто шутка. Просто притворялся. Просто солгал.  Но он не двигается. Его щека холодна под рукой Чана. Его губы приоткрыты, и Чану приходится почти прижаться ухом к его рту, чтобы услышать очень слабое, очень тихое дыхание, которое с трудом вырывается из его лёгких. Чан сильно подвел его. — Это не.. это слишком туго! — Инни всхлипывает, по его лицу текут крупные слезы. Его руки покраснели и дрожат, узел же едва был развязан. Чан может видеть, как корсет с силой втягивает живот Сынмина при каждом затрудненном вдохе, который он пытается сделать. Блять. Блять, блять, блять.  — Кто завязал это, как гребаный узел выживания?! — Чанбин взрывается, его лицо краснеет, а лоб покрывается морщинами от напряжения. Он протягивает руку и начинает яростно дергать за шнурки, как будто хочет разорвать их с помощью силы.  Сынмин дергается вместе с ним.  — Остановись, хён! — вскрикивает Хёнджин, отталкивая Чанбина. Чан немного отклоняется назад, увлекая за собой Сынмина и уводя его от Чанбина, который явно сходит с ума от волнения. — Ты сделаешь ему ещё больнее!  — Минни, ну же, — шепчет Чан, слегка встряхивая его. Сынмин не двигается. — Ты нас пугаешь. Пожалуйста… — Заткнитесь все и отойдите назад, — выплевывает Минхо, очки по-прежнему опасно свисают с его лица, а на носу остались красные следы от дужки. Он отталкивает Чанбина и Хёнджина и опускается на колени рядом с Сынмином. Он пытается просунуть руку под корсет. У него не получается. Губы Минхо на мгновение поджимаются, прежде чем он тянется за ножницами, которые украл у стилиста. Верёвка толстая и имитирует шнурок, который просто ужасен для этого. Минхо работает быстро, но осторожно, следя за тем, чтобы не потянуть слишком сильно и не проткнуть и так покрасневшую кожу Сынмина. С каждой перерезанной струной Чан видит, как диафрагма Сынмина расширяется немного шире.  — Вот так, — его голос дрожит, он убирает волосы, прилипшие ко лбу Сынмина, — продолжай, Мин. Минхо перерезает последний шнур. Корсет спадает. Тело Сынмина резко вздымается, но он не открывает глаза. Этого недостаточно.  Просто проснись. Пожалуйста.  — Уложите его, — командует один из менеджеров, протягивая ему одну из портативных кислородных масок, которые им приходилось использовать во время тренировки, но никогда – после выступления. — Приведите его в исходное положение. Верно. Восстановительная поза. Да. Да.  Он осторожно кладет Сынмина на пол.  Рука поднята вверх. Локоть согнут. Ладонь обращена вверх.  Другая рука у него на груди. Ладонь на щеке. Колено. Согни его в колене. — Ладно, — Хёнджин судорожно вздыхает, проводя рукой по волосам, — с ним всё в порядке. С ним всё будет в порядке.  Чан на самом деле не согласен, поэтому делает все, что в его силах, чтобы облегчить его состояние. Он запрокидывает голову Сынмина и прижимает кислородную маску к его лицу.  — Подождите, — перебивает менеджер Сан Юн, — не затягивайте ремешок. Просто подержите его. — Что? — фыркает Феликс, когда пальцы Чана зависают над ухом Сынмина. — Почему? — Просто не надо.  Он ставит рядом с ними небольшое мусорное ведро. О.  Чан тяжело выдыхает и обмякает на своем месте. Лицо Сынмина бледное и неподвижное. Глаза закрыты, рот всё ещё слегка приоткрыт под кислородной маской, по лбу стекают блестящие капли пота. Чанбин, который заметно успокоился, вытирает лицо полотенцем и тяжело сглатывает.  По крайней мере, он больше не такой бледный.  Это поражает Чана. — Чёрт, — выдыхает он, — чёрт, чёрт. Мы чуть не потеряли Сынмина. Они были так близко. Ещё секунда, и им пришлось бы делать искусственную вентиляцию легких, непрямой массаж сердца, искусственое дыхание рот в рот. Что, если бы скорая не приехала вовремя? Умер бы Сынмин на руках у Чана? Неужели Чан потерял бы своего второго по старшинству ребенка прямо здесь? Серьезно? Серьезно?  Ему пришлось бы наблюдать за тем, как лицо Сынмина становится серым, потом синим, потом фиолетовым, и в последний раз он бы увидел его глаза, когда они закатились и больше не открывались. Они до сих пор не открылись. Они до сих пор не открываются. Что, если они никогда больше не откроются? Что, если они опоздали? Что, если? Что, если?  — Но мы не потеряли, — твёрдо говорит Минхо, прерывая размышления Чана. — Мы не потеряли его. И не потеряем — Он заявляет это так уверенно, словно это факт. Словно это должно произойти, и, возможно, так и есть.  Он надеется, что Минхо прав. Прикладывая кислородную маску к лицу Сынмина, он надеется, что Минхо прав. Танатофобия (Thanatophobia) существительное 1. сильный страх потерять близких, часто сопровождающийся беспокойством по поводу их смерти и эмоциональным расстройством, связанным с возможной разлукой.   Когда Сынмин открывает глаза, он понимает три вещи в таком порядке:  Один. Он дышит. Два. У него болит голова.  Три. Его сейчас стошнит.  Он давится, и кто-то поднимает его, от чего у него ещё сильнее кружится голова, всё вокруг размыто, у него кружится голова, и его тошнит, хотя он не знает, куда именно. И это отвратительно.  — Ш-ш-ш, всё в порядке, Минни, — ему кажется, что это голос Минхо, что Минхо гладит его по спине, пока он сплёвывает, давится и кашляет в мусорное ведро, — всё хорошо. Ты в порядке. Кто-то другой откидывает его волосы назад, кто-то придерживает его за живот, а ещё кто-то вытирает с его лица пот, слюну и рвоту. Он слабо кашляет, потом сильнее, а потом снова кашляет, ещё сильнее. Ему больно. Это больно.  Воздух такой приятный.  Это сладко. Это свежо. Это наполняет его лёгкие и проясняет голову. Его зрение перестаёт быть размытым и становится чётче. Предметы начинают обретать форму, изгибаться по краям и сиять там, куда падает свет, а не везде. Он может видеть. Он может дышать.  Он никогда в жизни не чувствовал такой благодарности.  Чан стоит перед ним на коленях, нежно поглаживая его шею и смотрит на него таким нежным взглядом. Он понятия не имеет, как долго простоял так, ожидая пока Сынмин вернётся в сознание.  — Сынмин?  Он сглатывает.  — Да, — хрипит он, кислота от рвоты всё ещё жжёт ему горло, — да. Я здесь.  Хёнджин протягивает ему стакан воды. Его руки дрожат, они влажные и красные. Как будто вся кровь отхлынула и собралась на кончиках его пальцев.  Он берёт стакан. Вода холодная, и ему становится немного лучше. Немного. Он оглядывается по сторонам. Кроме Чана, остальные также окружают его — других сотрудников не было видно. Чанбин обеспокоенно топчется позади, Хенджин присел рядом с ним, Минхо держит его, Феликс и Инни смотрят на него широко раскрытыми, полными слез глазами. Сынмин только сейчас замечает, что Джисон вцепился в его бедро и рыдает, заливая слезами штаны.  О. Он дрожащей рукой проводит по волосам Джисона и гладит их. Это приятно. Джисон не перестаёт плакать.  — Минни.  Он отрывает взгляд от всё ещё дрожащего тела Джисона и смотрит в глаза Чану, который выглядит… опустошённым. Сынмин сглатывает. — Сколько я был без сознания? — Потому что он знает, о чём хочет спросить Чан, но не хочет отвечать.  — Примерно час, — отвечает Минхо вместо Чана. Его голос звучит жёстко. Холодно. Чёрт.  — Сынмин, — продолжает Минхо, поворачиваясь так, чтобы Сынмин мог смотреть на него, — Мин. Посмотри на меня, милый.  Сынмин прикусывает губу, когда Минхо вздыхает.  — Почему, — тихо начинает он, — Почему, Сынмин, ты ничего не сказал?  Сынмин прикусывает язык.  Это глупо, теперь, когда он думает об этом. Оно того не стоило.  Оно того совсем не стоило.  — Минни, — голос Чана звучит глухо, умоляюще, и Сынмин чувствует себя ужасно, — мы чуть не потеряли тебя. Мы думали, что потеряем тебя. Я не пытаюсь обвинить тебя, я просто хочу знать, Минни. Пожалуйста, скажи хёну, почему ты никому не сказал, что корсет был слишком тугим. Пожалуйста.  — Я просто… — слова застревают у него в горле, — я не…  Смущённо бормоча, он произносит: — Я не хотел испортить выступление.  Чанбин поворачивается на пятках и уходит. Голова Хенджина проскальзывает между ним и Чанбином, а затем он бросается за ним, и шаги затихают в коридоре. Тишина. Это звучит слабо даже для него.  Инни снова начинает плакать.  — Это… — Феликс с трудом произносит слова дрожащими губами, — ты…  — Это чертовски глупо, — огрызается Минхо. — Ты такой глупый. Чан хмурится, — Мин... — Ты хоть представляешь, насколько ты был близок к смерти?! Ты был фиолетовым, Сынмин! Фиолетовым! Ты ни на что не реагировал, мы едва слышали твоё дыхание. Если бы что-то пошло не так, если бы мы тебя не увидели, ты бы уже лежал в мешке для трупов. Ты мог умереть прямо у нас на глазах. Ты мог умереть. Ты чуть не умер, Сынмин.  Я чуть не умер. Черт.  Он чуть не умер.  — Минхо,— снова предупреждает Чан.  — Тебе когда-нибудь приходило в голову, что это могло быть твоим последним выступлением!? Какого чёрта ты вообще думал о том, что испортишь его? В любом случае, ты бы не смог выступить на следующем! Ты когда-нибудь думал об этом? Ха, Ким Сынмин? Ты…  — Прекрати! — кричит Чан, когда видит, что Сынмин сжимается в маленький комок, — Минхо, остановись! Хватит. Никому из нас это сейчас не нужно. Хватит. Минхо замолкает. Он смотрит на Сынмина, и Сынмин, к своему ужасу, видит слёзы в его глазах. О, черт. Для Сынмина это стало последней каплей.  — Хен, — скулит он, переводя затуманенный взгляд с Чана на Минхо, — Хен, я…  — О, Минни… — Чан тут же обнимает его, прижимая к своей груди, и, по его щекам начинают катиться слёзы, а из горла вырываются рыдания. — Я здесь, малыш. Выплесни всё это наружу. Всё хорошо.  Он облажался. Он так сильно облажался.  — Я… это… — Инни и Феликс теперь прижимаются к нему, и их слёзы пропитывают его рубашку.  — Это было так страшно! — Его голос срывается. Кто-то снова гладит его по спине. — Хен, это было так страшно. Я не мог, совсем не мог дышать, ничего не видел и не слышал музыки, и я просто заставлял себя двигаться, но мне казалось, что я тону и... и горю изнутри одновременно...  Он икает, и все смешанные чувства, которые он не успел испытать, теперь вырываются наружу. Чан тихо воркует ему на ухо. Ему кажется, что это рука Чанбина в его волосах, а руки Хёнджина на его талии, Минхо вытирает ему слёзы. Джисон всё ещё плачет у его ног, и Сынмин больше не чувствует своих ног, но ему всё равно, пока Джисон рядом. — Прости, прости, прости меня.  — Нет, нет, малыш, — Чан успокаивает его, когда приглушённые рыдания вырываются из его уст, уткнувшихся в его рубашку, а плечи содрогаются от плача, и кажется, что он снова не может дышать, но мемберы удерживают его на месте. Держат его там.  Они поймали его и не отпустят.  — Прости, Минни. Ты в надёжных руках. Ты в надёжных руках, хён всё исправит, хорошо? Хён собирается всё исправить. Чанни-хен всё исправит. Хорошо. Хорошо. Может быть, у них все будет хорошо. В окружении мемберов, возможно, с ним все будет в порядке.   Безопасный (Safe) прилагательное 1. Защищенность от опасности или вреда; в безопасности. 2. В состоянии эмоциональной или физической безопасности, часто в кругу доверенных лиц, где они чувствуют себя комфортно.