Часть 1

      За два года в тюрьме Тохён болел только дважды. Первый раз он списал на нервы. Второй — на то, что в камере было слишком холодно даже для закаленного человека. Вообще-то спортсменам болеть не положено. Им положено функционировать, как машина, желательно долго служащая. Желательно вообще перестать расти или стареть; когда-то давно в его день рождения тренер сказал, что восемнадцать — это, считай, начало старости. Тохён не спрашивал, что тренер имел ввиду, но истолковал его слова как «теперь ты на год ближе к моменту, когда мир спорта выбросит тебя на помойку… если ты не решишь стать тренером, конечно». Что ж, в свой последний год перед переводом во взрослую тюрьму он, считай, действительно стал тренером. Только, оказалось, тренерам тоже нельзя болеть.       Вчера вечером он уснул, лежа на полу перед раскрытой книжкой, пока Усоль тренировался. И Тохён даже ничего не увидел. Жалел, конечно, но виду не подал. Наверное, этот внезапный сон и был первым признаком болезни; организм еще не сдался, но наутро (или даже раньше — ночью) уже проиграет. Беспощадный свет, никогда не выключающийся в тюремных камерах, будет резать глаза, будто Тохён за два года к нему не привык. Будто его посадили только сегодня. И кошмары (навеянные, должно быть, осенним холодом из открытого зарешеченного окна) вызовут у него крик, будто и их он видит впервые.       Того, что случилось два года назад, уже было достаточно, чтобы у него начались кошмары. Но со временем его воображение начало изворачиваться, начало трактовать прошлое по-разному, как разные учителя литературы трактуют «Удачный день» Хён Чжингона. Бывало, ему снилось, будто он был дома вместе с матерью и сестрой, прямо в тот момент, когда те люди ворвались в квартиру, и в этой трактовке он вдруг оказывался не таким сильным, как на самом деле, будто не умел даже как следует ударить кулаком... или все-же умел, но, к примеру, был не в состоянии драться из-за недавно полученной (по сюжету сна) спортивной травмы. Была еще одна трактовка (по какой-то причине этот сюжет не нравился ему еще больше). В этом сюжете у него не оказалось с собой ключей от квартиры, и он безуспешно пытался выломать дверь, слыша (зная), как по ту сторону происходит что-то плохое. Что-то, чего могло бы не быть, если бы он пришел раньше.       Тохён понимал — по нему видно, что он заболевает. Он ворочался полночи, не сумев сомкнуть глаз после того, как вскочил от кошмара. Весь окружающий мир стал каким-то неудобным, — свет, температура воздуха, дыхание (первые признаки насморка), нахождение в любой позе, какую бы он не принял (температура перевалила за ту черту, за которой плохое самочувствие трудно не замечать). Он настаивал, чтобы Усоль нормально поел во время обеда, но сам едва смог проглотить ложку риса, и вовсе не потому, что тот был безвкусный и холодный. Тохён бы охотно пролежал в постели все время, когда было позволено лежать, и полагал, что Усоль бы не обиделся. Но именно поэтому он старался не подавать виду. Стоит Усолю заметить, как он начнет чувствовать вину за то, что Тохён даже сейчас продолжает с ним возиться. Хотя у Тохёна есть своя голова на плечах, и решение не откладывать тренировки — тоже свое. И (этого он пока не мог осознать) потребность чувствовать себя полезным — впервые за два долгих года — тоже полностью своя.