ECN-2

      По словам известного режиссера, скрипач, с которым у студии был контракт, внезапно сломал запястье, а времени остается немного, так немного, ах, какая же досада. Поэтому, видимо, господин Река ведет с главой клана Дубов разговор уже с полчаса. Он повторяет снова, бархатно-вкрадчиво: – Очень Вас прошу, господин Воскресенье. Вы невероятно выручите - и почтите, разумеется – всю съемочную группу. Включая меня. – Спасибо, мистер Река. Но я не могу понять, зачем? В мире грез достаточно талантливых музыкантов. Или вам важнее мой статус? – Воскресенье, с болезненно прямой спиной, чуть склоняет голову в вопросе. – Не без этого, конечно, сложно не признать. Ваше участие точно повлияет на популярность. Но Вы не считаете себя талантливым музыкантом? Ответа не следует. Закономерно. – Ваше имя будет в титрах, это взаимовыгодное сотрудничество, уверяю. К тому же, по заключении контракта в Ваше распоряжение предоставят помещение Академии Оригами, там очень хорошая акустика для занятий, насколько мне известно со слов студентов и коллег. – Лучше Большого театра? – не без тонкой иронии спрашивает Воскресенье. Река улыбается в ответ. Насмешка не достигает цели, жаль, как жаль. Что ж, ладно. – На первенство не претендуем, но с репетиционными там, по крайней мере, сравнимо. Ну, что Вы скажете? – Так уж и быть. Но вы дадите мне отсмотреть плёнку. Ваш сценарий весьма... туманный. Что там, два или три диалога? Я не могу принимать своё участие в чем-либо, что может бросить тень на клан Дубов, так что если это что-то– – Не беспокойтесь, ничего предосудительного в моих фильмах нет, впрочем, и просмотр плёнки в Вашем праве. Я могу это устроить. Правда, у меня лекция после этой встречи, но если Вы сможете прийти сегодня ближе к вечеру, нам удастся нанести краткий визит в кино-проекционную. – Смогу, полагаю. О кредитах вы уже упоминали... А ноты? – На Ваше усмотрение. У режиссёра, то есть, у меня, нет точного видения, да я и не музыкант, так что отдаю все до последнего в Ваши чуткие руки. Вы же увидите фрагмент вечером, вот и подберите что нибудь. – Вы действительно... новатор. Значит, обращаетесь к системе лейтмотивов, как в немом кино? Но пусть будет так. Когда я смогу прийти в Академию для занятий? – О, хоть завтра. Можете и с инструментом сразу, если вам так удобнее. Только прошу Вас, без клише. Все эти фанфары победы и прочее... Когда я говорю, что все в Ваших руках, я полностью имею это ввиду. Не ограничивайте себя условностями жанра. – Хорошо. В таком случае завтра я приду к полудню. – Буду Вас ждать, господин Воскресенье. В этом же кабинете, как и сегодня. – До вечера. – До– Режиссёра прерывает хлопок двери. И куда только так спешит из академии глава клана Дубов? Впрочем, ему, как оговорено, приходится вернуться, сверяясь с циферблатом наручных часов. В мире грез время определять только по солнцу и его отсутствию может быть опрометчиво. Тем не менее, Воскресенье появляется на пороге кабинета ровно вовремя. Река поднимает голову от бумаг на столе. Наброски студенческих сценариев за редким исключением, либо смешны, либо просто бездарны, и хорошо, что в этот вечер у него есть оправдание, чтобы вновь избежать их окончательной проверки. Он снимает с крючка ключ и кивает своему гостю – Пойдемте, я проведу Вас. Путь может быть несколько запутанным Действительно, они спускаются по лестницам, петляют по коридорам, потом вновь поднимаются наверх. В какой-то момент боковым зрением Воскресенье замечает высокие стойки с круглыми контейнерами для кинопленки в каком-то полутемном помещении. Его провожатый запирает тяжелую дверь до того, как галовианец успевает вглядеться внимательнее в эти темные коридоры хранилищ. Щелкают кнопки механизма, и господин Река бормочет: ох, снова она забыла запереть архив. Кто – она? Надо думать, сотрудница академии. – Нам в следующую дверь. Вот сюда, проходите, пожалуйста. Я встану за проектор, пленка, должно быть, уже заправлена. Монтаж еще не производили, так что диалогов не будет, но Вы же их читали. Так... Щелкает проектор. И Воскресенье, ожидаемо, видит перед собой довольно импрессионистскую съемку. Что-то о работе грезотворцев, кажется, о создании новой части золотого мига и о том как двое руководителей разных групп не могут договориться о том, каким будет следующий квартал. Их спор перемежается пейзажами мира грез, реального отеля Пенаконии и других планет, скорее всего иллюстрируя полярные предложения. Камера где-то эффектно разделяется на двойной кадр. Но в конце герои расходятся, так и не придя к согласию, а новый квартал, созданный, оказывается словно зеркальное отражение похож на все предыдущие, что эффектно показывает снятая сверху панорама, которой и заканчивается пленка, щелкающе переключаясь на темный квадрат пустых защитных кадров. – И это все? Сколько длится ваш фильм? – Восемнадцать минут – отвечает Река, сматывая пленку на бобину. Воскресенье отмечает, что режиссер выглядит сейчас, из-за приглушенного света, фигурой несколько зловещей – темной, словно вырезанной из бумаги, с длинным чернильным росчерком киноленты, растянутой в руках. – Это экспериментальное кино. И моя личная работа. Вы удивлены? – Нет, раз работа ваша, Река. Если так - не удивлен. Вы известны своими новаторскими решениями. Мне нужно рассчитывать на всё время при игре? – Это было бы слишком большим требованием, учитывая обстоятельства. Нет, достаточно нескольких мотивов. Мы их запишем и закольцуем потом на монтаже, если будет нужно. Ну так что? Нашли что-то предосудительное, господин Воскресенье? – мурлычет Река. – Кажется, ничего. Только скажите мне, какова главная мысль всего этого перформанса? – А вам как кажется? – Вы же автор, поэтому я у вас и спрашиваю. Не отвечайте вопросом на вопрос. Река бережно укладывает тонкую пленку в круглый короб и отставляет на полку позади, а затем подходит ближе, почти вплотную, и отвечает откуда-то из-за спины, до тревожного близко, что, кажется, чужое дыхание щекочет затылок, а тяжелый восточный парфюм въедается в кожу – Lа mort de l`auteur. Смерть автора. Неужели не слышали? Воскресенье резко оборачивается, но режиссер оказывается уже в нескольких шагах, на приличном расстоянии. – Вы первый зритель этой картины, кроме меня. Ваше мнение мне невероятно важно – говорит он, стоя уже лицом к собеседнику, как и положено. Глава Дубов задумчиво склоняет голову, его изящные крылья прижимаются к щекам – Ну хорошо, в таком случае я изложу вам свое впечатление. Мне показалось, что идея примерно следующая: бессмысленные и долгие споры не приводят к какому-либо полезному результату. Всё нужно делать согласно правилам. В действительности у нас не просто так есть заранее утвержденные планы работы для грезотворцев. – Мне нравится Ваша интерпретация – лукаво улыбается Река. – Спасибо. И все же, скажите мне, какова была изначальная идея. – Так ли это важно? Любое произведение, будучи выпущено, живет уже в умах зрителей и читателей, автору не положено диктовать правильные ответы. Так что, если позволите, взгляд создателя я оставлю при себе. Как уворачивается! Хитрец. Воскресенье пристально смотрит в карминовые глаза, а затем качает головой – Вас не разговорить. Что ж, храните свою тайну, если вам так угодно. Я соглашаюсь на ваше утреннее предложение. Сыграю. – О, прекрасно, восхитительно! Magnifique! Режиссер восторженно простирает руки к потолку, быстрым шагом проходится по комнате. Полы пальто шумно развеваются за его спиной, он добавляет все так же экстазически: – Я очень, очень рад, что Вы согласились. – Да? – Не находится Воскресенье. Все эти черезмерные проявления эмоций выбивают из колеи и почти раздражают. Глава дубов великодушно делает скидку на то, что перед ним все таки известный человек, творческая личность и тот еще оригинал. Сестра, дорогая Зарянка, разумеется, владеет собой не в пример лучше, чем этот режиссер. Но раз ему нравится быть нелепым, пусть.       Он возвращается в стены Академии Оригами на следующий день, с кофром со скрипкой в руках и папкой с нотами под мышкой. – Я ожидал, что Вы будете импровизировать – замечает Река. – Предпочитаю более строгое исполнение, да и не вы ли сказали – – О, нет, нет, от своих вчерашних слов я не отступаюсь. Вы вольны распоряжаться музыкой как угодно, можете хоть "Трели" Тартини сыграть, если это Вам покажется подходящим, господин Воскресенье. – Предпочитаю произведения, менее овеянные мистическими предрассудками. Но вы осведомлённее, чем пытались вчера показать, не так ли? – Возможно – уклончиво отвечает мистер Река, одаривая галовианца пронзительным взглядом карминовых глаз. – Можно взглянуть? – Простите? – Взглянуть на скрипку – уточняет Река. Глава дубов пожимает плечами, передает чехол. Щелкают металлические замки, похожие на запоры дорожного чемодана. Режиссер бережно поднимает скрипку, почти невесомо проходится пальцами по деке и грифу, на последнем кратко задерживаясь на выбеленных пятнышках, призраках слишком частых касаний чужих рук. – Очень хороший инструмент. Звучит, наверное, неподражаемо? – Я не жалуюсь – суховато отвечает Воскресенье. – Буду с нетерпением ждать возможности услышать Вашу игру. Господин Река отвешивает музыканту легкий церемонный поклон, однако глава Дубов лишь кивает и протягивает руки. Скрипку в чехол он запирает почти ревниво, с большей поспешностью, чем можно было ожидать, чуть не прищемив замком кончик перчатки. – Вас проводить в репетиционную? – Если вам не сложно. Боюсь, я недостаточно хорошо ориентируюсь в академии. – Разумеется. В конце концов, это было мое предложение. Сюда, и вот, до конца коридора. Как вам? Не слишком пусто? Здесь иногда занимаются оркестранты или танцовщики, но все оборудование из кабинета уносится, так что, как видите, здесь весьма и весьма просторно. Действительно, это белая комната с высокими потолками, в которой даже не за что зацепиться глазу: окно, от которого на пол падают косые пятна солнечного света, большие зеркала во всю стену позади, небольшое прямоугольное зеркальце на стене недалеко от входа, слишком маленькое для стереотипного танцевального класса, для того чтобы артисты могли подправить грим, быть может, навевающее почему-то мысли о нуарных фильмах, стул и пустой пюпитр. Из всего прочего выделяющийся, очевидно чуждый этой чистой белизне пустой аудитории. – Это к лучшему, я полагаю. Акустика должна быть хорошей в таком помещении. – Рад слышать. Если так, то я пойду. Вы вольны заниматься сколько угодно, просто потом вернитесь ко мне в кабинет и передайте ключ. Или, если меня не будет... Коллеги обычно оставляют записки, но чтобы вам не искать меня по всей академии, это мы оставим студентам – господин Река издает бархатистый смешок – оставьте на столе. Никто не возьмёт. – Спасибо – отвечает Воскресенье с таким нажимом в голосе, что становится ясно: он предпочел бы, чтобы режиссер оставил его в покое как можно скорее. Как только бежевый плащ господина Реки скрывается за поворотом, в замке на внутренней стороне двери со щелчком проворачивается ключ.       Воскресенье кладет чехол со скрипкой на стул, отпирает замок. Все ещё облаченными в тонкие перчатки пальцами методично подтягивает ослабленный смычок, достает канифоль, которая оседает на полу белой невидимой пылью. Ставит тетрадь с нотами на пюпитр. Наконец, снимает перчатки, обнажая руки, нервно оглядывается, словно бы в запертую комнату мог кто-то проникнуть. Но вокруг лишь зыбкие отражения в зеркальной глади, а в замочной скважине двери успокаивающе поблескивает ключ. Перчатки тускло белеют на красном бархате внутри кофра, сброшенные небрежно возле маленькой коробочки со смолой. Воскресенье отводит левое крыло, коротко проводит плечами, выпрямляет спину – и при игре что-то в его фигуре остаётся всегда вышколенное, напряжённое, словно натянутая нить. Репетиционную наполняют звуки музыки. Похоже, музыкант начинает с игры по памяти. Слишком легко заглядеться на астенические пальцы на грифе и тонкие локти, но нелегко пропустить краткую запинку. Смычка не хватает на всю длину ноты, и окончание арпеджио звучит полузадушенно. Молодой человек ненадолго замирает, но затем продолжает, сжав тонко губы в легком раздражении. Взлетает над грифом изящная кисть, он переносит смычок вновь в начало, переигрывая заново такт. Но, похоже, мелкие неудачи преследуют Воскресенье в этот день. В другом произведении ровная скрипичная трель оканчивается неожиданно глуховато, недостаточно хорошо. Руки Воскресенья вздрагивают, словно бы натянутая нить его нервов вот-вот лопнет, вода в граненом стакане, расплескавшись, выльется через край – множество метафор мог бы придумать сторонний наблюдатель, но неизменно одно: на музыканта эти нервные, постыдные осечки не влиять не могут. Он откладывает инструмент и позволяет себе проявление собственного недовольства, тесно сжимая запястье левой руки другой. Затем вновь берет в руки скрипку, широким движением опускает смычок на струны. По звучанию и настроению этого музыкального фрагмента похоже, что теперь уже начинается игра – или импровизация – на тему киноленты. Самую малость мажорный мотив в начале напоминает однообразные сочинения таперов , но это впечатление ложно, и фантазия Воскресенья оказывается гораздо ближе к строгим формам старины. Тональность и тон музыки меняются, отражая нарастающий спор в сценарии, словно бы двое людей действительно пытаются перебить друг друга. Мелодия кружит вокруг тоники, не разрешая интервалов, держа слушателя в напряжении, а самые яркие сценарные реплики отражаются в диссонансных всплесках тесных тритонов и тревожных глиссандо, а затем, замедляя музыку, сводя на нет спор, скрипач изящно возвращается к начальному спокойному и приятному мотиву, закольцовывая произведение, как и авторский сюжет. Но тут смычок на переходе в третью позицию под конец цепляется за открытую струну. Воскресенье замирает, словно зверь, застигнутый врасплох охотником, не может стерпеть этого удара по собственной исполнительской гордости от себя же. Резко и рвано вздыхает. Отрывисто снимает инструмент с плеча, вытягиваясь в напряжении нерукотворной статуей. Ну зачем же такая крайняя мнительность – так и хочется сказать ласковым упреком. Это отнюдь не полезно для творца. Однако...       Руки скрипача подрагивают, а затем он кладет инструмент в чехол: аккуратно, бережно, как невероятно хрупкую вещь. Скидывает пиджак с удлиненными фалдами, быстрым шагом направляется к зеркалу на стене. Почему-то к тому, небольшому. Поводит плечами, его блузка натягивается на острых линиях суставов, и в складках белой ткани мелькают черные подвязки. Совсем близко к отражению судорожно, истерически часто вздымается грудная клетка. Пряди волос падают на воротник, и Воскресенье было поднимает руки к застегнутой до горла рубашке, но сразу отдергивает их, словно обожженный. Тонкие астенические руки с мозолями на кончиках пальцев оказываются на верхней пуговице костюмного жилета. Кажется обманчиво, будто громкое дыхание его можно буквально услышать совсем близко. Оно читается по трепещущей груди так же легко, так же естественно и очевидно, как по губам читаются фразы. Воскресенье нервно теребит пуговицу, и наконец, с глубоким вздохом открывает собственному взгляду еще немного кипенной ткани. Пальцы опускаются вниз. Расстегни же еще одну, пташка, ну же! Ты не отринешь затвор собственной клетки? Не освободишься? Не улетишь? Нет, нет, так нельзя, в столь редком одиночестве можно позвонить себе глотнуть свободы, с болью, как новорожденное дитя, впервые вкушающее сладостный воздух, расправляющее свои крохотные легкие. Ну же, голубушка, не ограничивай себя так строго. Расстегни еще одну пуговицу. Давай. Но Воскресенье только нервно вертит пуговицу жилета в костлявых пальцах, а затем, тряхнув головой и рассыпав серебро волос по плечам, резко взмахивает крыльями у лица и скользящими срывающимися руками вновь застегивает верхнюю пуговицу жилета, поправляет галстук и поворачивается на каблуках. Со спины в зеркальном отражении он выглядит еще более изящным и хрупким, с узкими, закованными в серую ткань лопатками, словно бы корсетной талией и боками и угловатыми линиями бедер, обтянутых брюками. Юноша срывает со спинки стула и снятый было пиджак, и уже бросив взгляд в зеркало только издалека, оправляет костюм и вновь берет в руки скрипку, вновь отводит крыло и наклоняет голову, зажимая инструмент между подбородком и плечом. Говорят, у скрипачей на шее остается алый поцелуй от деки инструмента, красный след, слишком похожий на след страсти, обозначающий Эвтерпу, самую непостоянную и взыскательную любовницу. Найдется ли такой и у него?       По репетиционной вновь разносится песнь смычка и струн. Гаммы, арпеджио, разрозненные кусочки этюдов и камерных фантазий старинных композиторов, начало очень известного скрипичного концерта и его яркая и эмоциональная середина, все сплетается в причудливую картину. Похоже, исполнитель, недостаточно довольный собственной работой, перебирает весь собственный репертуар, недоигрывая тех фрагментов, которые не отвечают высоким требованиям. То есть, всех. Воскресенье наклоняет голову, отнимает руку от грифа, и перелистывает нотный сборник, в который оказывается вложено несколько сложенных рукописных листов. Воскресенье трепетно расправляет бумагу на пюпитре, глубоко вздыхает, и снова начинает играть. От стен камерной светлой залы отражаются ноты одной из песен известной межгалактической звезды. Не сказать, чтобы исполнение других музыкальных произведений главой клана дубов казалось фальшиво-методичным, совсем нет. Однако, в скрипичном переложении песни Зарянки слушателю бы наверняка почудилась бы совсем иная, чем в прочих импровизациях, эмоциональность, куда более личная, может быть. Громко и насыщенно звучат переходы, на длинных нотах музыкант широко ведет смычок. Если бы, как в киносъемке, можно было бы приблизить камеру к лицу исполнителя, то, быть может и случилось бы запечатлеть эту трогательную сосредоточенность, лазурью отдающие перья и трепещущие светлые ресницы, скрывающие глаза под тонкой аркой надбровных дуг. Золотистый луч солнца ложится косым пятном на паркет, пробирается к розоватому веку именитого скрипача, но, кажется, и свет бьющий почти в глаза его не отвлекает. На что только были нотные листы, если играет он, очевиднее некуда, наизусть, и далеко не в первый раз. Догадаться, впрочем, не составит труда.       Однако, и здесь не отпускают музыканта неудачи, словно бы щедро отпущенные свыше. Уже в самом конце, на финальных строчках режет слух фальшивая нота. Спокойствие репетиционного класса нарушает краткий болезненный вскрик. Снова старинный инструмент срывается с плеча, летит на пол от размашистого толчка пюпитр, и испещеренные линейками и нотными знаками листы разлетаются по полу, подобно причудливой птичьей стае. Воскресенье медленно разжимает левую руку. Скрипка падает на паркетный пол – не с размаха, потому остаётся целой, на первый взгляд, только дерево глухо стукается о дерево. В другой руке галовианца остаётся все ещё натянутый смычок. Его грудь, обтянутая тканью костюма, часто вздымается, он потерянно застывает на месте, а затем, словно опомнившись, садится на колени, поднимает скрипку, осматривает дорогой лакированный корпус на предмет сколов и трещин. По дрожащим губам можно прочитать, как он истерически шепчет: какая ужасная несдержанность, Шипе, а если бы мне повезло меньше, непростительная, непростительная блажь, такие порывы– Галовианец отворачивается, и обрывает чужой взгляд, прикованный к бледным и тонким губам. А жаль. Интересно же знать, за что еще будет корить себя этот прелестный юноша, но больше не подглядеть. За инструмент наверняка отдали не одну тысячу кредитов, зная Гофера Древ. Дети его – его птенцы в золотой клетке, и окружение, и вещи, все прутьям под стать. Почти золото Мидаса. Интересно, если уронить бесценную скрипку именитых мастеров на кафель в резиденции утренней росы, или асфальт золотого мига, расколется ли она? Или выдержит удар, как выдержала падение на местный затертый поколениями студентов паркет? Режиссёр останавливает запись и любовно поглаживает камеру по холодному корпусу. Затем – не может отказать себе в этой мысли – прикасается к поверхности окна. С той стороны этого, никто, разумеется, не замечает. Как же, все-таки, этому птенцу, молодому пленнику в извечной неволе, идет такой надрыв, нервная истощенность, эмоциональность! Пожалуй, кинокритики взглянув на эту плёнку, могли бы обвинить невольного актёра и в переигрывании... Пусть! Главное, что сам Река знает как никто иной: каждый шаг, каждый нервный жест, дрожащие крылья, разбросанные ноты – все до единого плод самых чистых, искренних эмоций. Чувств, которые их владелец отчаянно пытается скрыть за внешней вышколенностью и перфекционизмом, чувств, которые он, быть может, и не показал бы так ярко, если бы Река не создал для этого идеальные условия. Пустая комната, одиночество, запертая дверь – что, если не мнимая приватность располагает сбросить оковы? Выпустить в прокат, правда, эту плёнку не получится, юноша может и скандал устроить, и до суда довести. Жаль. Очень жаль, такой прекрасный, восхитительный материал не должен пропасть зря. Остаётся одно... Оставить себе. Смыть сажевый слой, проявить, отбелить – порядок, который должен отскакивать от зубов у студентов уже в начале первого курса. Скатать обратно на бобину, в обход учёта достать жестяной круглый короб для хранения, написать ярлык своей собственной рукой... Мало кто знает, что у господина Реки в его кабинете есть небольшой сейф, спрятанный в нижнем отделении письменного стола. Места в личном хранилище, правда, немного, хватает лишь на шесть жестяных коробок, но тем ценнее отбор и постоянный пересмотр того, чему суждено оставаться в кабинете. Тайный сейф, причуда, маленькая эгоистическая блажь именитого режиссера, разумеется, не чета огромному архиву киностудии, но условия там созданы те же. Все, чтобы уберечь фильмы от плесени, окисления эмульсии... Огня. Однажды на глазах Реки взорвалась катушка с плёнкой. По глупости студента – не проверил проектор перед работой, а тот оказался неисправен, раскаленная лампа подпалила материал так сильно, что и техника не помогла сдержать пожар. Кинопроекционную сразу же завалил дым, паника, хаос, толкотня в дверях, чьи-то сожженные волосы... Автор ещё пытался спасти что-то из своих первых режиссёрских потуг, но из комнаты его пришлось, помня о преподавательском долге, почти насильно выволочь за локти. К тому моменту от горящего нитрата начинал выделяться ядовитый газ. Завораживающее было зрелище, воистину. Жалко, больше такого наблюдать не представилось. Незадачливый студент на своем примере живо показал остальным важность техники безопасности. И с волдырями от ожогов на руках ходил ещё порядочно. А с тех пор можно наблюдать как перед каждым показом студенты усиленно чистят оборудование по нескольку раз, только чтобы не повторить судьбу коллеги. Реке, впрочем, известно, что и такие меры не всегда спасают – слишком нестабильны химические соединения нитрата. Да... Надо бы об этом вновь напомнить. Река поднимает взгляд. В белой-белой комнате галовианец дрожащими руками застегивает молнию на чехле инструмента. На полу лежат упавшие с пюпитра отдельные нотные листы, которые тот ещё не удосужился собрать. Воскресенье надевает белые перчатки и, наклонившись поднимает бумагу под ногами, прижимает стопку нот к груди, свободной рукой берёт кофр... Направляется к выходу. С мефистофельской ухмылкой из комнаты выходит и Река, и – о, какое невероятное совпадение, подумать только – они встречаются в коридоре, уже совсем недалеко от знакомого преподавательского кабинета. – О, вы уже закончили? Как удачно вы застали меня здесь, однако же. – Да, закончил. Вам был нужен ключ? Возьмите. – Спасибо. Вы еще почтите академию своим присутстствием, господин Воскресенье? – Да, наверное – отвечает тот рассеянно, крылья у лица чуть трепещут, выдавая его состояние. Он уходит, поспешно, торопливо, не оборачиваясь – с безукоризненно прямой спиной. Кармариновые глаза долго смотрят ему вслед, пока и шаги не стихают после выхода на покрытые алым ковром парадные лестницы. Эта съёмка точно займет в тайном сейфе режиссёра особое место.