***

Гэвин возвращался домой, контролируя каждое своё движение, словно он был грёбаным андроидом. Каждый новый шаг давался ему тяжело, но на лице это совершенно никак не отображалось. Мышцы словно застыли в непроницаемой маске. Слишком спокойный. Слишком.       Его могли бы выдать глаза, но сейчас взгляд был совершенно стеклянным, не выражающим ничего. Словно он остался там, вместе с Коннором.       За свой отстранённый вид Гэвин уже успел собрать кучу недовольства.       «Мог бы выразить хоть немного сочувствия. Или участия. Ведёт себе как бесчувственная скотина», — шептались у него за спиной. И никто не пытался сделать голос тише. Зачем? Это же Гэвин во всём виноват, так давайте ткнём в это место, да посильнее, если до него до сих пор не дошло, насколько он жалок и ущербен.       Гэвин молчал и не реагировал. Не ввязывался в перепалки и всю церемонию отстоял, словно превратился в стойкого оловянного солдатика.       Не мог по-другому. Просто не мог.       Парадная форма сковывала движения, галстук душил и с каждой секундой, казалось, делал это всё сильнее. Но хотелось не ослабить его, не сбросить надоевшую удавку, а затянуть потуже, чтобы перестать уже мучиться. Гэвин с трудом дотерпел положенное время, постоянно слыша незатихающий шёпот за спиной, но старался не вслушиваться в чужие слова.Ничего нового он о себе и так не услышал бы. В глаза все ему понимающе улыбались, а стоило отвести взгляд, как мгновенно смешивали с дерьмом.Ничего нового, ничего непонятного.       Наверное, именно поэтому, несмотря ни на что, Гэвин старался держать спину максимально прямо, как бы плохо ему ни было. Они не поймут. Никто не поймёт.       Стоило входной двери родной квартиры закрыться за Гэвином, как силы, что до этого позволяли держаться, резко покинули его. Он прижался спиной к металлической поверхности, чувствуя, как она холодит лопатки, и попытался перевести дыхание. Получалось хреново. Из него словно вытащили внутренний стержень, что позволял держать плечи развёрнутыми и не гнуть спину. Только силой воли он не позволял себе сползти на пол безвольной, поломанной куклой.       Он не мог бы с уверенностью сказать, сколько времени провёл на пороге собственной квартиры, достаточно долго — руки успели замёрзнуть, пока он хватался за холодную дверь, не позволяя себе упасть. Не факт, что он бы потом вообще смог бы встать. Чужая ненависть словно придавала ему сил, а сейчас… сейчас будто не осталось ничего. Совсем. Внутри словно выжженная пустыня.       Гэвин глубоко вздохнул и с трудом оттолкнулся от двери. Двигаясь, как сомнамбула, он прошаркал в свою комнату, едва не запутавшись в собственных ногах. Сейчас он мало напоминал того человека, каким был ещё полчаса назад. Таким подавленным и разбитым Гэвин был давно и отдал бы всё, чтобы это больше никогда не повторилось.       Список дел был коротким, но Гэвин раз за разом прокручивал его в голове, чтобы хоть как-то себя заземлить, дать хотя бы за это зацепиться мозгу, а не жрать себя, болью сдавливая виски. Всего-то и нужно было снять парадную форму и повесить её назад в шкаф. По возможности сходить в душ и не намочить повязки. Это было проблематично, но не невозможно. С ними нужно было ходить до завтра, потом соседка-медсестричка обещала перевязать, чтобы Гэвин не таскался в больницу.       По-хорошему ещё стоило бы зайти на кухню и закинуть что-нибудь в пустующий желудок, хоть кусок залежавшегося сыра. Но есть не хотелось, последние несколько дней он питался капельницами, с отвращением смотря на еду. Организм словно ушёл в анабиоз, отключая за ненадобностью всё ненужное. Сон пропал первым. Гэвин знал, что надо спать, но просто не мог. За последние трое суток он отключался на несколько минут от усталости, просыпаясь рывком с колотящимся в горле сердцем и криком, застывшим на губах.       Гэвин устало сел на кровать. Сил не было даже на то, чтобы стянуть с себя сковавшую тело одежду. Простой план, который, похоже, так и не воплотится в жизнь, развеялся дымом на ветру. Как и всё в его грёбаной жизни. Он замер на мгновение, а потом согнулся так, словно его что есть силы ударили в живот. Боль затопила всё сознание, и он спрятал лицо в ладонях, чувствуя, как лихорадочно горят щёки и сбивается дыхание.       Он обязательно снимет этот долбаный костюм, вернёт назад в шкаф и будет верить, что в ближайшее время он ему не понадобится. Если только на его собственные похороны.       Гэвин тяжело и надсадно дышал, словно пробежал кросс, а не брёл еле-еле переставляя ноги, несколько несчастных метров. Внутри всё дрожало, но слёз не было. Наверное, было бы проще, если он бы мог плакать. Но он не мог, забыл, как это. В груди всё тянуло и давило. Было плохо, так плохо, что хотелось сдохнуть. А ещё было бы лучше, если бы он мог исчезнуть, раствориться в пространстве и никогда, никогда больше не испытывать столько боли. Для всех лучше. Особенно для Коннора.       Гэвин устал. Так чертовски сильно устал выживать там, где находили свою смерть более достойные. Более хорошие и правильные. Устал смотреть в глаза их родных и близких и понимать, что они с радостью сделали бы что угодно, лишь бы там, в гробу, обитом красным бархатом, лежал Гэвин Рид. Чтобы его закапывали на два метра под землю, а не чужого возлюбленного, брата, друга или отца. Гэвин сам бы сделал что угодно, чтобы поменяться с погибшим местами и перестать мозолить глаза, в которых ненависть к нему плескалась полноводным океаном.       Он устал выживать. Устал бороться за жизнь, устал доказывать каждый, сука, раз, что достоин прожить ещё один день, час, минуту. Устал хоронить тех, к кому успел привязаться, кто успел залезть под кожу и стать другом. Кто улыбался всё время так ярко и солнечно, пока не получил смертельное ранение и не доживал у него на руках. Устал читать на чужих лицах один и тот же вопрос: «Почему он, а не ты?». Гэвин тоже хотел бы это знать.       Он никогда не просил этой звериной живучести, никогда не прятался за спинами, не прикрывался чужими идеалами и не использовал напарника как щит. Никогда. Гэвин всегда рассчитывал только на себя, словно постоянно вёл с миром войну и должен был держать круговую оборону. Самостоятельно. Забывая, что работал не один, теряя из вида напарников, которые о нём почему-то не забывали и старались защитить. Его. Не себя.       В носу защипало, в глаза будто песка насыпали, он с силой надавил на веки, чувствуя, как в груди клокочет крик, прорываясь наружу сиплыми выдохами.       Все, кто успел побыть с ним в связке, будут в его памяти навсегда, до самого последнего вдоха. Их лица, имена и детали их гибели будут преследовать постоянно и днём, и ночью. Покоя не будет. Никогда. Они будут приходить в кошмарах и в воспоминаниях. Гэвин сам не хочет их отпускать. Не имеет права.       Гэвин знал наверняка, что его до конца дней будет преследовать удивлённо-неверящее выражение на красивом лице Коннора. Что всё закончилось в одну секунду. Для него, но не Гэвина. Рид будет его помнить.       Гэвин с силой надавил на глазные яблоки, не понимая, как остановить тот калейдоскоп из воспоминаний, что закружился в его голове. В них Коннор был живым и весёлым мальчишкой, что совсем недавно закончил полицейскую академию и сиял так ярко, что становилось больно на него смотреть. Сегодня Коннор Декарт был воплощением идеала в костюме без единой складочки. И даже эта дурацкая прядка, что постоянно выбивалась из причёски, впервые за всё время знакомства лежала так, как нужно, и от этого было тошно. От самого себя было тошно, потому что это из-за него, из-за Гэвина Рида, ещё совсем недавно пышащий любопытством и жизнью Коннор Декарт стал холодным и безжизненным.       Скулёж вырвался из сведённого судорогой горла. Гэвину нестерпимо хотелось поменяться с Коннором местами. Хотелось, чтобы он никогда не приходил в департамент, не встречал Гэвина и не становился его напарником. Чтобы он был жив где-то там, в огромном мире, а не нашёл своё последнее пристанище на клочке земли, зарытым на два метра.       Жизнь Коннора оборвалась слишком быстро и неожиданно. У него было столько планов и мечтаний. Гэвин помнил, как Декарт приставал к нему, стараясь узнать, как Гэвин собирался провести свой отпуск, какие у него планы на жизнь и чем он занимается в свободное время. Его совершенно не пугала немногословность и агрессивность Гэвина, и он с радостью делился своими мечтами и чаяниями, хотя Рид никогда не спрашивал. У него планы были расписаны на несколько лет вперёд, и все они оборвались безжалостной пулей в центре его высокого лба.       Смерть Коннора была быстрой и безболезненной. И она была на счету Гэвина. Не смог, не уберёг, потому что привык действовать в одиночку. Это потом Гэвин уничтожил весь грёбаный картель, расстреляв, как мишени в тире. Когда Рид увидел, как сломанной куклой осел Коннор, мыслей не осталось. Он орал и стрелял как заведённый, пока людей, способных оказывать сопротивление, больше не осталось.       Он словно забрал всю нерастраченную удачу Коннора себе. Гэвин не чувствовал, как чужие пули прошили его бедро и плечо, чиркнули по рёбрам, чудом не отправив его на тот свет. Внутри была только огромная всепоглощающая боль и отчаянье, что допустил очередную ошибку, которая оборвала жизнь молодого пацана. Который доверился, который был рядом, который полез защищать его, уёбка.       Гэвин знал, что подмога была где-то совсем рядом, но в тот момент на это было плевать. Они уже не успели. Гэвин опустился рядом с Коннором, пачкаясь в его крови и мечтая не пережить этот день. Пусть торжественно проводят на тот свет двух служителей правопорядка. Двух. Не одного. Хватит. Он этого больше не переживёт. Страшно не умереть самому, страшно видеть, как рядом с тобой умирают боевые товарищи. А выжившие должны тащить эту ношу.       Но у высших сил на Гэвина был какой-то свой план.       Его вытащили с того света, отбив у Костлявой. Откачали. Залатали. Доктора говорили, что он невероятный везунчик. А Гэвин мечтал отдать всё своё везение Коннору. Гэвин так хотел, чтобы это всё было очередным кошмаром. Он был в полубреду, молился и просил бога и вселенную, чтобы этот парень нашёл свою пару, женился, завёл детей и лабрадора, как всегда мечтал. Чтобы он был просто жив.       Гэвин был готов поменяться с ним местами вот прямо сейчас. Кому там нужна его никчёмная душонка? Забирайте. Всё забирайте! Но верните Коннора. Отмотайте всё назад. Пусть парень будет жив! Пусть тот, кто должен был остаться в старом здании бывшего ангара, — это Гэвин Рид. Не Коннор. Ну пожалуйста. Верните его. Верните хоть кого-нибудь.       И Гэвин заорал, выплёскивая всю скопившуюся боль и отчаяние, чувствуя, как истерика распирает грудь изнутри, как перестало хватать воздуха, и он стал хватать его непослушными губами. Тело дрожало, как будто по нему пропускали электричество. Собственный крик бил по ушам, но Гэвин не мог перестать. Он набирал в лёгкие ещё больше воздуха и кричал снова и снова, чувствуя, как по щекам скатываются горячие дорожки слёз.       Раны под туго стянутыми бинтами заныли, отдаваясь болью во всём теле разом, но было всё равно. Даже если бы он сдох вот прямо в этот самый момент, Гэвину было бы всё равно. Горло саднило от постоянного крика, грудная клетка словно закостенела, и Гэвин не мог сделать лишнего вздоха, чувствуя, как кружится голова от нехватки воздуха.       Он лежал, свернувшись на кровати, так и не сняв дурацкого парадного костюма, чувствуя, как истерика забрала все силы, что ещё в нём оставались, как высыхают слёзы и стягивают кожу на лице; слыша, как постепенно выравнивается дыхание.       Мысли начали лениво ворочаться в голове, и в этот самый миг он поклялся себе, что в следующий раз он будет тем, кто не вернётся домой. Он больше не допустит ничьей смерти. Сдохнет сам. Но больше не будет хоронить напарников.       Обещание далось на удивление легко, но Гэвин чётко понимал, что не откажется от своего решения. Жаль, что собственной смерти придётся ждать. Убить себя он не мог — это было бы предательством тех, кто отдал за него свои жизни. Поэтому нужно жить, и жить достойно.       Но больше он не допустит того, чтобы кто-то жертвовал собой ради него.       Хватит.       Настал его черёд выступать щитом.