Ведьмин Культ. Акт I (Продолжение скоро.)

Ведьмин Культ Акт I Мальчик из рода Истраль, по имени Кельт, росший при постоянной опасности, словно росток, пробивающийся сквозь трещины в скале. Его детство – не сказка, где всё гладко и радужно. Его отец Балгруф Истраль — мужчина мускулистого телосложения, высокого роста, с благородным лицом, какое покрыто множеством шрамов, что свидетельствуют об страшных битвах. Голубые глаза на фоне длинных волос и густой бороды цвета дубовой коры. Жестокий, но мудрый стратег, военный человек до мозга костей, закалённый в боях и имевший множественный опыт, учил сына бою, изнурительными тренировками, а так же отчуждению чувств, считая их слабостью, препятствием на пути к выживанию и величию для будущего защитника. Тень его методичного, порой безжалостного обучения, лежит на каждом решении Кельта, на каждом его действии. Один лишь провал означал будущее наказание и усложнение занятий за лентяйство. Он – холодный клинок, заточенный для защиты, но скрывающий под блеском стали незаживающую рану – потерю матери. Хрупкость всё-таки жила в его душе. Провожал Кельт умирающую матушку держа её за руку, смотря на эти угасающие глаза, как бы он не старался, но слёзы не смогли пробиться сквозь брешь стойкости, лишь парочка кристально-чистых слёз прокатились по его щекам, а гримаса не изменилась, оставаясь все такой же твердой и решительной. Это воспоминание – не просто событие, а глубокая трещина в его душе, которая долго останется у него в памяти. Эта хрупкость жизни, ощущённая на столь раннем этапе, привела к тому, что он стал ещё более эмоциональнее, не смотря на старания отца, ведь гибель собственной матери никто не сможет позабыть. Да и что говорить, даже сам Балгруф Истраль - защитник и храбрый воин этой деревни пустил слёзы наружу за столько лет. Потеря Кельтом матери, прожитая в почётном безмолвии, наложила на него печать одиночества, но одновременно и породила в нём глубокое сочувствие к страданиям других, подавляемое постоянным стремлением сдерживаться по отношению к другим. И так они остались вдвоём с отцом. День за днём отец обучал Кельта, а затем разрешал ему порезвиться с ребятами, они конечно считали его странным, тихим, замкнутым, но не смотря на это общались и дружили с ним. Дни не могли длиться в вечных тренировка и счастье, рано или поздно оно должно было прерваться. Пусть наш герой расскажет свою судьбу... Я помню тот день, когда Деревня сгорела дотла. Позабыть такое — как предать себя. Наша деревня — небольшая, но живая, окружённая густым лесом, а её жители привыкли трудиться от зари до заката. Мужчины уходили в поля или в лес, охотились, рубили дрова. Женщины возились с животными и работали в домах, а дети, едва умывшись поутру, бежали играть на улицы. Мы были простыми людьми, жившими в своём маленьком мире, и счастье наше казалось нам бесконечным. Тем утром ничто не предвещало беды. Мы с ребятами носились по улицам, играя в салки после очередной моей тренировки, озаряя всё вокруг смехом и светом — всё шло хорошо, как всегда. Но вскоре весёлый детский хохот сменился чуждыми, дикими криками, разрывавшими воздух на части. Мы замерли, не понимая, что происходит. Казалось, будто мир внезапно пошатнулся. Через мгновение, словно подгоняемые какой-то неведомой тревогой, мы понеслись на звук, пробираясь сквозь толпу, которая всё росла. Люди с ужасом оглядывались, многие не могли поверить своим глазам, стояли как вкопанные. Впереди, на поляне среди леса, открывалось страшное зрелище: всюду лежали тела, чьи лица застыли в муках. Кто-то из женщин вскрикнул и рухнул на землю, потеряв сознание. Мужчины вокруг оцепенели, пытаясь осмыслить увиденное. Некоторым стало плохо: кто-то хватался за сердце, чувствуя, как оно замерло от ужаса, кто-то побледнел, словно сам стал тенью. Люди смотрели, не в силах отвести глаз от искалеченных тел, на коже которых тёмными полосами вырезаны странные символы. В стороне дети прижимались к матерям, и в их глазах плескался первобытный страх. Где-то неподалёку выли собаки, чуя смерть, и этот дикий, пронзительный вой сливался с воплями и рыданиями женщин. Кто-то, не выдержав, бросился прочь, но большинство стояли, словно приросли к земле. Я замер и почувствовал, как меня охватывает ледяной ужас, пробирающий до костей. Казалось, этот кошмар был не реальностью, а чудовищным наваждением, но в ушах звенел жуткий, неумолчный шум — свидетельство того, что это всё-таки правда. Тут же из леса один за другим стали выходить люди. Высокие, тёмные, с лицами, изуродованными резкими зловещими знаками. Они несли с собой страшные орудия, с которых капала кровь, и их глаза сверкали жутким огнём. Воины не проронили ни слова — лишь молча шагали к нам, будто тени, выбравшиеся из ночных кошмаров. Те, кто встретил их взглядом, отступал, едва дыша, другие падали на колени, не имея сил взглянуть им в лицо. Мы замерли, дети и взрослые, окружённые этим хаосом, не понимая, куда идти и как спастись. Но внутри меня не утихал тот дикий, бесконечный ужас. Я понимал: это мгновение изменит мою жизнь навсегда. На место прибыл Балгруф Истраль с вооруженными солдатами, что готовы жизнь отдать за родной край. Солдаты проходили сквозь толпу напуганных жителей. Балгруф стоял впереди всего войска, приказав не пропускать никого из проклятого Культа. Подходя ближе, он заметил меня и подбежав, хватая за плечо, откинул меня прочь в сторону убегающей толпы, указывая мне указательным пальцем к выходу деревни. Я убежал без оглядки, словно здесь не было место для разговоров, не знаю почему, но я впервые испытал страх в тот момент. Неистовый страх. Отец воскликнул где-то позади меня: — Это Ведьмин Культ! Бегите, все! Спасайте женщин и детей, а затем и стариков. Оставьте этих уродов нам! — властным голосом провозгласил свою небольшую речь ударяя мечом по щиту вместе с войнами и побежав вперед начали стычку. Мужчины бросились к женщинам, подхватывая их на руки и увлекая прочь. Кто-то схватил детей, других подгоняли к выходу из деревни, торопясь увести их как можно дальше от жуткой угрозы. В толпе началась паника: люди метались, не зная, куда бежать. Глаза стариков застыли в ужасе, несколько человек просто упали на колени, неспособные пошевелиться, будто их ноги приросли к земле, парализованные первобытным страхом. Убегая, я заметил рядом со мной бежала женщина, побелев как полотно, крепко прижимала к себе ребёнка, отчаянно убегая и спотыкаясь в поисках спасения. Слышался то хриплый шёпот, то приглушённые всхлипы, а кто-то, не выдержав, зашептал молитвы, призывая защиту для своих близких. Но хаос только усиливался: люди наталкивались друг на друга, роняли узлы и корзины, кто-то задыхался от рыданий, хватаясь за грудь, словно от физической боли. — Бегите! Они убьют нас всех! Не стойте на месте как вкопанные! — кричал один из стариков, хватающийся за сердце, пока его уводили в сторону. Слёзы застилали ему глаза, но никто не замедлял шага, толкаясь, срываясь с места, всё быстрее и быстрее. ...Это был Ведьмин Культ — таинственные и жестокие создания, окружённые мрачными слухами, от которых стыла кровь в жилах. Говорили, что эти тёмные слуги поклоняются древней Богине и живут лишь ради её воли, совершая для неё чудовищные обряды. Слухи передавались из деревни в деревню: про странные символы, которые они оставляли на местах своих набегов, про исчезающих без следа детей и про тех, кто возвращался после встречи с ними, но уже не был собой, сломленные страхом и муками. Их силы были не человеческими: темная магия, которую они использовали, вызывала пожары и насылает смерть. Они не щадили никого, уничтожая всё, что видели перед собой, — не ради наживы, но ради тёмного ритуала, жуткой цели, известной лишь им одним. Всякий раз, когда они разоряли поселения, выбирали молодых людей определенного возраста, слабых и сильных, больных и здоровых, затягивали их в свои ряды и заставляли стать слугами своей Ведьмы, а тех кто отбивался - убивали на месте. Оставленные деревни превращались в мёртвую пустошь, где гниющие трупы складировали в одном месте и поджигали, начиная обряд просвещения. Всё что я видел, как пара Архиепископов радовались, хлопали в ладоши, плакали. Как только Культ напал, их жрецы и воины безмолвно обрушились на людей, словно воплощённые тени. Их лица были изуродованы зловещими знаками, и в руках они держали окровавленное орудие. Одним ударом они сокрушали любого, кто пытался защититься. Захваченных детей собирали вместе, как крыс в клетке, они окружали искалеченных, больных, кричащих детей, я был среди них в тот миг. Ведьмин Культ не оставлял шансов никому, кто попадал в их ловушку. Бессердечные создания, овладевшие тёмной магией, чтобы грабить деревни и убивать каждого, кто им встретится. Восхвалять своё божество и преподносить людей в жертву. Их главная цель — найти и похитить детей, суждённых стать новыми слугами Культа. В то время как деревня пылала, они собирали нас, дрожащих от страха, и заставляли сражаться друг с другом, как диких зверей. Я помню, как мои руки обагрились кровью — кровью тех, кого я считал друзьями в тот миг. Вокруг меня лежали тела детей, таких же, как и я когда-то. Детей, которым предназначено было счастье и безмятежная жизнь, полная заботы и тепла, но чьи судьбы были навеки перечёркнуты. Всё кончилось, всё рухнуло, и не осталось ничего, кроме страха и боли. Мои руки дрожали, полные отчаяния, мои мысли мечтали погрузиться в забвение. Но тело не слушалось, охваченное древним, животным инстинктом, повелевавшим остановиться. Кто-то схватил меня и потащил вдаль от горящей деревни, в гущу мрака. Мне было страшно. Мне было больно. Мои крики не помогали. Нас увели всё дальше, отдаляя от дома и памяти о погибших. Я оглянулся, чтобы последний раз взглянуть на умирающую деревню, на её тела, которые вскоре обратятся в тлен. Зачем я им? Почему? Глаза метались, но ответы ускользали. Очнулся я в тёмном, зловещем на вид, амбаре Культа. Я был раздет до гола. Тусклый свет от настенных факелов освещал амбар и было видно. Видно, какой в округе царил нездешний ужас при осмотре: на грубых верёвках, свисая вверх ногами, были развешаны останки животных и, к сожалению, людей. Меня вырвало на месте. Теперь раздетый, весь в грязи и в собственной рвоте. Кровавые лужи окружали меня, свежие капли падали откуда-то сверху, наполняя воздух приторной сыростью. И я - лежачий на стоге сена от истощения, ход времени был потерян. Увидев это мне стало не по себе вновь. С некоторыми усилиями, встав со стога сена, я прошёл прямо и наступил в одну из луж крови, она была холодная, густая. Снова охваченный паникой, я попытался найти выход глазами, но не успел: две служанки Культа, безмолвные и хладнокровные, быстро подбежали и прижали меня к полу. Одна из них набрала кровь в тару стекающую из кишок. пока другая продолжала сдерживать меня. Заставив испить тёмную жидкость, струившуюся из тех самых кишок, меня чуть вновь не вырвало. Она была отвратительна на вкус, вызывала невыносимую горечь, и сдавленным, хриплым голосом и слезами, я прошептал: — За что мне это? Служанки переглянулись, как будто моё отчаяние развлекало их, они обменялись шепотом и кивками, поглядывая на меня с едва скрытым интересом. Наконец, одна из них подошла поближе, её лицо озарилось ехидной усмешкой, и она заговорила: — Здравствуй, мальчик, — произнесла она с ледяной улыбкой. — Ты избран нашей Богиней. Она даровала тебе силу, и теперь ты должен вернуть ей долг своей службой. Не бойся, скоро мы проведём ритуал просвещения, и ты познаешь силу, что скрыта в тебе. Празднуй же внутренне, пока не настал час посвящения. Я не смог выдержать. Бросившись на одну из них, моих сил хватило лишь поцарапать и так изуродованное лицо одной из них. Вторая быстро среагировав отбросила меня обратно в стог сена. Она насмешливо посмотрела на меня и, подозвав свою чуть раненую подругу, покинули амбар, запечатав его магией, которую я не мог понять. Так, обессиленный я провалился в сон. Спустя несколько часов, начал приходить в себя. Крохи ясности позволили оглядеться вновь — внутри не осталось ни следа от страшных кишок, ни трупов животных или людей, лишь пустота и гулкая тишина, но факела все так же освещали путь. Место казалось проклятым, заполненным невидимыми тенями, словно кто-то наблюдает за тобой, пока ты спишь. Я понимал, что отсюда надо бежать, но как? Я — не герой, не воин, и отчаянное желание просто дожить до завтра оказалось единственным желанным выбором. Прошло несколько минут после моего пробуждения, и служанки вновь появились на пороге. Их лица были изуродованы символами, словно выжженными в коже, а в руках они держали длинные посохи с черепами зверей, холодно поблёскивающими в алом свете, видимо трупы совсем недавно разделали. Один взгляд ново-изуродованных служанок заставил холод пробежать по моим венам. — Приготовься, дитя, — произнесла одна из них, её голос был ледяным и запах... Запах был такой отвратный, что воздух сгущался. — Настал момент, когда твоя жизнь будет зависеть от воли твоей будущей богини — чувство, что слова были произнесены с неким возбужденным состоянием, словно служанка ждала этого момента всю свою жизнь. Меня схватили за плечи её ледяные пальцы, и меня повели прочь из амбара. На улице царила вакханалия, освещенная свечами из черепов, стендами факелов, в котором ярко выражались очертания лагеря культа. В тусклом свете алых огней, пляшущих в темноте, проступал жуткий алтарь, украшенный символами, словно обжигающими взгляд. Алтарь сам по себе - великий монумент, некий символ восхваления, сооружен был преимущественно из костей, каких, я сам так и не понял в тот момент, возможно зверей, возможно людей, знал только, что черепа были человеческие... Возле алтаря давно собралась целая толпа — жрецы, служители, воины культа, с разрисованными лицами и глазами, сияющими от ликования. Они танцевали и кричали, будто приветствуя свою победу над очередной деревней. Слуги срывались в дикие пляски, сжимая в руках оружие и обрывки добычи, другие же, похоже, праздновали пиршество, поедая мясо и обливаясь вином. Их хриплые голоса смешивались с ужасными воплями, проникая мне под кожу, заставляя содрогаться. Прежде чем я успел опомниться в том моменте, служанки сразу же подвели меня к алтарю и заставили встать на колени перед алтарём. Всё внутри меня кричало: «Беги!», но тело было парализовано страхом и не слушалось меня. — Сейчас ты принесёшь клятву верности, и богиня откроет тебе новую силу, скажи ей спасибо, что она выбрала именно тебя, — холодно произнесла одна из ведьм, смотря мне прямо в глаза. Её ехидная улыбка раздражала меня в порыве страха. Я никогда не забуду её лицо. Она подняла руки к небу и тут же схлопнула их, и вокруг нас заклубилась тьма, свет от факелов тускнел. Небо, казалось, откликнулось на её зов, завывая, тучи сгущались, и разрывалось небо ударами молний. В моменте я понял, что единственный способ спастись — это принять дар, выдать себя за верного последователя и, как только появится шанс, попытаться сбежать. Но для этого мне нужно оставаться спокойным и убедительным. — Я готов... — с трудом выдавил я из себя, дрожащим голосом. Захлебываясь Ведьмы обменялись взглядами и, похоже, поверили. Одна из них подошла ко мне с кинжалом, от которого исходило ледяное сияние, и порезала мне ладонь. Кровь капнула на алтарь, засиявший мрачным светом. Они начали шептать заклинания, и я почувствовал, как неведомая сила проникает в меня, наполняя тело чуждой, пугающей энергией. Я потерял сознание слишком резко. Что культ Ведьмы сделает со мной дальше? Мне оставалось только предугадывать события и выживать в этой среде, вжиться в их коллектив, чтобы хоть как-то оставаться на плаву своей жалкой жизни. Очнувшись, я обнаружил себя вновь в холодной, сырой палатке. Чувство тяжести и неясной тревоги висело в воздухе, словно темные тучи, клубящиеся надо мной. Всё тело ныло от слабости, но разум, охваченный ужасом, подталкивал меня выйти наружу, чтобы осмотреться и понять, что ждёт меня в этом жутком пристанище. С опаской я выбрался из палатки, ощутив на себе давящее, мрачное величие окружающего лагеря, как ни странно, заклинание тех служанок уже давно закончило своё действие. Я выбрался наружу и шагнул в густой туман, который был наполнен алым светом, разлитым по лагерю, словно кровавой дымкой. Слуги культа были повсюду — фигуры, с разрисованными лицами и глазами, полными тьмы, двигались вокруг алтаря, возвышавшегося в центре лагеря, где я был лишь недавно. Но теперь передо мной предстала истинная картина их праздника. Слуги словно потеряли разум, вгрызаясь зубами в куски мяса, обгрызая кости, а в бокалах их плескалась вовсе не вино, а густая тёмная кровь, сверкающая в свете огней, как драгоценный напиток. Я застыл, в ужасе наблюдая, как в тёмных руках служителей поднимались тела их жертв — поверженные, ещё живые, они висели вверх ногами, медленно испуская последние вздохи. Ножи рассекали их плоть, и алые струи заполняли кубки и кружки, словно это был ритуальный напиток, достойный тех, кто поклонялся тьме. Иные части тел без колебаний клали на столы, превращая пиршество в зловещий банкет, окропленный кровью и воплями умирающих. Архиепископы культа — зловещие фигуры в тяжелых тёмных одеждах, украшенных таинственными знаками, — стояли чуть поодаль, наблюдая за буйством слуг с холодным удовлетворением. Они величали свою Ведьму, произнося слова, от которых кровь стыла в жилах. Каждый их взмах рукой словно добавлял сил порочным оргиям. Эти слова, похожие на шёпот самой смерти, убаюкивали и одновременно нагоняли ужас, превращая всё вокруг в кошмар, из которого, казалось, не было выхода. Я с трудом держался на ногах, чувствуя, как неведомая сила, перелившаяся в моё тело через порез на ладони, жила своей жизнью, кипела под кожей, как проклятие. Я понимал, что теперь не могу просто сбежать — в глазах культистов я был уже не чужаком. Древняя магия, что пронизывала меня, связывала меня с этим тёмным коллективом, и единственный путь к спасению заключался в том, чтобы стать частью этого жуткого театра до поры, пока не найду способ сбежать. Но стоило ли вообще пытаться вырваться, когда моя сущность начала наполняться чем-то чуждым, сокрытым в самой глубине моей души? Поначалу магия, пронизывающая моё тело, принесла странное чувство спокойствия, будто страх начал растворяться в её ледяных объятиях. Казалось, эта чуждая сила пробуждает во мне тёмное спокойствие и безразличие, которые я никак не мог сбросить. Но даже сквозь это оцепенение я заметил нечто, от чего вновь сдавило горло и внутри поднялась буря. Недалеко от меня, в грубо сколоченных клетках, теснились дети — совсем малыши с испуганными глазами, полными ужаса и смирения. Их держали там, как живой ресурс, источник новой крови для культа. Клетки воняли сыростью и зловонием, что стояло густым облаком вокруг этих заточённых. В других клетках, побольше, я увидел женщин, которые безвольно сидели на соломе, вокруг них было столько грязи, мужского семени и крови. Уставшие, пустые взгляды, словно угасшие, и бледные лица выдавали, что их использовали для жуткой цели — их заставляли рожать проклятых детей с самого рождения, чтобы те стали частью бездушного культа. Рядом виднелись стенды с кнутами и инструментами для пыток. Родильное место. Места... Для зачатий. Деревянные колодки, руки женщин запихивали в отверстия и закрыли отдельной крышкой, а затем... И так ясно. От вида этого и всего ада я почувствовал, как моё тело начало дрожать, а руки бились в порывах импульсов. Однако, густое, почти осязаемое спокойствие магии, казалось, окутывало меня, будто тяжёлое облако, но под этой вуалью я ощущал свою совесть, которую это спокойствие не убаюкивало, а только приглушало. Оно было обманчивым, словно ночной туман, под которым скрывались острые камни. Мне хочется плакать, я хочу заплакать, а слёз то нет... Меня разрывали противоречивые чувства: ужас перед тем, что эти люди, вероятно, творили, и странное, необъяснимое притяжение, заставлявшее искать ответы. Я больше не мог оставаться в неведении; страх цеплялся за меня, но отчаянная жажда понять своё место среди этих безумцев подталкивала меня к одному из архиепископов. Я выбрал того, чей взгляд был самым надменным. Его маска, похожая на застывшее лицо древнего божества, воплощала смесь яростной гордости и презрения. При моём приближении он повернулся, будто давно ждал меня. — Ты осмелился задать вопрос? — его голос был холоден и равнодушен, как свинец. В этом голосе не было угрозы, лишь острая, как нож, усмешка. Взгляд его высушивал слова на моих губах, и я с трудом подавил дрожь, чувствуя себя всё меньше под этим испытующим взором. — Кто вы такие? — наконец, вырвалось у меня, и я старался, чтобы голос не предал страх, который сжимал моё горло. — И кто ты? Он усмехнулся — жест, в котором насмешка была почти неуловимой, но тем более пугающей. Его глаза на миг блеснули, и мне показалось, будто я гляжу в глаза бездны, наполненной холодной тьмой. — Мы — архиепископы Культа, — произнёс он медленно, словно подбирая слова, чтобы они стали не просто ответом, а клеймом на моём разуме. — Носители древних грехов и служители нашей богини. У каждого из нас свой грех, своё имя и предназначение. Я сглотнул, понимая, что каждое его слово весило больше, чем звучало. — И ты? Какой твой грех? — спросил я, и в своём голосе почувствовал собственное отчаяние, подобное шёпоту среди леса, поглощённого тьмой. — Я — Гордыня, — он гордо расправил плечи, будто эти слова были лезвием, выковывающим его судьбу. — Семь архиепископов, семь смертных грехов. Мы служим неутолимой жажде, которая живёт в каждом смертном и разжигает огонь в душах наших жертв. Его слова проникали в меня, будто острые шипы, впиваясь в душу и оставляя следы боли и холода. Эти люди были не просто убийцами или фанатиками. Они казались воплощением древнего зла, поднимавшего голову из забытых страниц легенд. Я пытался собрать мысли, обдумывая, что он сказал, но жгучее любопытство снова овладело мной. Я не мог просто стоять и наблюдать, как мимо проходит возможность понять больше о тёмном мире, в который я оказался втянут. — А кто же ваши слуги? — осведомился я, указывая на мрачные фигуры, склонившиеся у алтаря, в чьих тенях таились мрачные очертания. — Какова их роль в этом… Культе? Архиепископ Гордыня взглянул на них с почти отеческой гордостью. Он прищурился, словно наблюдая за их потаённой силой. — Каждый из них — такой же архиепископ, но каждый — владыка своего греха. — Он указал на одного из архиепископов с потёкшими, чёрными от тьмы глазами. — Это архиепископ Зависти. Своё звание он обрёл за страсть к чужим достижениям, и теперь его путь — разжигать в сердцах зависть и ненависть. Он заставляет смертных желать того, что им недоступно, ломать себя ради зависти и разрушать свои жизни, стремясь к недостижимому. Я кивнул, осознавая, что каждый из них был не просто обычным слугой, но инструментом для достижения зловещих замыслов. — А кто следующий? — я указал на высокую женщину в длинной, тёмной мантии, чьё лицо скрывал глубокий капюшон, отбрасывающий тень, а её лицо покрывали бинты. — Это архиепископ Гнева, — голос его стал ниже, почти шелестящим от уважения и страха. — Она — воплощение разрушения, её слова как огонь, разжигающий ненависть и кровопролития. Её руки в крови тех, кто пытался восстать против нашей воли. Своё место она обрела, подчинившись своему греху и принеся кровавую жертву во имя Культа. Она в одиночку уничтожала рыцарские батальоны, Архиепископ Гнева настолько ненавидит тех, кто призирает нашу богиню, что готова убивать каждого встречного, упомянувшего ее богиню. Хочу сказать, что даже я не смог бы с ней справиться, считай - она сильнейшая из всех грехов. Я почувствовал, как холодок пробежал по спине, будто прикасаясь к осколку льда. Эти имена, роли, звания заполняли меня страхом. Моё сердце билось быстрее, но я продолжил задавать вопросы, будто в этом был мой единственный путь к истине. — А кто следующий? — спросил я, всё более захваченный этим зловещим знанием. — Архиепископ Лени, — ответил он, указывая на мужчину с сутулой спиной и потускневшими, словно дремлющими, глазами. Он был не то, что безразличен — казалось, что он утратил саму суть воли. — Он обрёл свой грех, отказавшись от борьбы за свободу, и теперь его роль — лишить людей стремлений, окутать истину бездействием и безразличием. Его путь — сделать так, чтобы души покорно следовали за нами. Но всё же он является самым старым, а так же слабым из грехов, скоро ему найдется замена. Так что его история не достойна огласки. Я перевёл взгляд на этого человека, и в голове зазвучал вопрос: каково это — быть под их властью? Ощущение было таким, будто меня окунули в ледяную воду. — А остальные? — я не мог удержаться от нового вопроса. Я посмотрел на фигуру, притаившуюся в полумраке и дышавшую тишиной, как будто скрывала в себе нечто опасное и одновременно притягательное. Архиепископ Гордыни уловил мой взгляд и с удовлетворением указал на неё. — Это архиепископ Похоти, — его голос был полон зловещего одобрения и страсти. — Она — олицетворение искушения, соблазн и желание — её дары. Её путь был проложен через порок, и она получила своё звание, подчинившись своим собственным желаниям. В её руках люди отказываются от здравого смысла, она затуманивает умы и разбивает семьи, губит души, едва их коснувшись и занимается своими похотливыми делами. В фигуре архиепископа Похоти было что-то одновременно обольстительное и зловещее; каждое её движение, казалось, затягивало в омут порока, из которого трудно выбраться. Я почувствовал на себе её взгляд, но не осмелился встретиться с ним. Однако очень сильное чувство влечения и похоти пытались войти в мой разум, но голос архиепископа Гордыни был сильнее. — А он? — я указал на ещё одного, низкорослого мужчину, который с мрачным довольством поглядывал на чашу, которую держал в руке. Архиепископ Гордыни усмехнулся. — Это архиепископ Чревоугодия. В своём стремлении к излишествам он превзошёл всех. Он получил своё звание, подчинившись своему ненасытному аппетиту, его грех повлёк за собой множество разрушенных жизней и судеб. Теперь он порабощает души людей их собственной жаждой удовольствий. Его желание лишь пожирать людей, ему чужды вкусы диких зверей, он радуется видя как кричат люди, от которых Архиепископ Жадности может отрывать куски мяса, еще живых людей, особенно женщин и детей, по его описаниям, он очень ценит их мягкость и небольшую упругость, да и стоны греющие уши. Архиепископ пожирал плоть, кости, глаза, волосы, да всё, что есть в человеке, без единого остатка. Всё до конца. Я наблюдал за архиепископом Чревоугодия, видя в его облике неутолимую жадность, будто он был сосудом без дна, который никогда нельзя наполнить. Лёгкая дрожь пробежала по мне от этого взгляда, наполненного жадностью и неприкрытым удовольствием. Я обернулся к последней фигуре, что стояла чуть в стороне, словно не желая ни с кем разделять свою тьму. Архиепископ заметил мой взгляд и в его голосе зазвучала лёгкая нотка презрения. — Это архиепископ Жадности, — сказал Архиепископ. — Он обрёл своё звание, подчинившись алчности, неистовой жажде накопительства. Он разоряет души, затягивая людей в свои сети, заставляя их жаждать и требовать всё больше, до тех пор, пока они не лишатся всего. Его желание лишь в богатстве и его бывшей королевской крови, его главная цель заполучить как можно больше жён, которые должны любить его несмотря ни на что. Да и смотря на его палатку и орнаменты, видно. как он обожает лишний звук монеты и золота, но он же рыцарь чести, ему очень важна вежливость и культура, Архиепископ Жадности не такой изверг, как все остальные, он подходит к делу со вкусом, показывая всю изысканность своих действий, словно не такой же варвар. Архиепископ Жадности был довольно хорошо сложен, от него веяло чем-то недобрым, словно он мог забрать всё, что имелось у любого, кто с ним соприкасался, даже твой разум. И, наконец, мой взгляд упал на высокого, худого человека, чьи глаза были полны отчаяния и безысходности. Его фигура казалась хрупкой и изломанной, будто он мог сломаться под тяжестью собственного греха. Гордыня медленно кивнул в его сторону. — Это архиепископ Уныния, — его голос звучал тихо и мрачно. — Он обрёл своё звание, подчинившись безнадёжности и отчаянию, он подчиняет людей своему влиянию, унося из их душ свет. Он внушает отчаяние и безысходность, его присутствие заставляет людей отказаться от мечты, погружаясь в вечную темноту. Архиепископ Уныния вечно жалуется всем и вся, его настолько ненавидят, что пытались однажды убить, но не сумели. Гордыня очень сильно презирает его и насмехается. Однако его сила похвальна, ведь благодаря его способностям люди, познавшие отчаяние и уныние пытаются совершить самоубийство или убить ненавистного ему человека. Архиепископ Уныния был словно воплощение самой тьмы, его глаза, казалось, были омрачены вековой тоской. От одного его вида становилось тяжело дышать, как будто он был способен вытянуть саму радость из любого, кто оказался бы рядом. Я попытался воспротивиться дрожи, но не мог. Я стоял среди самих воплощений зла, которое, казалось, могло раздавить любую душу. Но неожиданно я ощутил нечто другое. Страх, что прежде удерживал меня на расстоянии, внезапно начал исчезать. Глядя в холодные глаза архиепископа, я почувствовал, как поднимается странное спокойствие, как будто покрывало укрывало меня от всех ужасов этого мира. — Почему я больше не боюсь? — произнёс я, не скрывая удивления. — Что это за влияние? Архиепископ лишь усмехнулся, его взгляд был полон непоколебимой уверенности. — Это — сила Культа, — ответил он спокойно. — Мы освобождаем умы от цепей страха. Ты начинаешь понимать реальность, видеть мир таким, каким он является на самом деле. Я не знал, что отвечать, и мои слова застыли на губах. Я осознал, что всё больше поддаюсь влиянию его слов, словно заклинанию. Хотя я и был спокоен, мысли о том, что они сожгли деревню и убили тогда всех моих близких, не покидали меня. Каждый раз, когда я ловил себя на этом новом чувстве, которое даровал мне архиепископ, в моей душе вспыхивала неугасимая боль утраты. Я не мог оторвать себя от тех воспоминаний, от того кошмара, который забрал у меня всё, что я знал и любил. — Как вы можете так жить? — спросил я, испытывая странное смешение чувств. — Как можно быть спокойным, когда за вами стоят такие ужасы? Когда ради вашей власти гибнут невинные? Архиепископ посмотрел на меня с интересом, будто размышляя над тем, стоит ли отвечать. В его глазах блеск алчности и высокомерия сочетался с чем-то ещё — возможно, пониманием. — Страх и страдание — это лишь этапы на пути к истине, — произнёс он, его голос оставался спокойным и безразличным. — Ты сам должен понять, что иногда жертвы необходимы для достижения высшей цели. Все мы здесь, чтобы служить великой идее. Мы приносим освобождение тем, кто готов это принять, даже если это требует жестоких решений. Я ощутил, как внутри меня сражаются противоречивые эмоции. Страх, который я не мог полностью прогнать, начинал вновь подниматься, как волна, угрожая затопить то новое спокойствие, что я успел обрести. Я вспомнил лица своих близких, их смех, их любовь, и в этот момент осознал, что не могу просто отпустить эту боль. — Это не освобождение, — произнёс я, и мой голос дрожал от подавленного гнева. — Это — убийство. Как вы можете называть это освобождением, когда ради этого умирают невинные? Архиепископ лишь пожал плечами, словно его не волновала моя ярость. — Ты ещё не понимаешь, — сказал он, и в его голосе послышался намёк на сожаление. — Однажды ты увидишь, что истинная природа мира не терпит слабости. И когда ты примешь это, ты сможешь освободиться от всей этой боли. Я закрыл глаза, пытаясь заглушить его слова, но они всё равно продолжали звучать в моей голове, как заклинание, от которого нельзя избавиться. Внутри меня шёл бой — между стремлением к спокойствию и неугасимой жаждой справедливости. Я не знал, как смогу преодолеть эту пропасть, но одно было ясно: я не смогу забыть тех, кого потерял, даже если это станет частью моего пути к пониманию. Как только архиепископ завершил свои мрачные суждения о других, его гордый взгляд пронзил пространство перед ним. Он начал идти вперёд от алтаря, оглянувшись назад, словно подзывая меня к себе, и я последовал за ним, чувствуя на себе тяжесть его безмолвного приглашения. Мы углубились в странное, зловещее поселение этих культистов, от которого веяло незримой угрозой. Чем дальше мы заходили, тем больше это место раскрывалось в своем истинном обличии, больше походя на целое селение, чем на простой лагерь для пиршеств и празднеств. На обе стороны от нас тянулись маленькие, мрачные домики с грубо сколоченными стенами, их тёмные контуры проступали в полумраке, окутанном густыми тенями. Небольшие окна в домах, открытые настежь, были неестественно тихи, словно не имели даже следа жизни за своими грязными стеклами. Сгнившая древесина с глубокими трещинами напоминала о долгих, запущенных годах, её мокрые, покрытые мхом поверхности отливали зловещим зеленоватым оттенком. Этот налёт сливался с высокой травой, которая, казалось, срослась с деревом, так что весь пейзаж окружал нас гнетущим, затхлым оттенком запустения. От этих жилищ исходил невыносимый смрад, отвратительная смесь сырости и разложения, вызывающая тяжёлое, едва сдерживаемое отвращение. Не хотелось даже догадываться, что за таинства скрыты внутри и отчего это место давно не видело огня очага, способного хотя бы ненадолго осветить мрак. По мере нашего продвижения среди запущенных домиков, все отчётливее вырисовывалась громадная постройка в центре поселения. Это была церковь, величественная и пугающая, словно символ мрачной власти, царящей здесь. Она вырастала среди окружающих её острых брам, которые, как молчаливые великаны, охраняли её, излучая незримую угрозу. Эта церковь, выстроенная в стиле тёмной готики, одним своим видом внушала трепет. Её острые шпили вздымались к небесам, подобно огромным копьям, будто стремясь пронзить самое небо и достичь недосягаемых высот. Казалось, они простираются ввысь бесконечно, и каждый их изгиб, каждая грань кричали о невыразимом величии и надменности, отвергая всё земное и обращаясь к чему-то далекому и непреходящему. Витражи, установленные в массивных окнах церкви, были словно живые, покрытые тёмными узорами, которые пленяли взор и обещали раскрыть свои зловещие тайны, если вглядеться в них слишком долго. Казалось, что эти цветные стекла помнят и хранят в себе истории, вырванные из глубин чьих-то ночных кошмаров, заточённые за их хрупкой, но прочной поверхностью. Зелёные лианы, подобно змее, извивались по стенам, наполняя их тёмной живостью, будто сама природа становилась частью этой гнетущей атмосферы, приспосабливаясь к господству культистов. Арки, поддерживающие эту массивную конструкцию, были украшены извилистой резьбой, где линии переплетались, образуя жуткие, будто бы сакральные узоры, в которых чувствовалось что-то запретное, скрывающееся от чужих глаз. Весь фасад здания казался живым, как будто дышал, и каждая деталь, от переплетённых узоров до шипов, выглядела воплощением ужаса и мистического очарования. На массивных, тёмных дверях, покрытых старинной резьбой, были видны следы от множества сражений: глубокие расколы и старые, незажившие трещины оставляли воспоминания о тех, кто когда-то попытался бросить вызов этому мрачному обиталищу, но пал перед его мощью. Эта церковь была центром поселения, и именно её вид, её зловещая архитектура давали понять, что в ней сосредоточена вся сила культа — та сила, которая породила вокруг неё это место тьмы и ужаса, место, откуда не возвращаются. Самая жуткая часть церкви открывалась лишь по мере приближения к ней. Её окружали мрачные виселицы, а рядом рядами возвышались колья из потемневшего от времени дерева, на которых покоились отрубленные головы павших воинов. Многие из них, в своих запачканных кровью шлемах, всё ещё хранили знаки орденов и гербов, свидетельствующие о принадлежности к разным рыцарским братствам. Когда-то они отдали жизнь за свои убеждения, за честь и веру, но теперь стали частью устрашающего антуража, запечатлённого в этом мрачном обрамлении церкви. Потрёпанные перья в шлемах, глубокие вмятины и выбоины на металле, сломанные гребни — всё говорило о свирепых битвах и о том, как упорны были эти рыцари перед лицом неминуемой гибели. Теперь их головы, щиты и доспехи служили суровым предупреждением, ужасным напоминанием для всех, кто решится противостоять этому Культу, границы которого мы пересекли. Но я увидел кое-что... Голову своего отца. Отрубленная. Кровоточащая. Глаза были открыты и полны злости, однако и его голова украшает церковь. Как же я хочу их убить. Убить и распотрошить, надеть их головы на эти колья. Отрубать части тела, одну часть за другой. Глаза мои были налиты кровью от перевозбуждения и жажды убить их всех. Усмирение, их чертова магия, что не давала мне выплескивать излишки чувств и просто уничтожала мою возбужденность. Как только мы пересекли арку, сразу открылась пугающая картина: на пыльной земле, в рваной одежде и сгорбленные от усталости, трудились десятки мужчин-рабов. Они с обречённым видом таскали камни, глину и тяжёлые деревянные балки, чтобы возводить новые части этой проклятой церкви, которая всё жадно расползалась по поселению, захватывая каждое свободное пространство. Их движения были механическими, лица — измождёнными, а глаза пустыми, словно вся воля была выжжена из них тяготами этой работы. Архиепископ Гордыни остановился рядом, наблюдая за их трудом с выражением тёмного удовлетворения. Его взгляд скользил по измученным, потным и измождённым фигурам рабов, будто он черпал силу от их страданий, ощущая власть над ними. Для него они были всего лишь слабыми, жалкими существами, которым уготована судьба вечно служить и работать ради целей Культа. Отчаянный раб, заметив в архиепископе свою последнюю надежду, вдруг сорвался с места и, спотыкаясь и тяжело дыша, подбежал к нему. Слёзы уже не просто блестели, а текли ручьями, оставляя грязные следы на его щеках. Казалось, он потерял страх перед карами и наказанием, цепляясь за тень милосердия, которая, впрочем, была лишь плодом его истерзанного воображения. — Прошу вас… пожалуйста, — пролепетал он, вцепившись в край тёмной, богатой рясы архиепископа. Его руки дрожали, пальцы скользили по роскошной ткани, испачканной теперь его грязными пальцами. — Я… я сделаю всё, что вы скажете… — Он снова заплакал, мелко всхлипывая, а его жалкий голос перекрывался стонами других рабов. Архиепископ, недослушивая его просьбу, взглянул на него, и его лицо омрачилось отвращением. Властный и равнодушный, он медленно поднял руку, в которой чувствовалась невероятная сила, и, словно отбрасывая ненужный мусор, резко оттолкнул раба прочь. Старая ткань рясы выскользнула из измождённых пальцев, а сам несчастный, не выдержав удара, полетел на землю, перекатившись несколько раз в пыли. Раб тяжело закашлялся, лежа на коленях и едва дыша. К его измученному телу тянулись новые взгляды — другие рабы, словно безмолвные свидетели, с ужасом смотрели на эту сцену, ни один из них не осмеливаясь повторить попытку. Архиепископ даже не удостоил отверженного лишним взглядом, с непроницаемым лицом он лишь слегка отряхнул рясу, будто стирая ничтожное пятно, и с едва заметной усмешкой произнёс: — Жалкие создания, вы живёте лишь для того, чтобы служить нашей богине. Молитесь, чтобы ваша смерть была столь же бесславной, как ваша жизнь. Архиепископ повернулся ко мне и продолжил свой путь, даже не замечая, как раб, уткнувшись лицом в землю, сотрясался от рыданий, понимая, что для него больше нет надежды на свободу. Эти ужасные картины уничтожали мой разум, превращая виденное в обыденное По дороге к церкви, в полумраке и затхлом воздухе этого зловещего места, взору всё чаще начинали попадаться могильные плиты. Они были грубо вырезаны, покрыты мхом и грязью, едва возвышаясь над землёй. Каждый камень был уникально небрежен, словно выложен в спешке и без всякого уважения к покоящимся под ним. Плиты неровными рядами простирались вдоль дороги, уходя вдаль, словно кромка теневого коридора, ведущего нас к мрачной церкви. Вырезанные символы и таинственные знаки, скорее похожие на нечёткие царапины, нежели на настоящие надписи, украшали каждую плиту, будто их выбивали под страхом, не стремясь к порядку или красоте. Казалось, каждый символ был как печать на страдании, пережитом когда-то этими людьми. Вонь, исходящая от разрытой земли и недавних захоронений, стояла тяжёлым гнетом, пропитывая воздух ощущением неизбежной смерти. Архиепископ Гордыни, заметив мой взгляд, задержавшийся на этих мрачных плитах, бросил на меня короткий, высокомерный взгляд. Он явно наслаждался тем, как это место поглощало последние остатки человеческого достоинства в тех, кто осмелился бросить вызов культу. С жестокой гордостью в глазах он указал на рабов, что, уткнувшись в землю, молча копали свежие могилы, будто работали в полной покорности своей жуткой судьбе. Эти несчастные, измождённые и голодные, с пустыми взглядами и осунувшимися лицами, копали себе собственные могилы. Их движения были медленными, усталыми, каждый взмах лопаты словно вытягивал из них остатки сил. Каждый удар о землю отдавался эхом, как зловещий звон, возвещающий конец их существования. Они знали, что место, которое они сейчас разрывают, совсем скоро станет их последним пристанищем. Архиепископ с усмешкой наблюдал за их обречённой работой, наслаждаясь видом этих жалких, сломленных людей, вынужденных рыть себе могилы. Эти мысли, словно ядовитый туман, проникающий вглубь разума, всё сильнее затягивали меня в бездну. Безумие, как густой, удушающий морок, застилало глаза, стирая границы между реальностью и ночными кошмарами. Казалось, с каждым шагом моя воля всё больше исчезала, тая в этом тягучем мраке, и только глухое эхо собственных мыслей напоминало мне, что я ещё существую. Мы остановились перед массивными дверями церкви, которые, несмотря на давность, сохраняли величественный облик и поражали своим великолепием. Эти огромные створы, вырезанные из чёрного дуба, были тщательно украшены резьбой, где тёмные узоры переплетались в пугающие сцены и символы, полные таинственных значений. По краям резьбы поблёскивали вставленные в специальную резьбу драгоценные камни — рубины, сверкающие, как застывшие капли крови, и изумруды, словно ядовито-зелёные глаза, следящие за каждым шагом. Металлические детали дверей были отделаны золотом и серебром, причудливо покрыты тёмной патиной, отчего казалось, что они извергают древнею магию, пропитавшую каждую трещину и каждую линию. Ручки дверей — массивные кольца, покрытые тончайшей резьбой и оправленные сапфирами — таили в себе холодную и тяжёлую силу. Они словно звали к себе, обещая раскрыть тайны тёмного храма, но при этом отпугивали своим мрачным величием. Прикосновение к металлу оказалось ледяным, как будто эти двери никогда не касались тепла солнечного света, и, когда архиепископ Гордыни открыл их, створы медленно поддались с тихим, почти зловещим скрипом, впуская нас внутрь зловещего храма K iẃi̶ n͛d̏os, [13.02.2025 0:03] Как только двери распахнулись, перед нами открылась грандиозная сцена, одновременно манящая и пугающая своей мрачной красотой. Высокие колонны вздымались к сводчатому потолку, увенчанному массивными арками и тончайшими резными деталями, словно сами камни были выточены из вековых теней. Пространство наполнял особый дух — тяжёлый, но умиротворяющий, как будто эта церковь хранила в себе тайны целых поколений, навеки запечатлённые в холодном камне. Стенам и сводам придавали величественный вид огромные витражи, пропускающие сквозь себя тёплый свет, который, как будто сопротивляясь, с трудом пробивался через густую темноту зала. Витражи изображали сцены, полные мистических символов и фигур, окружённых неземными узорами. Свет от витражей создавал атмосферу спокойного, но пугающего мира, смешивая оттенки красного и золотого, словно алтарь пылал божественным и одновременно дьявольским огнём. В центре прохода стояли простые деревянные скамьи, длинными рядами уходящие к возвышению у самого алтаря. Каждая скамья была как место для смиренного покоя перед лицом чего-то неизведанного и могущественного. Пол, украшенный сложным орнаментом из светлого и тёмного камня, выглядел как застывший поток, ведущий к алтарю — к сердцу этой тёмной святыни. Некоторые культисты, не обращая на нас ни малейшего внимания, сидели на скамьях, склонив головы и сложив руки в жесте покорного молчания. Они шептали что-то себе под нос, тихие и едва различимые слова сливались в низкое, неразборчивое бормотание, похожее на далёкий гул, отдающийся под каменными сводами. Их молитвы звучали как заклинания, несущие тайные просьбы и мольбы к древним силам, которым была посвящена эта зловещая святыня. Некоторые их губы дрожали, будто каждый звук был пропитан страданием, отдающимся в их душах. Тени падали на их лица, придавая им вид фанатичного экстаза или глубокой, почти животной тоски, — таково было безмолвное, но напряжённое присутствие их веры. Архиепископ Гордыни шёл вперёд с надменной уверенностью, в каждом его шаге сквозило спокойствие того, кто чувствовал себя здесь как дома. Он не оглядывался, словно был уверен, что я последую за ним. Его фигура двигалась как тень в этой величественной тьме, его мантия легко скользила по камням, а руки были сложены в жесте, излучающем спокойную власть. Мы медленно приближались к алтарю, каждый шаг отзываясь эхом в гулком, напоённом зловещей тишиной пространстве церкви. Проход к алтарю был выложен плитами из чёрного мрамора, и каждый наш шаг по ним звучал приглушённо, как будто камень впитывал звуки, не желая, чтобы тишина была нарушена. На стенах виднелись картины, представляющие сцены из жизни давно забытых святых и мучеников, но изображения были искажены и наполнены чудовищными деталями, словно каждая история здесь получила своё тёмное переосмысление. Изображения угрюмых лиц и жестов отчаяния следили за каждым нашим движением, как будто сами стены были живыми свидетелями всего, что происходило в этом месте. Когда мы подходили ближе, стало слышно приглушённое, бормочущее пение, как будто из самой глубины зала доносились голоса, проникающие в разум, погружая его в трясину фанатичного восторга. Эти голоса, сотканные из молитв и шёпота, стали громче, сливаясь в странную мелодию, подобную заклинанию. На последнем отрезке пути я ощущал, как каждый шаг к алтарю будто высасывал из меня силу, затуманивая рассудок, словно это место требовало плату за право подойти ближе. И вот, перед нами наконец возвысился алтарь — массивный, величественный и зловещий, как само сердце этой древней церкви, поглотившее бесчисленное количество душ, принесённых ему в жертву. K iẃi̶ n͛d̏os, [13.02.2025 0:03] Алтарь этой зловещей церкви был воплощением величия и строгой пышности. Выстроенный из темного камня, алтарь стоял на нескольких ступенях из черного и пурпурного мрамора, словно кровавый пьедестал. Его массивная поверхность была покрыта высеченными символами, которые тянулись по всей его ширине, словно живые, и каждый из них, казалось, передавал древние знания и тайные пророчества, известные только последователям культа. В центре алтаря возвышался огромный череп, искусно вырезанный из черного оникса. Вокруг черепа серебряные и золотые нити переплетались в символические узоры, создавая иллюзию, что сам алтарь дышит. Между узорами сверкали драгоценные камни - рубины, алмазы и изумруды, - их свет лился зловещим сиянием. В конце алтаря - тяжелый канделябр, из которого поднимается тяжелая свеча, горящая ровным темно-красным пламенем. Свет отбрасывал тени, похожие на призраков, танцующих по алтарю, внушая посетителям трепет и страх. Сам алтарь был покрыт запекшейся кровью - темное пятно, которое невозможно смыть, напоминание о жертвенных ритуалах, проводившихся здесь в прошлом, как будто сам камень впитал в себя страдания жертв. Над алтарем возвышался крест, но он был высечен в извращенной и чуждой форме, не похожей на привычные символы веры. Словно это место было вратами к запретному знанию и непокорной силе, скрытой глубоко под сводом храма. K iẃi̶ n͛d̏os, [13.02.2025 0:03] Мы подошли к алтарю, и Архиепископ внезапно остановился, повернувшись ко мне с властным жестом. — Оставайся здесь, перед алтарём, можешь присесть на ближайшей скамье, — приказал он, и в его голосе прозвучала суровая твёрдость, не допускающая возражений. Я послушно остановился и присел, наблюдая, как Архиепископ медленно подходил к массивному пьедесталу, возвышающемуся в самом центре святилища. Этот пьедестал был выполнен из чистого золота с глубокими трещинами, словно повидавшими столетия ритуалов и древних обрядов. На его боках были высечены странные символы и знаки, витиеватые и зловещие, которые, казалось, шевелились и заставляли золото темнеть. Из-под нижних частей пьедестала выбивались корни странного цвета, похожие на застигшие кандалы, которые медленно обвивали его основание. Поднявшись по нескольким ступеням, Архиепископ занял своё место перед пьедесталом, с выражением полного спокойствия и превосходства. В его руках появилась древняя книга, чьё состояние выдавало её невероятный возраст. Переплёт был потёрт и обветшал, обтянут тёмной кожей, на которой едва различимы были выцветшие золотые символы. Ветхие страницы выглядывали из-под закрытой обложки, их края были тёмными и зазубренными, словно книга когда-то побывала в огне, но, вопреки всему, уцелела. Я был удивлен их отношению к золоту, словно признак величественности он покрывал все важные строения и не только. Архиепископ положил эту книгу на пьедестал, и от этого прикосновения по залу будто пробежал холодный ветер. Культисты сразу же бросились в дрожь, страх, плачь. Начали молиться, убегать. Казалось, что сама церковь оживала и прогоняла недостойных прочь, остальные чутко прислушиваясь к словам, которые вот-вот прозвучат из этой запретной и древней реликвии.