knife prty

1. Это всегда было так смешно. Убийственно. До слез из глаз. Если бы Лука еще умел смеяться до слез из глаз. Смеяться всегда было нелегко — это выходило как-то нервно, резко, спонтанно. Лука так и не научился. Впрочем, никто и не требовал от него искренности. Искренность приводит только к поражениям. Это было видно даже сейчас: на экране, слишком ярком, впрочем, как и всегда (Луке не нравились яркие цвета, яркие огни, но это было то многое, с чем нужно смириться) — один мальчик показывал другому свою искренность. Открывался, обнажался, и его чувства после распустятся алыми пятнами по одежде. Какая чушь. И чего он добивался? Сладкое касание, кожа к коже (наверняка горячей, даже несмотря на дождь), печальная улыбка — Лука запоминает каждую деталь, и на лице у него тоже эта нелепая улыбка. Непроизвольная. Самопожертвование, основанное на любви, такое жалкое, жалкое, жалкое. Эти мальчишки… просто мальчишки. Слишком юны, и ничему так и не научились. И не научатся. Их все время что-то держит — эта «любовь», эта «привязанность». Идиоты. Смертники. Лука льнет к экрану чуть ближе, игнорируя резь в глазах от яркого белого цвета, когда губы одного мальчика касаются губ другого. Пальцы темноволосого мальчика сжимают шею соперника, и это сопряжено с грубым прикосновением мальчишеских губ. Луке это знакомо. Он облизывается. Не нарочно. Сердце неприятно покалывает, стук учащается, бьет по ребрам, и давление под кожей усиливается, все сжимается, и дыхание громче, и щеки розовые. Лука давно утопил те воспоминания, что так сладко отозвались в теле и разуме при виде голого, открытого проявления привязанности на голографическом экране. Он привык избавляться от бесполезных вещей, от вещей, которые не приносят пользы, которые не делают ничего полезного, только гниют на задворках сознания, загромождая все остальное. Но оно коварно пробирается — и прямо сейчас в разуме Луки, в его живом, систематизированном воображении память рисует картинки прошлого. Ее имя чуть не срывается с губ. С губ, которыми он… А впрочем, это не важно. Лука проводит пальцами по своей красной, горячей щеке, выдыхает, ставит запись на паузу. У него не так много времени на подготовку. Нельзя вспоминать. Нельзя думать о таком. Но оно все равно здесь. И он улыбается — и его улыбка кривая, дрожащая. Она бы сразу поняла, что эта улыбка — ненастоящая. Хена. 2. Лука плохо помнит, сколько ему было лет. Но он помнит, что Хена его оттолкнула. И помнит ее сладость. Он обожал сладкое. Лука помнит: вкус нежных лепестков ее мягких, дрожащих губ — сладкий, дурманящий. Лука не был уверен, как это делается, и действовал интуитивно. Солнце тогда не светило, и в тени Лука плохо видел Хену, хотя отлично слышал ее тяжелое дыхание. И вглядывался в ее глаза — такие яркие, яркие даже в темноте. Испуганные. Лука тогда плохо понимал эмоции. Но он видел цвет индикатора ее ошейника, ярко-красный, болезненный цвет, и это было его подсказкой, его призывом остановиться. Тогда Лука впервые не стал делать то, на что ему указывают. И он наклонился. Он коснулся. И это было так сладко. Лука успел только почувствовать сладость и слегка мазнуть Хену языком — тонкой полоской слюны отметить, как принадлежащую себе. Она оттолкнула его. Конечно: Луке ведь запрещались слишком сладкие вещи. Тогда Лука выучил эмоцию ужаса на лице Хены. Замешательства. Хена всегда была отличным наставником. Лука незаметно списывал себя с нее, брал самое ценное, что видел в ней — правда, интерпретировал по своему. Она могла бы ударить его. Почему-то тогда Лука подумал об этом. Хотя Хена никогда не причиняла ему боль. Даже в шутку. Он догадывался почему, но окончательно понял лишь далеко в будущем. Была в этих ее красивых глазах вечная жалость, глупая, глупая жалость к несчастному, одинокому щенку, которым Лука являлся. Интересно, осталась ли жалость, там, в серых глазах, до сих пор? Хена не стала его бить. И говорить ничего не стала. Что произошло потом, Лука благоразумно предпочитает не вспоминать. Помнит, что солнце светило, и все это почему-то казалось искусственным, и было очень жарко — Лука не знает почему, и не знает почему это так запомнилось. Помнит, что его одежда пахла чистотой, а взгляд бывшего друга сквозил неизвестными, неприятными эмоциями. И помнит кровь. И последующий запах крови, сменивший запах стирального порошка, — медный, железистый. И эту свою улыбку — первая, кажется, в жизни Луки. Настоящая. Хена наверное думает, что эта его единственная подлинная улыбка. 3. Хена изменилась. Не то что бы это было плохо. Но это было необычно. Интересно было изучать ее заново, разгадывать как новый кубик рубика (хотя они всегда все собирались одинаково, но Хена отличалась от других). Наблюдать, как ее полная улыбка превратилась в тонкий лоскут сухих губ, как потускнели ее глаза (Лука помнит их зелеными, с легким оттенком голубого, как летнее небо. Яркими. Почему же теперь они стали серыми, как пепел, как грязь?), и как ушла, испарилась ее эта энергия, притягивающая, приманивающая людей. И говорить Хена стала меньше. Будто ей вырвали язык. Есть такое бессмысленное слово — принятие. Оно не имеет смысла, потому что в жизни питомца никогда нельзя надеяться на то, что тебя примут таким, каким ты являешься. Всегда нужно соответствовать чужим стандартам и идеалам. Те, кто владеют ими, — питомцами, — по определению выше, главнее и умнее. С ними нужно считаться. А ты — просто развлечение. Но Лука научился принимать Хену такой, какой она стала сейчас. Потускневшей. Будто из ее груди вырвали половину сердца. Интересно, болит ли ее здоровое сердце, так же, как и его больное теперь? — Тебе больно, Хена? — спрашивает Лука. Лежит головой на ее теплых коленях, на тонкой белой ткани штанов, и смотрит в потускневшие глаза Хены снизу-вверх. У него самого взгляд ленивый, пустой, как обычно, а глаза слегка прикрыты от усталости. Хена будто мимо смотрит. Ее было сложно разгадывать. Сложнее, чем раньше. Потому что Лука не до конца понимал, почему Хена так изменилась. Ему тоже было слегка печально из-за его смерти, в конце концов, он успел привязаться. Но люди умирают. Люди уходят, и даже если в этом есть вина Луки, это не так важно — он, ее брат, все равно в конце концов ушел бы, как и все остальные. В комнате темно. Хена забилась в угол, и больше ее не интересует свет. Она не кричит и не дерется. Она не плачет и не воет, не скулит. Она не отталкивает Луку физически, но он даже сейчас понимает, что отталкивает как-то по-другому. Она молчит. Он облизывает пересохшие губы и тянется ладонью к щеке Хены в будоражащей воображение темноте. Холодная. Побледневшая. На первый взгляд, Хена и Лука стали так похожи. Но все равно разные. Все равно Луке всегда будет чего-то не хватать, и он никогда не сможет понять чего. Кончиками пальцев Лука чертит кривую линию по ее коже — не надавливает, просто невесомо изучает. Хена не сопротивляется. Но поджимает, прикусывает губы. И Лука едва-едва, неровно улыбается. Потому что он получил хоть что-то. Внимание. Лишь капля от того, что Хена давала ему раньше. Но этого достаточно. — Мне здесь не нравится. — бормочет Хена безучастно. Это не относится к прошлому вопросу Луки, но он доволен. Ее голос тихий, слегка охрипший от того, что она долго не говорила. Хена уже давно не поет так, как прежде, но голос все такой же безупречный. Лука плохо понимает, что так сильно изменилось в Хене, и почему теперь все ее выступления — жалкие и проигрышные. Хена даже не старается. Он ищет ее глаза в темноте снова, и его ладонь все еще на ее щеке. Лука надавливает немного сильнее. Остаются следы. Ему нравится. Это результат его вмешательства, и это заставляет его тонкие пальцы подрагивать от удовольствия. — Не важно, нравится тебе или нет. У тебя нет другого выбора, — отвечает Лука, и он хочет верить, что это его слова, а не слова его Отца. У Хены расширяются зрачки, дергаются руки, и нижняя губа дрожит. Лука всегда хорошо обращал внимание на детали. Он учился на Хене. Он всегда учился на ней. Даже потухнув, она все еще идеальный наставник. — Ты действительно так считаешь, Лука? У Луки холодеют кончики пальцев. Он чувствует, что это не просто невинный вопрос. Это проверка. — Да. Его пальцы трясутся, когда Лука приподнимается. Он тянется к лицу Хены. Пустому, но очаровательному даже в темноте — иногда Лука тратил часы, запоминая все детали ее внешности. У Луки дыхание горячее, и у Хены, несмотря ни на что, тоже. Тепло смешивается, когда Лука прижимается губами к уголку ее рта. Жарко. Приторно. Хена не отказывает. Но у Луки ощущение, будто он целует труп. Даже кровь мерещится на кончике языка этим затхлым, медным ароматом. 4. Раньше Хена всегда получала то, что Лука не получал никогда. Внимание. Почитание. И эту искренность. А сейчас Хена потухла, разлагается, гниет — и она не нужна никому, кроме Луки. Это опьянеет. Он чувствует, как сильно они теперь связаны. Хена — больше не полноценная. После его смерти. Таким нужна забота. Нужен хозяин. Лука тоже не до конца полноценен — болен, и у него есть внимательный Отец. А кто теперь будет рядом с Хеной, кроме Луки, если ее бросил даже сегейн? Лука не испытывает жалости. Он испытывает глубокое чувство удовлетворения. Иногда Лука размышлял, почему несмотря ни на что, Хена не оттолкнула его физически. Он не ощущает вины, но он умный мальчик, и делает вывод, что Хена его все же в чем-то обвиняет, но никогда не говорит об этом вслух. Иногда она как открытая книга, даже будучи закрытой сердцем, — посмотришь в глаза и сразу все поймешь. Лука приходит к пониманию того, что Хена плохо переносит одиночество. Это легко разгадать: ее движения вялые, взгляд усталый, и на дне ее радужек — глубокая, сильная тоска, особенно когда она смотрит на других людей, особенно когда смотрит на Луку. В этом они не похожи. Луке не нравится одиночество, но оно всегда с ним, — даже когда он рядом с Хеной, — и Лука учится привыкать, учится отпускать. А она так и не научилась. Хене нравятся прикосновения. И ей нравится ласка. Даже неумелая. Ей нравится физическое тепло, и не важно, от кого оно исходит. Даже если пальцы Луки холодные, а его взгляд заставляет ее ежиться и испытывать давящую боль — она все равно принимает это. Потому что у нее нет альтернативы. Луке нравятся их новые роли в отношениях друг с другом. Он чувствует свою значимость, и чувствует, что имеет над Хеной контроль. И если он имеет над ней контроль, значит, они будут вместе, и она не бросит его. Впрочем, ему это нравится лишь до того, как они сталкиваются один на один — тогда холод, исходящий от Хены, заставляет его чувствовать эту мерзкую щемь в сердце. Но с возрастом Лука учится получать от Хены внимание и тепло. У него не получается выпросить ее прошлого сердечного тепла, но получается потребовать физического. Лука давно, еще во время первого прикосновения к ее губам, выучил, что человеческие тела нагреваются, когда сталкиваются. И если очень хорошо сосредоточиться, если поверить в эту волшебную сказку, можно сделать вид, что это не просто физическое тепло, что за этим стоит нечто большее, нечто глубокое, исходящее из самых недр сердца. Это не первый раз. Первый раз был неловким и странным. И Хена все время бормотала «не надо», хотя не боролась с ним, хотя подыгрывала ему. Но Лука всегда очень хорошо учился. Сейчас он держит Хену за крестец одной рукой, другой обхватывает ее впалый живот, растопырив пальцы. Хена нагая, раскрытая, как цветочный бутон — открылась ему, только для него, как бутылка с вином. Нужно захватить больше кожи, больше этой сладкой, мягкой, нежной, девичьей, теплой плоти, пока Хена позволяет. Она сверху, и Лука толкает ее к себе, ближе, плотнее, глубже. Дышать тяжело, и Лука жадно поглощает Хену взглядом: такая красивая. Идеальное женское тело. Правильно сложенное. Симметричное. И везде, — от плеч и до стоп, — ничего лишнего и ничего недостаточного. Луке очень нравится. Хена укладывается в его голове безупречной системой: тонкие плечи (теперь, когда они стали старше, плечи Луки стали шире ее плеч. Ненамного. Просто физиология, которая тем не менее заставляет Луку испытывать легкое наслаждение), загорелая кожа, гладкие, округлые бедра, твердый пресс, мягкая, как атлас его одежды, кожа, грудь, помещающаяся в ладони. Все выверено, блестящий образец человеческого питомца, безукоризненное тело, бесподобная женщина, все на своих местах. Но Хена на Луку даже не смотрит, тогда как он готов будто пожрать ее своими глазами. Куда-то мимо. Он пытается поймать ее взгляд, настойчиво, умоляюще, жалко. Его щеки горят, позорно розовые — он плохо контролировал эту реакцию тела, а на лице — глупая, блаженная улыбка: это из-за возбуждения. Это нервно. Лука глухо стонет. Он думает: «пожалуйста, посмотри на меня», и даже мысленно он ощущает себя жалким, жаждущим внимания щенком. — Посмотри на меня. — говорит он, и голос на октаву выше, чем планировалось, будто он собирается петь фальцетом, подчеркнуть воздушное состояние своего горячего, возбужденного тела. И это немного неловко, и так жалко, будто он выпрашивает ее внимания. А он и выпрашивает. В этом Лука себе не лжет. Хена не реагирует, и он тихонько скулит, прижав Хену ближе к себе, плотнее, ощупывая загорелую кожу Хены. Его член внутри дергается, пульсирует. Луке всегда было трудно долго не кончать, ему не хватает выносливости, но сейчас он сдерживается, представляет все эти унизительные уроки Отца, представляет, как его выставляли на выставках и конкурсах, и уродливые, совсем не такие, как Хена, не выверенные и не идеальные лапы и конечности его трогали, как мясо на витрине, как примечательную вещицу, и Лука оттягивает оргазм, пока Хена на него не взглянет. Эгоистичное желание. Иногда ему хватало просто прикосновений, но ведь он все еще был человеком, и ему всегда было мало, и всегда в тайне хотелось большего, всегда хотелось внимания, угощения, хотя бы взгляда. Поклонения. — Пожалуйста, посмотри на меня, — Лука вымаливает. Почти воет. Наверняка такой убогий в глазах Хены. Скулящий пес. Мешок с костями. Лука мог бы потребовать. Но у Хены нельзя требовать: она всегда злится, когда у нее насильно требуют, будто она не вещь, будто она не питомец. Лука снисходительно уважает это. — Хена, — он задыхается, пролепетав ее имя, как молитву, — ну пожалуйста. Просто взгляни. Пожалуйста, один взгляд. Пожалуйста. Сердце Луки колотится так, что в глазах темнеет, и голова кружится. Не хватает воздуха, и он поджимает пальцы у живота и спины Хены, впивается в кожу почти требовательно, но на самом деле презрено. Пальцы синеют от основания и до кончика, и Лука слышит: — Я не хочу на тебя смотреть. — и слова такие холодные, такие отстраненные, что даже больше не хочется никакой близости. Лука чувствует себя вещью слишком явственно. Хена наверное думает, что если она на Луку не смотрит — ее здесь нет. Она не с ним. Она не отдается. Думает, у нее есть власть. Выбор. Но это не так. Нет, нет, нет. Хена сверху, прижата к нему, на его члене, и Лука внутри нее, и Хена все еще здесь, и Лука чувствует, что она сжимается изнутри, и он чувствует ее влажность, и видит, как сокращаются мышцы на ее прессе, и слышит ее тяжелое дыхание. Это глупо. Лука глухо выдыхает, вжавшись в нее глубже, пальцами оставляя углубления на коже. — Почему? — Потому что это бессмысленно. Это в действиях Хены нет смысла. Лука не понимает. Он, возможно, слишком на грани, слишком близко, и у него в голове грязный мусор, но он не понимает ее действий. Лука обхватывает бедра Хены, прижав к себе. Он ждет, когда она начнет двигаться, но Хена замерла, прикрыв глаза, будто ее и правда здесь нет. Лука хватает ее золотистые, напряженные плечи и тянет к себе. Она ахает, не ожидая инициативы, и Лука держит ее затылок. Он хочет, чтобы она смотрела на него. Просто смотрела. И Хена смотрит — в ее глазах намек на удивление, но они все равно такие пустые, пустые и безучастные. Лука тяжело хнычет, стонет, его член пульсирует, когда Хена инстинктивно сжимает руки на его шее, нарочно-нарочно перекрывает ему кислород, и Лука эякулирует, и весь трясется, и чувствует, что сейчас потеряет сознание или умрет, и все под этим ангельским, пустым взглядом идеальных серых глаз. Тошнит. Хена отпускает его горло. — Тебе стоило вытащить. — отзывается Хена сухо, поднимаясь, даже не решаясь дождаться, пока Лука смягчится внутри нее. Она не любила быть грязной. Не любила быть запачканной им, не любила когда он оставлял на ней отметки, и Лука должен был уважать ее желания, если он хотел быть хорошим хозяином. Когда Хена в будущем бросит его, Лука сделает все, чтобы она всегда смотрела на него. Он почти никогда не руководствовался ее волей, когда делал что-либо, и тогда он тоже этим не руководствуется — баннеры с его лицом повсюду: реклама, видеовещание, журналы, постеры. Это для Хены. Чтобы она смотрела и никогда не забывала. Потому что он, сколько бы лет не прошло, никогда не забудет — когда они были вместе, каждый день, каждую секунду, каждый миг он тратил на то, чтобы запомнить каждую клеточку ее безукоризненного тела, каждое выражение ее лица, каждую ее эмоцию, каждую ее привычку, каждую прядь ее каштановых волос, каждое ее слово. Хена теперь с ним вместе, всегда в его голове, и даже когда разум умоляет выбросить эту ненужную память, Лука отказывает. Просто прячет подальше. Может, только ночами, когда не получается уснуть, (никогда не получается: иногда из-за боли, иногда из-за голода, иногда из-за фрустрации. А спать всегда ужасно хочется) Лука вспоминает ее тепло, ее близость, и мечтательная улыбка расплывается на его лице. 5. С течением времени Лука становится смелее. Отчаяннее. Будто чувствует, что их время вместе подходит к концу. В этот раз он без стеснения, гулко, громко стонет, дразня бархатную кожу Хены своим языком. В этот раз Хена под ним — и он слышит стук ее сердца, когда его влажный язык рассекает ее грудную клетку длинными полосами. Лука хочет раскрыть крылья ее ребер, разрезать, пробраться языком к сердцу и выскоблить все, как собака, хочет почувствовать тепло Хены и сокращения ее мышц, он хочет забрать все себе, полностью, только для себя. Вместо этого Лука просто кусается, и Хена шипит, впивается пальцами в его спутанные, светлые волосы, — во время близости он редко следил за своей внешностью. Лука кусается больно, зубами проникает под кожу, и кажется, будто еще чуть-чуть — и льнет кровь, и он все же доберется до ее холодного сердца. Хена выгибает спину, и тянет его за волосы. — Отпусти, — хрипло рявкает она, — мне больно. И Лука послушно расслабляет челюсть. От его укуса останется заметный след. Лука улыбается. У Хены таких следов по всей коже целая россыпь — Лука творец, и рассыпает их, руководствуясь своим развитым эстетическим вкусом. Его язык дрожит, когда он высовывает его снова, чтобы провести по ране, будто лакируя законченное произведение искусства, зализывает. Хена дышит прерывисто, с трудом. Хена не любит, когда Лука медлит, но он медлит всегда — это его особенность. Он уделяет прелюдиям слишком много времени, будто мечтает слиться с Хеной воедино, разогреть их тела до температуры солнца, чтобы, может, ощутить ее сладкое, сладкое, давно уже забытое, душевное тепло, ее ласку, поверить в то, что это не просто секс. Хена раздвигает бедра, обняв Луку за талию ногами. Лука вздрагивает и шумно выдыхает, когда Хена прижимает его ближе, и его член скользит по низу ее живота, и снова становится тепло, жарко. Он чувствует, как напряжены ее мышцы. Хена ничего не говорит. Но Лука научился хорошо понимать ее намеки. Когда они занимаются сексом, здесь как и всегда темно — иногда Лука думал, что Хена просто больше не хочет видеть его лица, поэтому всегда сталкивалась с ним один на один только в темноте. Пахнет сыростью. Затхлостью. Потухшей звездой, рассыпанным песком, пеплом, сожалением и скорбью. И в темноте тишину прорезают только его хриплые вздохи, громкие бесстыдные стоны, и тяжелое дыхание Хены. Лука бы хотел, чтобы Хена была громче, чтобы говорила больше, но это возможно только когда он зарывается лицом между ее бедер; когда он служит ей, вылизывая досуха, и когда Хена держит его мягкие волосы, и стонет, и кричит, и произносит его имя, и боже, Лука так изголодался по тому, как она произносит его имя. Хена не дура. Она сразу поняла, почему Лука в последнее время так часто льнет между ее ног своим длинным жаждущим языком, и, будто делая вид, что у нее здесь есть хоть какая-то власть, все чаще и чаще отказывает Луке в этом. Какая нелепость. Они же оба с этого в выигрыше. Все меньше во взгляде Хены жалости, все больше тоски и презрения. Но это фальшь. Это не важно. Потому что Хена все еще видит его. Видит в нем кого-то большего, чем он сам видит в себе. Лука не до конца это понимает, но очень хорошо чувствует, и ему поэтому так к ней тянет. Пожалуйста, увидь меня. Пожалуйста, раскрой меня. Пожалуйста, пойми меня, пожалуйста, избавь меня от этого холода, от этого всепоглощающего одиночества, дай мне почувствовать себя живым, Хена. Лука открывает рот, и из его горла вырывается хриплый стон. Ее имя. По слогам. По буквам. Он пробует ее имя на вкус, каждый звук, желая попробовать, изучить Хену вдоль и поперек. — Хена… Он приникает лицом к ее груди, проводит губами по выпуклости розового соска и тянется выше, к высеченной метке ее имени на груди. Серебряная. На солнце соблазнительно поблескивает, а в темноте тускнеет, как и сама Хена. Лука облизывает клеймо, каждую букву. Хочет укусить, и его толчки становятся грубее, грубее — Хена задыхается, и ее стенки сжимают его изнутри. Луке снова не хватает выдержки. Когда Лука кончает, он лезет к Хене, чтобы поцеловать ее. Хена предусмотрительно накрывает свои губы рукой, и Лука, не смутившись, целует кожу внешней стороны ее ладони. Он лижет, мокрый след слюны проходит от запястья Хены до ногтей. Даже когда она прикрывает губы, Лука все равно ощущает ее запах, этот запах горелого табака и запрета. Сигареты. Это был ее личный запах, ее грех, и Лука любил его так же, как и любил в Хене всё остальное. Он снова не вытащил член, но в этот раз Хена ничего не говорит. Она начала мириться с проявлениями его обладания. Лука устало распускает волосы Хены, собранные в хвост на затылке. Они ниспадают на спину волнами. Лука ласково проводит по ним рукой — они немного спутались, и немного грязные, но такие же мягкие, как и всегда. Он запускает пальцы между прядями и тянется, чтобы коснуться губами сначала мокрого от пота лба, а потом и виска Хены, зарываясь носом в ее волосы, чувствуя запах сигарет и чего-то еще, чего-то естественного, личного, того, что есть только у Хены. После акта Лука лежит у Хены на груди, прикрыв глаза. Он концентрируется на ее прерывистом дыхании, на тепле ее кожи, на стуке ее сердца — и этот тот редкий момент, когда ему не нужно ничему учиться, когда можно просто чувствовать. Отдохнуть. Это приятно. Но чего-то все равно не хватает. Всегда будет чего-то не хватать. В этот раз Лука начинает говорить первым. Обычно они вообще не разговаривают. — Ты можешь бросить меня. — утверждает он. Эта мысль не дает ему покоя уже несколько долгих месяцев, с тех пор, как он узнал, что скоро их отправят на 49 сезон alien stage. Честно говоря он вообще удивлен тому, как Хена прошла отбор, учитывая ее результаты в последнее время. Хена молчит какое-то время, и Лука по ее участившемуся сердцебиению понимает, что она знает, что он имеет в виду. — И что это должно значить? — Ты умрешь, если продолжишь в том же духе. С таким настроем тебе никогда не выиграть. Ты даже не пытаешься. Почему? — А зачем мне стараться, Лука? Ради кого? Ради тех, кто считает меня животным для развлечения? Кто не видит во мне ничего, кроме цирковой собачки? И я не умру. Лука хочет сказать: «ты и есть животное для развлечения. И ты умрешь.» Но он держит язык за зубами, зная, что Хена никогда этого не поймет. Она не хочет этого признавать. — Ради меня. Ты можешь стараться ради меня. Чтобы всегда быть со мной. Быть моей, — говорит Лука вместо этого. Он хочет, чтобы рядом с ним она была в безопасности. Он бы хорошо ее охранял. Впрочем, это несбыточные мечты, учитывая, что обычно это Хена защищает его. Его слабое, измученное тело. Хена бросает на него взгляд настолько резкий, что Лука сжимает челюсть. Он уже знает, что она скажет. — А что ты будешь делать, если в конце мы будем соревноваться против друг друга, а? Лука замолкает. Он прислушивается к своему дыханию, чтобы не обращать внимание на то, как сильно болит его сердце. Хена всегда это с ним делала. Эта боль иногда даже будоражила, придавала сил. Но не в этот раз. Разрыв между обладанием ей и служением, которому он учился с рождения, слишком велик. Лука в тупике. Он образцовый человеческий питомец. Идеальный. И он должен следовать правилам, как и учил Отец. Это систематизировано. Это правильно. Это всегда понятно и всегда предугадываемо. Хена теперь редко когда понятна и ее совсем невозможно предугадать. Она — хаос. И Лука хочет ее, и он чувствует тепло рядом с ней, но он также чувствует, что он тратит время на глупости, что он вместе с ней и утонет, хотя он любит ее так, как его учил Отец, по его образу и подобию — обладает. Пользует. Держит рядом с собой, такую красивую и теплую. Он не может отречься. Это больно, даже мысленно. Будто он вырывает половину от своего растрепанного, больного, перешитого сердца. До него доходит внезапно, что наверное так Хена ощущала потерю своего брата. Он очарован, даже готов обрадоваться — наконец-то он понял ее, в этот раз понял. Но тяжесть ее слов давит слишком сильно, и радоваться этой маленькой победе невыносимо сложно. — Я не знаю. — Не знаешь? Ты просто пёс, Лука. Вот поэтому ты и не знаешь. — огрызается Хена, и впервые за долгое время в ее взгляде сквозит чистое, сладкое, настоящее — презрение. Лука ошеломлен, поражен, но скорее негативным образом. Ему не нравится, как Хена это говорит. Ему не нравится, что она имеет в виду. Он глушит свои мысли, и смотрит на Хену пустым, холодным взглядом. — Что? Взгляд Хены смягчается. Она всегда была такой. Восприимчивой. Остальным питомцам это не идет, но ей — еще как. Так она выглядит живой. Такой же, как раньше. Принадлежащей ему. Лука ведь любит Хену не за ее добрый нрав, или былую живость, или доброту, или ее голос и талант, или лояльность — нет-нет-нет. Он любит ее любой: солнцем или луной, потерянной или счастливой, любящей или холодной, потому что сколько бы Хена не менялась, сколько бы не убегала, сколько бы холода не было в ее глазах, всегда там остается то приятное, что вызывает в животе волнующее покалывание: принятие. Привязанность. Она видит его больше, чем просто «человеческого питомца Луку». Больше, чем раба. Она всегда смотрит глубже других. Даже когда Лука этого не заслуживает. — Лука… Я хочу сказать, что ты можешь быть победителем, но ты никогда не обретешь свободы. Ты можешь быть королем, но у тебя никогда не будет настоящей власти, влияния, и никто никогда не полюбит тебя по-настоящему, и ты никогда не будешь счастлив, и ты всегда будешь одинок, прямо как я и все остальные, потому что это все — иллюзия, это все вымышленное, придуманное, просто жалкий ублюдский мусор. Ты для них просто развлечение, любимая игрушка, вещь, которую можно выбросить и заменить в любой момент. Все мы. Неужели... Неужели ты никогда не хотел, чтобы все было по-другому? Никогда не хотел почувствовать вкус... Свободной жизни? — Хена, осмелев, объясняется и смотрит так пристально-пристально. У Луки на языке становится кисло, слишком яркий вкус — неприятный. Ему не нравились слишком насыщенные вкусы. Вкус жизни? Ему достаточно вкуса кожи Хены: соленой и с тонким ароматом табака. Ему достаточно ее присутствия. И Луке не нравится слово свобода. И слово одиночество. Это все ярлыки, пустые слова, бравада. Ему не нравится, что Хена уделяет время бесполезным, глупым мечтам, уделяет время грезам, которые никогда не сбудутся, потому что они были рождены животными, декоративными собаками, а собака никогда не сможет отрастить себя крылья. Вместо этого Хена могла бы уделять больше времени ему. Вместо этого она могла бы смотреть на него так же, как раньше. С лаской. Говорить с ним так же часто, как раньше. Лицо Луки остается пустым. Он легко подавлял эмоции, хотя ему всегда казалось, что Хена видит его насквозь. — Ты грезишь, Хена. Это глупо. Ты не должна думать о таких вещах. Вместо этого тебе стоило бы думать обо мне. О нас. — лаконично отвечает он. Его тон безэмоциональный. Его глаза пусты. А Хену от этого аж трясет — Лука видит, как она поджимает губы, как дрожат ее пальцы, как расширяются зрачки, и в них, глубоко на дне — разочарование. Лука облизывает губы. Благодаря Хене он хорошо начал разбираться в эмоциях. Она — спектр. Яркая вспышка. И потухшая звезда. В ней есть все. Он учится по ней, как по учебнику. Лука концентрируется на изучении, на поглощении, и старается задвинуть подальше мысли о том, что от этого ее взгляда у него не ритмично, болезненно стучит сердце. Он привык к боли там, под ребрами. Но не такого вида: эта боль не яркая, но почему-то отдает куда-то совсем глубоко, будто заползает в мысли, и заставляет гнить его выверенный, идеальный рассудок изнутри. В конце концов, Хена отворачивается, стремительно одевается (боже, она надела рубашку не той стороной, какая глупая, глупая и непоследовательная, разве с такими глупыми ошибками можно выигрывать? Она чему-нибудь вообще учится?) и убегает. Хена даже ничего не говорит напоследок. Лука смотрит ей вслед ровно минуту, смотрит на дверь в темноте. Ему не нравятся те эмоции, которые он сейчас испытывает, и он смахивает их поглубже, глубже, будто их и не существовало, смахивает как слезы в глазах. Какая разница? Они все равно будут вместе. Всегда. Они связаны. Но боль никуда не уходит. И у Луки ощущение, будто не уйдет никогда — слишком глубоко забралась. 6. Когда они видятся в последний раз перед тем, как будут отправлены на сцену, Лука осматривает Хену с ног до головы, запоминает каждую мелочь, и на шее Хены, ближе к воротнику, там, где колонна бронзового горла сталкивается с впадинкой у груди, и там, куда солнце будто специально засвечивает для его внимательных ленивых глаз — отчетливый, сладкий слез от укуса. Его зубов. Лука улыбается. — Тебе не идет улыбка. — произносит Хена вместо прощания тусклым, неярким голосом. Она даже имеет честь посмотреть на Луку. Прямо в глаза. Лука улыбается шире. Он думает, что его улыбка отражается в ее выцветших глазах. Думает, что его лицо запечатлевается в ее памяти. Пожалуйста, Хена, не переставай на меня смотреть. Его сердце трепещет. Хочется коснуться. Может, это вообще последний раз, когда он сможет ее коснуться. — И почему же? — Она не настоящая. как и все в тебе. Хена говорит и отводит взгляд. А потом она уходит. Будто между ними никогда ничего не было. И Лука не видит ее совсем какое-то время. 7. Они будто меняются местами там, на сцене. Хена теперь — луна, Лука — солнце. Какая убогость, учитывая полную притворность всего этого. Лука внимательно изучает каждый выход Хены на сцену, каждое пропетое слово. Хена не пытается. Ни за что не цепляется. Лука надеется, что она будет цепляться хотя бы за него, раз собственная жизнь перестала ее интересовать. А теперь они меняются местами, но Хена бы наверняка сказала, что в этом нет ничего настоящего. Конечно. Ее когда-то любили по-настоящему. А его любят как игрушку, как временного идола. Но Лука давно научился довольствоваться малым — еще с того момента, когда Хена во время близости даже не смотрела ему в глаза. Лука постоянно, даже когда ее нет рядом, пытается произвести на Хену впечатление, и чувствует там, на сцене, свободу, о которой она так часто говорила ему. Немного контроля. И немного чувства того, что он что-то из себя представляет. Его «любят». Его почитают. Лука получил, то, чего хотел. Но все равно чего-то не хватает. Эта загадка, которую Лука не способен разгадать. Хена тоже могла бы получать почитание и любовь. Но ее это больше не интересует. Каждый раз, когда Лука смотрит на выступления Хены, у него тянет под ребрами, и Лука каждый раз слишком волнуется. Каждый раз он думает, что она вот-вот проиграет. Бросит его. Но что-то держит Хену на плаву. Она была одаренным человеком, безусловно. Но одной одаренностью тут не хватит. Когда у Хены нет ни желания, ни рвения — остается надеется лишь на чудо. Остается надеется, что ее слова о том, что только на сцене она чувствует себя живой и свободной, все еще согревают ее сердце, все еще живут в ее разуме. Хену, наверное, грызет изнутри чувство вины, когда из-за ее победы другие умирают. Лука смотрит внимательно, изучает ее лицо, и теперь, когда он хорошо понимает ее эмоции (и чужие тоже) — он может сказать, что ей от самой себя мерзко. Иногда, когда они были вместе, она смотрела на него так же. Это заставляет улыбаться. Глупая Хена. Так она точно проиграет. Сломается. И оставит его одного. Совсем. Зависть — плохое чувство, смутно осязаемое. Лука не уверен, чувствовал ли он зависть когда-нибудь по-настоящему, но иногда, когда он смотрел на Хену, он думал, что хочет так же. Но его никогда никто не выбирал. Кроме нее, конечно. И ее мертвого брата. Хена наверняка училась всему, училась любить у брата. Вместе с ним. Когда вас двое — это целый дуэт. Против всего мира. Не тот дуэт, которым поют на сцене во время шоу, дуэт, когда вы соревнуетесь. Нет: дуэт, когда ваши сердца сплетены, и души поют в унисон, и когда одного настигает смерть — другой тоже умирает, теряет часть себя. Это главный страх Луки — погрязнуть в подобной созависимости. И тайная, глупая мечта. Интересно, можно ли хотя бы так почувствовать себя счастливым? Живым? Нужным? Не то что бы у него было много времени. На финале получается выкроить сладкий момент — тенью скользнуть в личное пространство Хены не спрашивая разрешения, как он и всегда делал. За этим, в общем-то, следят. Но что не позволено быку, то позволено Юпитеру, ведь так? Тут тихо. И как-то по особенному свободно, хотя объективно тесно. И у Хены взгляд такой, будто она сейчас набросится. Лука неловко улыбается. Открывает рот, хочет что-то сказать, мазнув языком по верхней губе, но его прерывают. — И что ты здесь делаешь? Лука делает шаг к ней. Она делает шаг от него. Лука не понимает в чем дело. Хена — сплошной хаос. Ее так трудно разгадывать. — Я хотел увидеть тебя, — невинно, невинно напевает Лука. На Хену это действует не так, как хотелось: она кривит лицо. Лука вздрагивает. — Прости? Я сделал что-то не так? Хена, мы ведь не чужие друг другу, и ты… моя. — Заткнись уже. Ты ведешь себя, как… — Хена закусывает губу, подбирает слова. Лука жадно следит. Дыхание учащается. Шарм и очарование — то, что Хену не покинет никогда, — я не знаю. Лука, я не знаю. Я тебя больше совсем не понимаю. Я не знаю кто ты. Что с тобой случилось, а? Ты будто совсем… потерялся, — Хена говорит, и в конце ее голос смещается к бормотанию, и взгляд серых глаз (без намека на блеск) падает к обуви. Лука делает шаг к ней. Она стоит на месте. — Я все тот же, — спокойно утверждает Лука. Ему самому сложно сказать, лжет он или нет. Он протягивает ладонь в сторону ее щеки — успокаивающий, нежный жест. Хена отворачивает резко, будто подумав, что Лука хочет ее ударить. У Луки дрожат пальцы. Он хватает ее за запястье. Голос Луки неровный, и действия — судорожные, отчаянные. — Хена. Я все тот же. Посмотри на меня. Я учился всему этому у тебя. Почему ты не смотришь? Он сжимает ее кожу до отметин. Ногтями впивается. В нем никогда не было физической силы, но всегда было рвение. Пожалуйста. Пожалуйста. — Не отталкивай меня. — Лука требует, и он бы заскулил, если бы мог. Заплакал бы, если бы мог. Но он просто смотрит, как раненный щенок, — что я такого сделал? Хена толкает его в грудь. Лука, слегка качнувшись, только прижимается ближе, желая почувствовать тепло ее дыхания. Он не убирает руку с ее запястья. — Тебе их совсем не жаль? — сжав челюсть, задает Хена тихий, глупый вопрос. Она хочет понять. Ей важно знать. Важно знать, с каким чудовищем она на самом деле связалась. Лука задумывается. Сначала он даже не понимает о ком Хена говорит. После улыбка смазывается на его губах, теряется. На секунду он выглядит точно так же, как раньше — устало. С болью в глазах. Тоской. Одиночеством. — Нет. Почему мне должно быть их жаль, Хена? Они никогда не делали для него ничего. Они никогда даже не смотрели на него. Почему ему должно быть жалко их, тех, кто хуже него, менее старательный и способный? Это их вина. Таковы правила. Им всем просто не повезло. — Потому что ты человек, Лука. Не животное! Неужели ты совсем ничего не чувствуешь? Совсем ничего? Лука стискивает ее запястье крепче. До боли. — Чувствую, — выдыхает он, — Хена, я чувствую, что хочу быть с тобой. Вечно. Я чувствую, что я—…. Слова застревают в горле. — Хватит! Просто перестань! Я не верю ни единому твоему слову, ни единой твоей улыбке, просто убери уже руки! — Хена кричит, крик режет уши, и она пытается вырваться. Дергает руку. Лука вжимает Хену в стенку, — Лука... нет, ты не питомец. Ты просто чудовище. — рявкает Хена. Лука видит ярость и страх, как у загнанного зверя. Почти очаровательно. Он снова улыбается. Хена, вздрогнув, бормочет, — Мне не стоило вообще с тобой никогда связываться. Я не буду петь. Лука дергается. Пробирает до мурашек. Почти как оргазм, и улыбка спадает с лица. Разжимает пальцы на ее запястье, но заглядывает в глаза, будто пытаясь отыскать ответ. — Что ты сказала? — Лука переспрашивает, не веря своему слуху. Он шокирован. Он опешил. И он цепляется только к последним словам. Все остальное он готов вытерпеть, как бы больно не было. — Ты не будешь петь? — Да, я не буду. Я откажусь. Тебе засчитают очередную победу, ты станешь королем, а мне всадят пулю в горло, пристрелят, как надоевшую вещичку, которой в твоих глазах я и являюсь. — Ты не можешь быть серьезна. Ты моя. Твоя жизнь моя. Послушай… — язык сохнет, пальцы подрагивает. Лука утонет вместе с ней. Хена — ходячий беспорядок. — Послушай, мы можем сделать это вместе. Ты хочешь? Уйти вместе? Чтобы они забрали нас и… Мы могли бы умереть... — Блять, ты безумен! — прерывает его Хена. Она никогда не дает договорить. Шипит, пытается оттолкнуть. Лука не держится на ногах, и он обхватывает ее запястья ладонями, в этот раз крепко, как тисками, насколько хватает сил, и принудительно тянется за поцелуем — губы Хены все такие же сладкие, но сопротивление и шипение заставляет Луку кусаться. Он чувствует вкус ее крови, и Хена вскрикивает ему в рот, и слюна у нее такая сладкая, даже когда Хена зубами пережимает его язык. Лука вздрагивает, отшатывается. Во рту смешивается кровь и слюна: своя и чужая. Это так приятно. Он чувствует прилив нервного возбуждения, и наверное выглядит как идиот — да, точно: именно так на него смотрит Хена. Он перепачкан кровью и слюной, и стоит с открытым ртом, улыбается, и лицо у него красное. Хена плохо на него влияет. — Вместе. Мы могли бы умереть вместе. — бормочет он, заканчивая прошлую свою прерванную реплику, вытирая лицо рукавом. Он предлагает милостиво, и ему даже не обязательно, чтобы она смотрела на него так же, как раньше, со всей этой лаской и нежностью. Хотя очень хотелось бы. На кипенно-белом шелке его одежды теперь пролегает красная полоса. Луку не волнует желание Хены. Но у него кружится голова, и выглядит он неприглядно, чудовищно. Хена выглядит не лучше: волосы растрепались, испарина на лбу, и этот взгляд — боже, как он хорош, как насыщен эмоциями, самыми яркими, такими необычными. Лука хочет все это поглотить. Наверняка оно на вкус приторное, с горчинкой. Уголок рта Луки трепещет — он пытается улыбнуться шире. И у Луки самого в глазах искры, мягкий зеленый свет в глубине зрачков. Подлинные яркие эмоции. Хена заставляла его гореть. Не тлеть. Гореть. Он нуждался в ней. Лука хватает ее за талию, прикосновение отчаянное, неконтролируемое. — Пожалуйста, Хена, — бормочет он ей в губы. Он взывает к ней. Хена пытается отвернуться, и Лука жмет ее к стенке, припадает к Хене холодным телом, — пожалуйста. Пожалуйста. Ты — все, что мне нужно. я не знаю, справлюсь ли я без тебя. У Луки пальцы окрашиваются в темно-фиолетовый, и он чувствует холод в конечностях, и боль в сердце, когда он припадает к Хене всем телом, притискивается кожа к коже, и даже через одежду слышны сердечные сокращения, быстрый, непоследовательный ритм, и тепло кожи, согретой кровью. Лука хочет залезть Хене под кожу, но пока залезает только пальцами под одежду. Горячая. Контраст пробуждает в Луке дрожь. Лука кончиком языка проводит по челюсти Хены, и зубами цепляет подбородок. Следа не останется, но останется слюна, все еще алая от их смешанной крови, и Хена в ужасе отпихивает Луку. Хена была сильнее, но нежелательные ухаживания Луки провоцировали слабость в ее конечностях. Лука подавляет. Ему не нужно быть сильным физически, чтобы заставлять ее чувствовать себя так. У Хены из-за него расплывалось в глазах, и веки марались слезами. Это было жутко. Что стало с тем мальчиком, которого в прошлом она защищала? Лука настойчиво держит ее за талию, и холод его пальцев просачивается через одежду. Они меняются местами — теперь Хена прижимает его к стене, и Лука дрожащими губами улыбается, прикрыв глаза от удовольствия, и щеки у него отдают розовым. Мерзость. Она никогда до этого не делала ему больно. А сейчас Хена бьет его головой о стену, прямо затылком, и Лука открывает рот, у него из пасти вырывается хрип. Довольный стон. Его холодные пальцы скользят Хене под пояс юбки, нарочито медлительно, будто он наслаждается, будто он издевается. Хене хочется скулить. Она дергает Луку за волосы, и сжимает его запястье, хочет переломать ему все пальцы, которые он пытается запустить ей в трусы, но не может. Хене хочется рыдать. У Хены все тело бьет от дрожи, и она ненавидит себя за эту слабость, за то, что не может просто оттолкнуть его, сделать ему больно, потому что до сих пор, когда она смотрит на него, в его грустные усталые глаза цвета поблекшего солнца, вспоминая все, что он делал, сквозь боль проглядывает это гадкое, гадкое чувство. Сильное. Лука довольно ахает. И мягко поднимает руки в жесте капитуляции, когда Хена чуть ослабляет хватку. Лука знает, что если он продолжит Хену распалять, она сделает ему больно, а если она сделает ему больно — ее убьют. И это было бы так ничтожно. Луке бы этого не хотелось. Хена отходит на шаг и опускает взгляд в пол. Ее тошнит. Ощущение холода его пальцев до сих пор остается на ее коже тонким призрачным флером. — Не хочу больше тебя знать. Ничего о тебе. Видеть твоего лица. Слышать твоего голоса. — Хена бы хотела выплюнуть это с ядом, но выходит печальный, тоскливый шепот. Лука улыбается. Он наконец вспоминает нужные слова. Его избитое, отвергнутое тело почти проваливается в бессознательное. Такое слабое тело. — Я люблю тебя. Луке с хлопком прилетает по лицу. Он кашляет, едва удерживается на ногах, упираясь о стенку. Из носа на белую рубашку капает кровь. Его улыбка дрожит, но только потому что теперь он думает, что Хену теперь убьют. Глупая. Даже когда она ведет себя как ничего не понимающая дура, он все равно ее... — Да что ты об этом знаешь, — выхаркивает Хена напоследок. У нее была любовь. И Лука забрал у нее эту любовь. Драгоценное сокровище. А у Луки? Что было у него? Ничего не было. И у Хены от этого горько на языке. Иногда так хотелось дать Луке хоть что-то, и из-за этой жалости Хена с ним и увязла, из-за этого и утонет с ним. — Ты не умеешь любить. И никогда не научишься. Он ведь подражал ей, копировал ее, учился у нее. Лука думает, что он, видимо, все это время был плохим подражателем. Ничего страшного. Он всегда был старательным. 8. Хена его все же бросает. Окончательно. Побег. Какая нелепица. Хене сладкий-сладкий вкус мнимой свободы оказался желанней вкуса его неумелой любви, даже невзирая на то, что ее тогда серьезно ранили в бедро, прямо в артерию. Иногда Луке так хотелось верить в сказки, в чудо, верить, что это навечно, что это взаимно, и что это по-настоящему. Убогость. Может, Хена сможет заново расцвести там, с другими. Потому что с Лукой она только тонула. Они тонули вместе. Лука познает вкус обиды. Что он сделал такого, чтобы это заслужить? Он любил ее. Это никогда не было чем-то плохим. Некоторые вещи всегда было так сложно разгадывать, потому что они не были структурированы, не были систематизированы, не были закономерны, и Лука во всем этом путался. Годы идут. Он учится. Это даже весело, верно? Отрекаться оказалось больно, действительно, чертовски, шаг в пропасть, к опустошению личности, но Лука перекладывает вину и ответственность на Хену. Лука никогда не был здесь злодеем. Он был готов подарить Хене мир. Себя. Свою смерть. Она просто отказалась это принимать. Хотя его одержимость дорогого стоит. Как глупо. Как ее бог, он мог даровать ей спасение, так же, как он дает это другим. Это его милость, хотя он не может не признать, что он излишне наслаждается собой, и это не под стать божеству — это бахвальство, гордость. Но Хена же делала почти так же, верно? Лука снова становится безупречным. Образец послушания и гениальности. Он становится тем, кем и был рожден — человеческим питомцем. Просто хорошая вещица, рожденная искусственно. Лука отринул прошлое, отринул страсти, зависимости, одержимость, глупые слова, — любовь и привязанность, — а еще мораль, и он просто наслаждается тем, что ему дает сцена, что ему дает его жалкая, жалкая королевская жизнь. Так приятно было брать контроль на сцене, над противником, зная, что в его жизни за пределами шоу — этого контроля никогда не существовало, ни над кем и никогда. Это почти как свобода. И он очень злится, если по какой-то причине теряет этот короткий миг власти, как когда-то он потерял Хену. Хена остается в его сознании как призрак, как образ. Как муза. Словно любимый персонаж из забытой книжки — не человек. Не личность. Набор качеств, черт, спектр, которому он посвящает стихи и свою жизнь. Ему уже все равно на это — на жизнь. Когда ты становишься пустой оболочкой, ценность жизни и чего бы то ни было еще — теряется. Но Лука всегда был чувствительным человеком. И по правде говоря никогда не умел избавляться от понравившихся вещей окончательно. И даже если он подавляет боль, она никуда не уходит. Он может прятаться сколько хочет, но он всегда проигрывал в этой глупой игре даже в своем детстве. И сейчас, когда Лука смотрит в глаза той, чье имя так предательски расползается на языке, давит на сердце и расплывается, истекает в сознании, как гнойная рана, он чувствует, что что-то внутри него ломается. Что-то тает. Он сам весь тает, как чужие жизни, чужое время, чужие сгоревшие тела, облетевшие пеплом. Яркий свет отражается в его глазах, и это больно, и хочется сощуриться, но Лука смотрит неотрывно, не моргая, будто думая, что это все — сон. Но Луке никогда не снятся сны. Он теряет контроль. Снова. Хена. Луке всегда чего-то не достает.