01. я дурак, бегу за тобой на север и в ад

даже герта говорит, что я дурак, раз пускаюсь на край света за фантомом, призраком полузабытого имени. я читаю в газете про эмигрировавшего в америку немца, работающего в местном театре хореографом — и срываюсь на континент, ни на секунду не задумываясь, где ты мог научиться танцевать. твои глаза щурятся мне ледниками, чуть не убивающими наше судно. я впервые отпускаю бороду, чтобы не обморозить лицо, и спустя месяц, бреясь в рукомойнике отеля, не могу узнать себя в зеркале. тебя я узнал бы в гриме, в шрамах, в женщине, в птице. без сомнений. конечно, я обманываюсь — бертольд рихард режет американскую вязкую речь своей сталью, невольно каждый раз задевая что-то во мне. никто тебя здесь не знает. в портовых списках ты никогда не высаживался на эту землю. и я ещё хожу по кафетериям в разных частях города, пью горький кофе, мозоля глаза раскленой дорогой, по которой ты не пройдёшь, пока совсем не отчаиваюсь — но как мираж, оазис в пустыне, что приходится не поверить, не обознался ли, я встречаюсь с твоей матерью ранним утром субботы на маленьком фермеском рынке. вот так совпадение, да? я понимаю, что это твоя мама только по одинаковым, слепленным точь-в-точь тонким бровям и ресницам. она дует губы, как ты, и до сих пор морщит нос, как ты делал в одиннадцать. она и наводит меня на остров. остров-свалка посреди тихого океана, без чётких координат и постоянных рейсов. два месяца я ищу билеты и хоть какую-то информацию о визе, отелях, охране — и это самые изматывающие месяцы моей жизни, потому что ты светишься на расстоянии вытянутой руки, но никак не получается её вытянуть. единственное судно, которое отходит до берегов острова — товарное, немного провизии, немного писем. я три недели обиваю полы, чтобы попасть туда хотя бы полотëром; меня берут помощником повара, но на деле мальчиком на побегушках, бегаю с сообщениями капитану и боцману. судно идёт почти неделю, я успеваю выучить пару новых ругательств. мы причаливаем туманным утром — только потом я пойму, что туман здесь не опция, а константа. и я снова не знаю, где тебя искать. матросы посылают меня и гогочут, когда я называю твоё имя. в единственной гостинице острова мотают головой. я боюсь сделать шаг и затеряться, провалиться в канализацию или быть убитым, поэтому первую ночь не выхожу из дома, но и заснуть не могу. ты где-то рядом, ты на этой земле. я тяну руку, но внезапно перестаю видеть, куда. ночи здесь дымные, небо противно-чëрное, будто ничего нет на белом свете. луна висит у самого горизонта и рябью идёт по воде — думать, что это океан, всегда чуть страшно. я смотрю на мутные огни материка, почти придуманные мной, и пытаюсь понять: как ты добрался до сюда, мальчик с боязнью высоты и глубины? какой ты теперь? темноту разрезает чирк зажигалки и блеснувший за спиной свет; я оборачиваюсь и в отблеске огня столбенею, моргаю, весь собираюсь в этом одном мгновении. в переулке стоишь ты, сложив ладони клеточкой, чтобы закурить сигарету. ты — тридцатидвухлетний, ты — вытянувшийся и очертившийся, ты — элегантный, стильный, взрослый. в осеннюю ночь ты выходишь к морю в одной рубашке, и ветер треплет её, как парус, обнимая тебя за бока и грудь, хмуря твои брови невозможностью закурить. и меня несёт, как корабль на маяк. я подхожу и забираю зажигалку, чтобы ты запер её обеими ладонями. ты блаженно щуришься, делая первую затяжку, перехватываешь сигарету указательным и безымянным, и, выпуская дым тонкой струйкой в воздух, наконец поднимаешь на меня взгляд. привет? давно не виделись? четырнадцать лет. ты продолжаешь молча курить, затягиваясь до утëсов-скул, рассматривать меня, театрально вскинув брови, а у меня сердце колотится бешено и больно, и я не верю, что не надышался ядовитых паров, не сошёл с ума и не придумал тебя, ударившись виском о край металлического короба. пальцы немеют, а я так и не нахожусь, что тебе сказать. ты смотришь мне в глаза, и я, малодушно решив, что не выдержу, выдерживаю твой взгляд. наверное, не до конца понимаю, что это ты, а не отражение чëрной дыры смотрит на меня с ноябрьского неба. я, наверно, дурак. и бегу хоть на север, хоть в ад, не придумав, что буду делать, когда тебя найду. я хочу спросить у тебя за все годы молчания, за исчезновение, за мою паранойю, что я тебя выдумал; врезать по-мужски кулаком; броситься тебе на шею и разрыдаться, как в младшей школе. ты, опережая меня, хмыкаешь. первое, что я слышу от тебя за четырнадцать лет разлуки: — тебе идёт щетина. я переплыл океан, чтобы подкурить тебе сигарету. я умываюсь в ванной твоего личного номера заснувшего кабаре, пока ты в пять часов утра ставишь на проигрыватель старые песни и мурлычешь им в такт, почему-то выбирая именно те, которые я разучивал в детстве. я схожу с ума, глядя, как ты качаешься в вальсе, через дверной проём. ты, ловя мой взгляд, подмигиваешь и тут же отворачиваешься в новом повороте.