Часть 1

             18 сентября. Папа, мама, сын              — Пашка!       — Да.       — Живо сюда!       — Ну что? Там Ксюха звонит…       Явился все же. Футболка серая, небрежно растянутая, шорты мешковатые, с дырками. Модно, мол…       — Я те так позвоню щас! Это что?       Павел видит в моих руках наброски своей курсовой.       — Ну? Это вот что?       Тычу пальцем в надпись красной ручкой. «Тема хорошая, но не разработана. Мало фактуры. Слабая аргументация».       Отбираю у сына телефон. Не глядя, бросаю на стол.       — Нннннуууу… Это начало. Пап, я переделаю.       — Когда? Тут срок стоит — 20 сентября. На дворе 18-е.       Павел прячет глаза. Мнется. И рад бы сказать что-то, да нечего.       — За ремнем. Живо!       — Паааап. Нам сроки продлили. Честно! Ксюха подтвердит.       Бросаю взгляд на телефон сына. Мигают цифры таймера. Ксюша все слышит.       — Уверен? А если позвоню?       Павел краснеет. И смотрит только в пол.       Беру этого великовозрастного обалдуя за ухо. Веду в коридор. Снимаю с вешалки армейский свой ремень.       Лена выглядывает из кухни.       — Чего у вас?       — Учиться будем! Честно, вовремя и успешно, — говорю я.       — Ты, смотри, Олег, не сильно. Неделю как драл только.       — Точно! За неделю добавку получит.       Подзатыльник направляет Павла в гостиную.       — Штаны!       Сворачиваю ремень вдвое. Почти. У Павла круглеют глаза. Пряжка-то не в руке у меня. Звякает, покачиваясь.       — Ну?       Павел стоит, молчит и багровеет.       — Пряжкой?!       — Рот закрой! И попу оголяй.       Спускает стыдливо шорты до нижнего края ягодиц. Глядит с пустой надеждой. Спускает черные боксеры.       Не тратя времени на уговоры — этот филонщик не только перед экзаменами, но и перед поркой умудряется время тянуть — оголяю до щиколоток. Беру за шею. Нагибаю. Вот голова почти у пола и он, наконец, встает на четвереньки. Зажимаю между ног.       Торчащая передо мной попа еще в багрово-синих разводах. Ну да, в ту пятницу заявился охламон после полуночи. Дискотека была. Все танцуют, а ему, как маленькому, к 11 домой неудобно, видите ли. Что ж… С полчасика еще поплясал в гостиной, вертя на подлокотнике дивана голой попой под акапелла своего визга. Пока вбивал ему в мозг ремнем через задние ворота, что на часы смотреть надо.       Вот же негодяй! То напьется до рвоты, как свинья, а потом визжит, как поросенок, когда порка, то не учится, хотя Ксюха-отличница всегда поможет, подскажет. А ведь умный же парень. Красавец. Девки вон заглядываются.       Лень! Матушка лень! Ну да это мы щас…       — ААААААААААААААААААААААААААААААААААЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙ!       Павел выгибается дугой, поджимает ноги. Вытягивается в струнку.       — Йййййййййййййййймммммммммммммммммммммммм!       На заднице вспухли две звездочки.       — Ххххххххххххххххххххххххххххххаааааааааааааааааааааа!       Третья заалела посередь ягодиц.       — Что тут? — прибежавшая на визг жена всплеснула руками. Посыпалась с пальцев мука для любимых сыном пирожков.       — Лень… Вранье… Пьянки…       После каждой новой звезды Пашка орет истошно, а в перерывах воет.       Изгибается посмотреть на маму.       — Больно! Ййййииииииииииииииииии Уйййййййййсссссссссссс!       — Давно пора, — говорит Лена. Но смягчается. — Олег, не долго. Орет так, что Ксюха прибежит.       Подружка сына живет в доме напротив. И Пашкины вопли слышит при каждой порке. Но сегодня уж целый концерт. Со звездопадом. Таким, что сыну неделю-другую не сесть.       И сам вижу: парень уже обессилел. Пряжкой-то я впервые. Но поддаю еще раз по дрожащим ягодицам.       — Ксюха и так слышит. Вон, телефон на связи.       Пряжка снова врезается в центр Пашкиной попы. От этого или от моих слов он так дернулся, метнулся… Шорты с трусами слетели.       — Ттттыыыы! Ксюха… Все…       Я спокойно беру телефон. Связь, конечно, выключил, еще когда заметил. Показываю сыну.       — Нет. Сегодня нет. Через два дня не покажешь готовую курсовую — выпорю. И она будет слышать. Через неделю не покажешь оценку «отлично» — выпорю. И она будет видеть.       Пашка аж задохнулся. От облегчения. И от страха. Но расслабляться ему я не дам.       — Эту неделю дома будешь. И потом, если надо. Пока не получишь «отлично». А щас — в угол. На два часа. Курсовик в зубы. И чтобы ни звука!       Через два часа Пашка вышел на кухню.       — Я понял. Простите!       — Мы простили, — потрепал я лохматую макушку. — Но время идет. Неделя!       Взглянул на Лену. Она подтянула к нему тарелку. Пирожки с ежевикой сын так любит. Сейчас же мотнул головой.       Я вышел. Жена пожалеет. Объяснит. Успокоит.       На рассвете — мне срочно в командировку — заглянул к сыну. Мерцает компьютер. Пашка спит за столом. Уронив голову на кучу книг.       «Пашка, я с тобой! Приду. Помогу. Люблю».       Без очков шрифт в WhatsApp мелкий. Но я знаю и так. Это написала Ксюша.              25 сентября. Олег Федорович, Павел, Ксения              — Ну? Чего стоим? Заголяйся.       — Пааап. Нуууууу…       Отчаянный взгляд на девушку. Но та смотрит молча.       Сын спускает треники и трусы, идет к дивану. Вот засранец! Думает схитрить. Мол, на диване, лежа его.       — А куда это ты? Забыл? И нечего одежу по полу возюкать. Снимай!       Добавить, что ли, за лукавство… Четыре дня не прошло, как порол крайний раз. С включенным на громкую связь телефоном. Курсовик-то к сроку готов не был. Потому Ксюша слышала. «Отлично» я, однако, так и не вижу. Значит, как обещано. Порка под взглядом Ксюши. И постыднее.       Указываю ремнем перед собой.       Пашка вспыхивает болезненным румянцем. Вздыхает.       — Добавки? — подбадриваю я.       Ну, вот уже синие треники на стуле. Черные плавки в белый горошек стаскивает одной рукой. Другой прикрывается. Встает на четвереньки. Сжав ноги.       Стискиваю ногами ребра. Заставляю повернуться. Наивный ты, Пашка! Он-то хотел, чтобы Ксюша только его лицо видела. Но не тут-то было.       — Ноги! Шире! Еще!       Теперь его голая попа точно под взглядом Ксюши. Ну и то, что между ног, тоже.       Первые пять он еще крепится. Сопит и молчит. Но я-то пороть умею. Даже не пряжкой. И шестой прилетает точно посередине, кончик ремня впивается между ягодиц.       — Яяяяяяййййййййййщщщщщщщщ!       Пашка подскочил. Ткнулся лбом в пол. Руки, хоть и знает, что не достать, метнулись к попе.       — Не сладко? А лениться прикольно?       Ответы мне не нужны. Да сказать сын и не смог бы. Только вопли, слезы и сопли. И тощий зад, мечущийся юлой над полом в тщетных попытках увернуться. Напрасно, конечно.       Выдаю еще три посередке.       Пашка воет.       — Ой! Как сильно. Не надо, — мрачнеет Ксюша.       — Надо! Еще как надо, — отвечаю я. Но стегаю теперь по ягодицам попеременно.       Семь, восемь, девять… Десятый впечатываю снова в центр. Разжимаю ноги. Пашка скачет по комнате, судорожно прижав руки к попе. И совсем позабыл, что тут Ксюша, а он голышом.       Она отводит глаза. Я согласен. Хватит ему позора.       — В угол. Носом к стенке. Руки за голову. Ксюша, пойдем-ка чаю.       Вскоре Ксюша вышла. Позвонить, мол.       Иду в гостиную.       Ну, конечно! Кто б сомневался…       Пашка в углу стоит, сжавшись. Ксюша рядом, гладит его вихры и шепчет. Тихо. И очень ласково.       Я замер у двери. Прислушался.       — Котенок! Ну, хватит… Больно очень, да? Пройдет. Я мазь знаю. Два-три дня и все. Ну не плачь, зайчонок. Я тоже заплачу! Ну, Павлик… Не думай. Я никому ничего. Ни словечка… Что? Видела. Как не видеть. Чуть-чуть. Потом отвернулась. Ну что ты… Какой стыд? Ты красивый. Хороший… А? Да-да, конечно. Завтра и начнем. В парк пойдем. И позанимаемся. Как не пустят? Ааааа… Дома сидеть. Без штанов?       Насмешка все-таки проявилась. Пашка обидчиво отодвинулся, уткнулся в стену.       Она притянула его голову на плечо.       — Я попрошу. Папа разрешит. Он строгий, но добрый. И тебя любит… Да-да. Вот увидишь. Обязательно разрешит.       Пашка, наконец, улыбнулся.       Я топнул. Как будто только подошел.       — Ксюш, ты чего убежала? Там торт.       Пашка торопливо вытянулся в струнку. Расставил локти закинутых за голову рук.       Я потрепал его по затылку.       — Тебе тоже кусок есть. И оденься. Потом проводишь Ксюшу.       Когда умытый, наодеколоненный Пашка в футболке и джинсах опасливо — не то от смущения, а скорее из-за надранной задницы — присел на кухне рядом с Ксюшей, та его пихнула локтем легонько. Мол, я ж говорила, все будет хорошо.       Мы с женой этого не заметили. Ну да, сделали вид. А когда они уходили, никто не напомнил Пашке, что дома надо быть в 22. Ясно же — опоздает. Но тут не его вина…              Вечер того же дня. Ксения, Павел              — Ну все, Паша, иди домой. Нет. Никаких «еще один поцелуй». Иди, я прошу тебя. Ты же наказан. Забыл? Ну чего ты, дурачок, отвернулся, — потрепала по голове. — Я же о тебе беспокоюсь. Вернешься поздно — отец еще добавит. Завтра увидимся. Как договорились. Я зайду в 10, пойдем в парк заниматься. И чтобы никаких поцелуев, пока курсовую не напишешь, — погрозила пальцем и, не сдержавшись, улыбнулась.       Чмокнула Пашку в щеку, вытолкала за дверь. Щелкнула замком. Летая мыслями в воспоминаниях, вздыхаю и медленно иду в свою комнату. Перед глазами стоит Олег Федорович с ремнем в руке и Пашка, зажатый у него между ног.       Пашкин отец давно грозился выпороть при мне. Но то были угрозы. И сегодня, думала, позвали, чтобы в очередной раз припугнуть его. Не ожидала увидеть такое. Смотрела завороженно, не отрываясь. Опомнилась только в самом конце. Отвернулась. Понимала: стыдно ему, больно. Да и мне совестно было смотреть. Покраснела не меньше Пашки и дышалось с трудом.       Почему? Почему я на это смотрела? Понравилось? Нет. Конечно, нет. Как такое может нравиться?       Но влекло какое-то незнакомое чувство, сладко разливаясь в груди.       Ах, Пашка, Пашка. Чудо ты мое ненаглядное.              26 сентября. Павел, Ксения              Как и договорились, сидим, занимаемся в парке. На последней лавочке, в тихом уголке, вдали от суеты. Нас почти не видно за пышной зеленью кустов сирени.       — Ксюш, давай сделаем перерыв, я устал, — ноет Пашка.       — Мы только час занимаемся.       — Ксюш, ну пожалуйста, — смотрит жалостливыми глазами. — Погода хорошая, Солнце. Жарко! Пойдем, мороженое купим. Твое любимое — крем-брюле.       Не могу устоять от такого предложения. От предвкушения вкусной прохлады слюнки текут.       Коварный план Пашки сработал. Вместо того, чтобы купить мороженое в киоске, затащил в кафе. Понятное дело, мороженым это не ограничилось. Кофе и песочная корзиночка с большой кремовой розочкой завершают трапезу.       Речи о занятиях после столь сытного перекуса нет.       Гуляем по парку. Подошли к своей заветной скамейке. Пашка схватил и посадил на колени, нашептывает на ушко нежные слова, целует в перерывах. Только бы не заниматься…       Так незаметно проходит день.       Следующие несколько пролетают, а мыслей о курсовой никаких. Походы в кино, на речку, прогулки все в том же парке…       С утра еще удается заставить Пашку заниматься. Но это быстро сменяется на более приятное времяпрепровождение.       Дома Пашка делает вид, что ужасно устает от занятий целыми днями. Мама старается накормить повкуснее бедного сыночка. Освободить от обязанностей по дому — сама сделаю, а ты отдохни. Пашка и рад стараться.       Неизвестно, чем бы это закончилось…              30 сентября. Олег Федорович, Павел, Ксения              — Привет, пап.       Встреча в центре города с отцом Пашки за поеданием очередного мороженого была неожиданной.       — Ого! Вы что тут делаете, молодежь? Заниматься же должны вроде как?       — Да это… — мнется Пашка. — У нас это… Перерыв.       Капля шоколадного мороженого падает на горячий асфальт.       — Ты смотри у меня… Осталось два дня. Не будет курсовой — так всыплю, неделю на животе спать будешь и до конца каникул из дома не выпущу.       Посмотрел на меня. Я от ужаса застыла, как статуя, с вафельным стаканчиком любимого крем-брюле.       Олег Федорович подобрел, однако.       — Ксюш, как дела у нашего обалдуя? Много уже сделали?       Опускаю глаза. Чувствую, как начинают гореть щеки.       — Да, Олег Федорович. Чуть-чуть совсем осталось. Постараемся успеть, — говорю еле слышно.       — Уж постарайтесь. Всего хорошего. И не увлекайтесь перерывом.       — Фу ты. Ну и влипли, — проводил взглядом отца Пашка.       Быстро проглотив мороженое, командую:       — А ну быстро домой ко мне.       — Ксюш, ты чего? — усмехается Павел.       — Будешь заниматься дома. Там ничего не отвлекает. Два дня осталось, а мы и половину не сделали. Живо домой, — слегка шлепнула Пашку по плечу.       — Ну, Ксю. Ты чего разошлась-то?       — Лентяй. Оболтус. Только посмей мне за эти два дня отлынивать и перерывы устраивать… — бросаю в сердцах. — Выдеру!       — То есть… Как? Выдерешь?! — очумел Пашка.       — Ремнем. Не так, конечно, как твой отец, но все равно будет больно. Это я тебе обещаю.              1 октября. Ксения, Павел              Даже дома Пашка так и норовит отлынить от дела. То ему жарко, то пить хочет, то устал, то готов за пивом убежать. Только смотри за ним.       — Паш. Я ведь серьезно. Еще одно слово не по делу, и я пойду за папиным ремнем. Учти. Я не шучу.       Терпение уже на пределе. Нервничаю, а ему все равно, спокойный, как будто не его пороть будут. Как так можно? Я за него переживаю больше, чем он за себя. Хожу по комнате, размышляю. Сложила руки на груди, брови нахмурила.       — Не успеем. Конечно, не успеем. Столько дней потеряли.       Смотрю на Пашку, усердно уткнувшегося в ноутбук. Если разобраться, не только он виноват. Отец его меня попросил помочь сыну. Надеется. А я? По-моему, мы вместе заслуживаем порку.       Представила, как в очередной раз изворачивается, виляет попой орущий, в слезах Пашка. А я стою у двери, скромно опустив глаза, ожидая своей очереди получения ремня на пашкином диване.       Нет, я знаю, такого, конечно, не будет. Хотя я не меньше Пашки заслуживаю порку. Вот же лентяй, и меня соблазнил.       — Эй, Ксюша. Ты о чем задумалась? Зову, зову тебя.       — Ну что? Горе ты мое луковое.       — Я больше не могу. Голова не соображает.       — Показывай, что тут у тебя, — и тут же рука возмущенно тычет в экран. — Паш, ты о чем думал, когда писал? Смотри. Одни ошибки!       — О тебе думал, — подлизывается Пашка.       Схватил за талию, придвинул к себе.       — Ты лучше о заднице своей подумай. Все. Мое терпение лопнуло. Я за ремнем.       — Не пущу, — Пашка озорно улыбается.       — А действительно. Чего ходить? Вон у тебя какой. Снимай, — строго приказываю, слегка повышая голос.       — Ты что, серьезно? — все еще не может поверить Пашка.       — Я не шучу. Или я тебя порю, или сейчас же иду к твоему отцу. Выбирай.       Пашка враз стал серьезным. Вскочил со стула. Смотрит в мои строгие глаза. Понял — не шучу. Получить от отца ой как не хочется. А я что? Думает, девчонка, силы-то нет, я же худенькая. Ну а без штанов передо мной… Так все равно уже видела. Смотрит, юбочка на мне коротенькая, ухмыльнулся — как между ног зажимать буду?       Пашка снимает ремень и протягивает. Пока спускает джинсы с трусами, складываю ремень вдвое, пытаюсь взять поудобнее. Как же это делается? Вроде так держал Олег Федорович. Непривычно, руки слегка дрожат. Пашка уже в нужной позе. Лицо залилось краской. Непросто так вот стоять с голой задницей перед своей девушкой в ожидании получить от нее ремня. Смотрю на него — жалко. Встаю напротив попы и не думая зажимать между ног. Самой страшно. Замахнулась несильно. Ударила неумело.       — Ай, — вскрикивает Пашка, — больно.       Вздрогнула. Неужели больно? Не сильно же ударила. От волнения говорю построже:       — А ты как думал? Я предупреждала — будет больно.       — Ой, — снова вскрикивает Пашка. Понятно, что не от боли, а чтобы разжалобить.       Я между тем приноравливаюсь. Вхожу во вкус. Удары становятся сильнее и резче.       — Аииййййй, — хватается рукой за попу Пашка.       Ничего не говорю, даю растереть пострадавшее место. Я же не отец. Он бы точно не позволил такого.       Попа начинает краснеть. Следующий удар приходится ребром ремня.       — Аааааааааааа, — еле сдерживает себя Пашка, чтобы не вскочить.       В испуге бросаю ремень на диван, выбегаю из дома на улицу.       Ну как же я так? Неумеха. Со всей силы получилось. Бедненький мой зайка.       Через пару минут и Пашка выходит. Оделся уже. Ремень на полагающемся ему месте. Обнимает за плечи.       — Ксю, ну не плачь. Ну чего ты?       — Глупенький, знаешь, как мне жалко тебя?       — Ну не надо. Мне и не больно вовсе, — хорохорится Пашка и хватается рукой за попу, а другой еще крепче прижимает к себе. — Ну все. Все. Успокойся. Успеем. Допишем. Обещаю.       Прижимаюсь к нему. Я его ремнем по попе, а он меня успокаивает. Да я сама допишу эту курсовую, лишь бы только не видеть снова, как отец пороть Пашку будет…