У страха нет лица

      Дазай везде.              Он в мыслях Акутагавы — вечный постоялец, он видел его на тренировках почти ежечасно и постоянно слышал, как о нём говорят в коридорах мафии. Стоит Акутагаве закрыть глаза, как его воображение сразу же беспрепятственно рисовало покрытый мраком облик Дазая, ведь он сидел так глубоко в нём, что не испепелишь и огнём.              И если поначалу его этот факт радовал, потому что это же Дазай-сан, его смысл жизни, его спаситель и его наставник, то сейчас он предпочёл бы никогда его не встречать и не знать.              То, что возродило его любовь к жизни, сейчас стало причиной, почему он её боялся.              Дазай своим безжалостным поведением, а также привычкой его принижать и избивать сводил его с ума. С каждой новой тренировкой, проведённой с Дазаем, в Акутагаве медленно, как плотоядная саркома, разрасталось то, чего он никак не ожидал схлопотать.              Страх.              Он окутывал его сердце неспешно, издалека подкрадывался к нему, как дикий зверь, и расчётливо примеривался, как бы его сразить так, чтобы раз — и наповал.              После долгих страшных лет, проведённых в адских трущобах, после стольких пройденных испытаний, которые, казалось бы, приучили его к мысли, что в жизни случается всякое, он думал, что победил свою слабость и научился ничего не бояться.              Но реальность быстро ему напомнила, что страх имеет свойство возвращаться.              То, что Дазай везде — теперь больше всего пугало Акутагаву. Потому что Дазай — это воплощение самых худших его кошмаров; это жуткое эхо его прошлого, которое настигло его в настоящем; это все его страхи, которые оказались собраны в одном человеке и теперь безмерно его пугали.              Дазай — это тревожное напоминание о том, как его однажды ломали, и живое подтверждение, что его будут продолжать ломать.              Ведь Дазай сам рад напоминать о его прошлом и поступать с ним так, как поступали тогда.              На тренировках он вёл себя с ним так жестоко, что Акутагава боялся, что он в один момент войдёт в раж и попросту его уничтожит. Акутагавой завладевал бесконтрольный, бесконечный ужас из-за того, что Дазай вечно давил на больное, и угрожал, что то выбросит на улицу, то возьмёт и прикончит.              Акутагава знал, что он может. И знал, что в случае чего отстоять себя он не сумеет, а ему самому никто не поможет.              Именно поэтому он находился в постоянном шоке. Именно поэтому он всегда носил с собой Расёмон. Именно поэтому он всегда был наготове.              Он всё время ожидал, что в любую секунду на него могут накинуться с оскорблениями, он всё время ожидал нападения и всё время ожидал, что один миг — и его развоплотят. Он приучил себя постоянно быть готовым держать удар.              Дазай, конечно же, чувствовал его страх. Один раз он поймал на тренировке испуганный взгляд Акутагавы, и тихо, зловеще сказал:              — Боишься? Я тебя даже ещё не пугал, — недобро усмехался он, глядя в испуганные глаза, потерявшую свою сталь, и демонстрировал чисто хищнический оскал.              И так скованное ужасом сердце Акутагавы тогда пропустило удар.              Поначалу Акутагаву терзала снедающая тревога только на тренировках, на которых Дазай снова и снова всеми способами показывал ему, что он — никто и звать его никак. Но когда он приходил домой после таких тренировок, он мог хотя бы чуть-чуть расслабиться и хотя бы ненадолго отдаться во власть спокойствию.              Но стоило ему один раз увидеть Дазая, который будто невзначай прогуливался на его улице, как он перестал чувствовать себя в безопасности и дома тоже.              Это стало последней каплей, которая толкнула Акутагаву в пропасть бескрайней паранойи.              Теперь, где бы он ни был, ледяной ужас пронизывал каждую клеточку его тела, стылый страх полз мурашками по его коже, пропитанная холодным потом рубашка липла к его сгорбленной спине.              Твёрдая почва ушла из-под его ног, чувство безопасности покинуло его, и теперь он ощущал, что ему нигде — не дом. Теперь он стал буквально во всём видеть злобный рок или чёртов подвох, и думать только о том, как бы получше дать отпор.              Каждый раз, когда он слышал странные шорохи или видел краем глаза подозрительные движения, его трясло от ужаса, но он даже не мог понять, чего он именно боится. Однажды Гин подловила его во время очередного приступа и спросила, почему он дрожит, как осиновый лист.              Он не смог назвать причину.              И лишь когда Акутагава пришёл в себя, он наконец смог назвать страх, который прогрызал его нутро: он боялся, что его уничтожат. Ему было страшно, что Дазай внезапно материализуется, и скажет ему или сделает что-то такое, после чего он в нормальное состояние собраться уже не сможет.              Смерть давно не пугала его. Его пугало то, что к ней приводит. Его страшило всё то, что вселяло в него ощущение, что он сломается, не выдержит, откажется от себя и самоуничтожится под чужим гнётом.              И одно существование Дазая было поводом, чтобы он начал сходить с ума от жуткой паранойи.              Ведь он бил так больно, как никто другой. Ведь он был так умён и знал его так хорошо, что без особого труда мог одним правильно выбранным презрительным словом сровнять его с землёй.              Он боялся его так сильно, как не боятся даже дьявола, он ненавидел его так сильно, что будь у него возможность, он при первом удобном случае от него бы избавился.              А пока что навязчивые мысли липкими щупальцами проникали в мозг Акутагавы и наводили там свои мерзкие порядки. Они полностью завладевали его разумом, не позволяя думать ни о чём другом, кроме как о том, что Дазай уничтожит его и не оставит от него и жалких останков.              Порой он и сам фантазировал о том, что просто возьмёт в одну прекрасную ночь, проберётся домой к спящему Дазаю и к чертям его порешает. Такие мысли немного отгоняли страх, и он мог хоть ненадолго ощутить контроль над ситуацией.              Но всё же большую часть времени он отдавал себя во власть страху, что Дазай доберётся до него и мокрого места от него не оставит.              Акутагава всё время чувствовал, как под его кожей копошились черви, а в груди, будто придавленной гирей, замирало сердце. Ему постоянно не хватало воздуха, и он ощущал, что ещё немного и от разъедающей тревоги попросту задохнётся.              Дазай ещё его даже не трогал, но Акутагава уже будто оказался атакован.              Он отчаянно ненавидел Дазая за то, что он с ним сделал. Он ненавидел его за то, что он превратил его в неврастеника, который боялся собственного отражения в зеркале; он ненавидел его за то, что он заставил его ужасаться каждой мелькающей тени; он ненавидел его за то, что он стал страшиться жизни больше, чем смерти.              Он закрывал двери на все щеколды и заодно подпирал их чем-то, он не ложился спать без включенного света, а окна всегда оставлял занавешенными.              Разумом Акутагава понимал, что все его страхи были наполовину беспочвенными и откровенно бредовыми. Акутагава понимал, что не сдался Дазаю, и вряд ли он намеренно придёт к его дому, чтобы зайти в него и начать портить его психическое и физическое здоровье.              Дазаю вполне хватало тренировок, чтобы эта цель оказывалась блестяще исполнена.              Акутагава знал, что вряд ли из-за него Дазай будет как-то шевелиться и напрягаться, — скорее всего, он вообще и палец о палец не ударит. Акутагава видел, что именно он ежечасно думает о том, как бы сразить Дазая наповал, в то время как тот едва ли станет из-за него руки марать.              Он понимал, что Дазаю до него нет никакого дела, и мучать он его будет только в пределах подвала, но это никак не убеждало его больной разум. Душа Акутагавы уже оказалась уничтожена страхом, и он стал бояться, что Дазай приложит все усилия, чтобы его жизнь испоганить.              Хотя, на самом деле, пока что только паранойя Акутагаве её портила. Ум Акутагавы не воспринимал никаких логичных доводов, и отказывался верить в то, что то, что он напридумывал — ложно.              Со временем Дазая в его жизни начало становиться всё больше и больше, потому что он думал о нём днём и ночью, он постоянно видел его на тренировках и всё время ожидал увидеть его у себя дома. Его было так много, что Акутагаве было тошно.              Но Акутагава сам делал всё, чтобы Дазай был рядом с ним и духом, и плотью: он часто бродил возле его дома, и сам то и дело расспрашивал о нём у знакомых и других мафиози. Он знал, что друзей нужно держать близко, а врагов ещё ближе, и поэтому жизнь Дазая стала его жизнью.              Он делал это, чтобы самому выжить.              Акутагава бесконечно за ним следил, пытаясь распознать его намерения и предупредить что-то страшное. Но при этом он понимал, что Дазай слишком умён, и его планы он не сможет разузнать даже при всем желании.              Дазай не позволит ему узнать.              Он терпеть его не мог, желал никогда не видеть больше, но сам то и дело притягивал его к себе и привлекал. Акутагава не мог жить спокойно, пока Дазай жил с ним в одном городе и вовсе — существовал.              Даже у себя дома он всё время ходил и озирался, в каждом прохожем на улице видел врага, а в каждом неосторожно брошенном чужом слове — намёк на что-то нехорошее. Он всё время просчитывал обстановку, обдумывая только одно — уже стоит вызывать кровожадный Расёмон или ещё не стоит.              Он стал прятаться от мира как беглый преступник, притом, что преступления он не совершал. Он был повинен только в том, что этому миру после пребывания в трущобах всё ещё имел наивность доверять, и из-за этого по своей глупости отдал свою жизнь в руки тому, кто умеет жизни только разрушать.              Акутагава стал бояться даже сделать лишний шаг, он стал сидеть тише воды, ниже травы, — одним словом, он стал отказываться от жизни из-за безумного страха. И он всё время придумывал хитроумные планы, как избежать гнева Дазая, но ни один из этих планов не работал, и это бесконечно его ужасало.              Акутагава глядел на подпёртую столом дверь и понимал, что его пугало даже не то, что туда могут постучаться.              Его пугало понимание, что туда рано или поздно гарантированно постучатся, но он просто не знает, когда. Его убивало именно ожидание того страшного, которое непременно случится с ним, и в один момент внезапно к нему нагрянет.              Он ужасно завидовал всем людям, которые просто спокойно жили без вечно преследующего чувства опасности, которые не знали, что это такое — постоянная необходимость обороняться, держать удар и защищаться.              Акутагава мечтал быть как те люди, которые не знали ни бед, ни страха, и не понимали, что это такое — чувствовать всеми фибрами души приближение несчастья, которое могло поджидать на каждом шагу.              Он прекрасно понимал, что его состояние — ненормально, но как с ним справиться — он не знал.              Жить так было невозможно. Но он и сам не особо желал.              Он закидывался пачками успокоительных, но они не приносили ни желаемого успокоения, ни долгожданного облегчения. Они не избавляли от желания повеситься от того, что не выдерживаешь постоянного пребывания в тревоге, страхе и напряжении.              Бледное, убийственное лицо Дазая везде его преследовало, он постоянно чувствовал, что на него обращен чужой ненавидящий взгляд, ему казалось, что за ним всё время идёт слежка.              Акутагава чувствовал себя очень сумасшедшим, он ощущал, что его разумом полностью завладела одна сверхценная бредовая идея. Раньше он думал, что с каждым годом будет становиться всё умнее, но пока что он становился только безумнее и страннее.              Он понимал, что от Дазая нужно бежать как можно скорее, — во имя сохранения своего разума и жизни, но он боялся, и что после ухода из мафии тот из-под земли его достанет и с ней его сровняет. Именно поэтому он не мог уйти от своего мучителя, именно поэтому он не мог на перемены решиться, именно поэтому он без возможности пошевелиться застрял в проклятом лимбе.              Находиться в таком состоянии было просто невыносимо, и поэтому он неосознанно решил сделать так, чтобы перестать с ним жить. В один день, ведомый страхом, он просто решил не появиться на тренировке, прекрасно понимая, что Дазай после такого точно придёт за ним.              Ведь прогуливать тренировки было строго запрещено без очень уважительной причины, а у Акутагавы такой, конечно же, не находилось.              Акутагава сам спровоцировал ситуацию, в которой Дазай подтвердит все его опасения и будет его искать, и он не мог этого не знать. Он сделал это, чтобы наконец приблизить то, чего он так сильно боялся, и после того, как катастрофа случится, наконец успокоиться и выдохнуть.              Или перестать дышать вовсе, если Дазай всё-таки его уничтожит. Это было тоже неплохим исходом, ведь он уже не мог больше.              Акутагава заперся у себя в комнате, внутренне трепеща и напряжённо ожидая, когда Дазай покажется около его дома. Не выдержав гнетущей тревоги, он ненадолго задремал, и когда глубоким вечером он услышал противную мелодию дверного звонка, то мигом вскочил в постели и понял, что его час пробил.              Его гибель стояла у него на пороге.              В его груди всё-таки теплилась крохотная надежда, что Дазай всё-таки сжалится и не придёт за ним. Но жизнь ясно показала ему, что надежда всегда служит плохую службу, как и предательница-вера.              Акутагава не мог заставить себя пошевелиться и встать с постели, чтобы открыть дверь — он замер на месте, загипнотизированный непрерывно звучащей трелью, которая предвещала лишь приближение смерти.              В конце концов, он заставил себя покинуть кровать и на деревянных ногах сквозь непроглядную темень пройти к двери. Скрип деревянных половиц сводил его с ума, как и своё испуганное побелевшее лицо, отражающееся в коридорном зеркале.              Он видел на нём отпечаток неминуемой смерти.              Он так не хотел видеть кошмар наяву, и поэтому всеми силами оттягивал миг его наступления.              Когда Акутагава всё-таки сумел собраться и подошёл к злополучной двери, он всеми фибрами души почувствовал дазаево присутствие, и одна мысль о том, что он здесь, в паре шагов от него, ввергала его в безумный ужас.              Он понимал, что тот пришёл за ним, и что он не сможет от него так просто отмахнуться...              Если Дазаю захочется его убить, он даже не сможет себя защитить. Он плохо владел Расёмоном, и именно поэтому Дазаю не составит никакого труда над ним расправу совершить.              И Дазай, стоящий по ту сторону двери с пистолетом в руке, был в курсе, что жизнь Акутагавы висела на волоске.              Скованное слепым ужасом сердце Акутагавы билось так сильно, что он боялся, что оно не выдержит. Он молился только о том, чтобы в этой схватке выстоять.              Он то и дело вытирал мокрые ладони о брюки, и надеялся, что Дазай так же легко и просто не размажет его по стенке. Ему казалось, что нет ничего ужаснее его гнева.              Акутагава гипнотизировал дверь сузившимся от ужаса взглядом, и не мог решиться открыть замок и впустить Дазая. Липкий пот стекал по его спине, мороз то и дело пробегал по его похолодевшей коже, его тошнило от испуга, он сам едва дышал: ему ещё никогда не было так страшно.              Тысячи пугающих вариантов, что Дазай мог сделать с ним, вертелись в его голове, и это его полностью парализовало. Что бы Дазай ни сделал, он не сможет дать ему сдачи…              Вдруг звонок перестал раздаваться, и Акутагава подумал, что, быть может, ему повезло и Дазаю наскучило стучаться в закрытую дверь, и он просто взял и ушёл…              Но буквально через пару секунд раздался оглушительный выстрел в окно, и разбитое стекло начало со звонким грохотом падать на пол. Акутагава вздрогнул и быстро призвал Расёмон и приготовился к тому, чтобы превратить незваного гостя в решето.              Он страшно пожалел, что так рано расслабился и позволил себя одурачить. Он неотрывно глядел на Дазая, по-хозяйски перелезающего через оконную раму, и вид знакомого чёрного плаща, развевающегося на фоне мрачного беззвёздного неба, пугал его до безумия и лишал дара речи.              Он знал, что если не нападёт первым, то его убьют ещё быстрее. И поэтому, как только Дазай очутился в его комнате, он мгновенно натравил на него Расёмон, приказав тому бить как можно больнее.              Дазай будто не ожидал нападения, и Расёмон беспрепятственно оплёл его тело. Чёрные ленты мёртвой хваткой кровожадно въелись в плоть непрошенного гостя, и Акутагава отчаянно надеялся, что они как можно скорее его уничтожат. Послышался шокированный крик боли, и Акутагава про себя немало удивился, — ему показалось, будто прозвучал не голос Дазая, но он решил не заострять на этом внимание.              Даже если это был не он, то какая к чёрту разница. Все, кто вламываются к нему в дом, должны быть строго наказаны.              Он был готов всех нарушителей своего спокойствия поубивать без разбора.              Он терзал острыми шипами Расёмона чужую податливую кожу, рвал её на мелкие клочья, а никчёмную одежду превращал в тряпичные лохмотья. Он не чувствовал ни капли жалости, он считал, что поступает абсолютно правильно.              Страх разъел его рассудок и волю, превратил его в действующее на голых инстинктах безжалостное чудовище. Он превратил его в до смерти перепуганное животное, готовое порешать любого, кто сочтёт его съедобным.              Акутагава кромсал вражеское тело, опалял его огненными хлыстами Расёмона, как инквизиторским огнём, разъедал им тонкую кожу и мокрые кости. Он совершенно безжалостно отщеплял чужие куски плоти. Он слышал душераздирающие стоны боли, но они не ласкали его слух, они лишь подгоняли его как можно быстрее со всем этим ужасом покончить.              Лишь когда стихли все истошные вопли, а тело в тисках его смертоносной способности безвольно обмякло, Акутагава отозвал Расёмон. Он подошёл к чужому телу так осторожно, будто оно внезапно могло восстать из мёртвых.              Слабый лунный свет осветил лицо незваного гостя, и кровь в жилах Акутагавы мигом похолодела, потому что он увидел не лицо Дазая, а изуродованное лицо Чуи, а под ним — огромную лужу крови.              Акутагава сразу понял, что, скорее всего, Чуя пришёл к нему с добрыми намерениями, — просто проведать и спросить, почему его не было на тренировке. Он и предположить не мог, что Акутагава окажется таким параноиком, который сразу же чуть что возьмёт и нападёт.              И насмерть забьёт.              А выстрелил Чуя в окно только потому, что подумал, что с Акутагавой что-то случилось, ведь тот раньше всегда открывал ему дверь, в такое время всегда был дома и не имел привычки таиться…       Акутагава с ужасом взирал на изувеченное тело Чуи, которое пострадало напрасно за чужие грехи, и не понимал, как ему жить дальше после такого. Он знал, что после того, что он сотворил с Чуей Расёмоном, его сердце точно не бьётся…              Он ошарашенным взглядом обводил окровавленную шляпу Чуи, валяющуюся на полу вверх дном, и думал только об одном.              Теперь точно всё кончено.              Дазай за такое гарантированно его прикончит.        ***             На следующее утро Гин нашла Акутагаву в собственной комнате, с головы до ног замотанного в Расёмон, как в непроницаемый кокон. Он оказался целиком спрятан в нём, как в материнской утробе. Рядом с ним лежало тело Чуи, изрешечённое его испуганной злобой.              Не выдержав пребывания во тьме, Акутагава убежал туда, где свет — вечен, туда, где его точно не тронут и не уничтожат, потому что теперь на это не будет никакой возможности, — он первым себя уничтожил.              Он выбрал не бороться, а сдаться, потому что это было куда проще.              Гин подошла к Акутагаве и в шоке осмотрела его бездыханное тело, но не увидела на нём следов избиения. Она скользила онемевшими пальцами по посиневшей коже, и не могла поверить, что Акутагава сам отправил себя в небытие и довёл себя до смерти.              Что он позволил страху завладеть им...