1782, август

Вы знаете как пахнет зависть? А каков ее цвет? Какая зависть на вкус. Антонио Сальери мог с уверенностью сказать, что на завтрак он ел нечто горькое, горелое и высушенное, но отчаянно сдобренное жирным горячим маслом. В Опере или же в кабаке он точно видел только черно-фиолетовый цвет. Во всем. Он витал в воздухе, скользил по коже маэстро и сквозь него, утягивая за собой такой живительный кислород. За ужином все в том же кабаке, он лениво рассматривал залу, каждого посетителя, но не видел привычный цвет в них, когда вокруг лилась его чудесная музыка. Его. Вот он. Сидит за клавесином в дальнем углу, чуть склонившихся над длинным переплетением клавиш инструмента. Спина напряжена, плечи опущены и руки легко скользят по клавишам, перебирая их в нужной последовательности. Только ему одному известной. Музыка кажется ему самой чудесной и великолепной на свете, но Моцарт. Моцарт! Он соткан из сплетение черного и фиолетового. Грязного. Окружённый алым, кровавым и черным, ночной аурой. Тьмой, что явилась из глубин мироздания. Ужин снова горький и Горелых на вкус. Антонио с отчаянием полностью вилку с наколотым на нее кусочков мяса — и не чувствует ничего, кроме отвращения. Он не ел почти сутки. *** Запах усиливался, стоило маэстро проскочить мимо на репетиции, нисколько не уделяя вниманием самого капельмейстера. Сальери тяжело закрыл глаза и глубоко, медленно вдохнул. Сырость. Холодная и мерзкая, словно непогожий день в ноябре. И тончайшие нотки жженого пергамента. Резко до жжения в глазах и сухости рта. Судорожно вдохнув, мужчина крепче схватился за правую манжету пальцами и незамедлительно приложил к носу. Запах роз ненадолго вернул истинное обоняние его миру. Духи заканчивались, а репетиций у молодого маэстро намечено еще много. *** Поздним вечером у входа здание Венской оперы, он опирается одной рукой о резной столбик ворот и склоняется к земле так низко как может. Цвета, запахи, вкусы, слух — все его естество раздражено, доведено до точки, что еще немного… — Маэстро Сальери! — слышится резкое над ухом; итальянцу кажется, что его голова сейчас просто взорвется от вновь нахлынувших ощущений. Он собирался домой, где смог бы отдохнуть от этого множества противоречий ровно до завтрашнего дня, до новой репетиции. Но безумие, которое зарождалось в груди некрасивой кляксой, все равно не позволило бы ему отойти ко сну; ровно как и желание найти хоть что-то гениальное, достойное себя прежнего на пергаменте среди сетки нот. Антонио медленно распрямил спину, вернул взгляду холодность и, вплетая в голос привычное высокомерие, отозвался: — Да, маэстро Моцарт? — Вы собираетесь домой, — продолжил музыкант, чуть улыбнувшись смущенно. Мужчина только вопросительно приподнял бровь, ожидая продолжения монолога (только перехватил в неровном жесте край фрака, оправляя). — Я бы хотел проводить Вас и кое-что обсудить. Наедине, — вкрадчивость в голосе и настойчиво ударение на последнем слове привлекли внимание капельмейстера. Он чинно кивнул. — Что же, идемте. Они медленно двинулись за ворота, Моцарт обернулся пару раз опасливо и, услышав недовольный возглас с крыльца здания, твердо кивнул. Антонио только закатил глаза на мгновение, отдавая большее внимание на борьбу с тошнотой. Орсини-Розенберг всегда возмущен подобным наглым поведением молодого музыканта в его Опере. ***— Так вот, либретто да Понте… — Вы же знаете, что я не работаю с ним более, — резко отозвался Сальери, разом теряя всякий интерес к разговору, твердо опираясь локтем в красно-золотистую обшивку кресла, перехватывая в задумчивом жесте черную брошь на жабо. Ему хватило провала и одной неудачи, после которой он больше не мог вернуться к более серьезным произведениям. Сейчас он вынужден писать то, что требует народ; Иосиф в первую очередь. Он бросил острый и злой взгляд в сторону Вольфганга, словно желая физически уколоть. Мерзавец, ему позволено писать все, что он хочет. И дело даже не в том, насколько он может стать известен. Вот уже несколько лет Антонио растрачивает бездарно свой талант на совершенно глупые комедии. Сальери вздохнул, накрывает ладонью глаза и опуская голову. Послышался легкий звон фарфора — Амадей отставил чашку с чаем в сторону. Звон напомнил Антонио о небольшом пузырьке, что хранился у него во внутреннем кармане фрака. Как скоро он захочет его применить? Моцарт завозился в кресле, собираясь с мыслями. — Я хотел, чтобы Вы взглянули на партитуру для… — Довольно, Вольфганг! — взревел мужчина, подрывать с места — кресло с грохотом упало назад, а капельмейстер оказался слишком близко к юному дарованию всей оперной музыки Вены. Антонио повело в сторону, голова закружилась — пришлось крепко вцепиться в жесткую обшивку кресла. Алый. Он поморщился. Цвета усилились, прочно отпечатываясь в сознании, принося почти боль глазам, несмотря на относительный полумрак в гостевой комнате. Почему маэстро сегодня в фиолетовом фраке? Разве у него имелись деньги на обновки?.. Он ведь постарался сделать так, чтобы Моцарт никакими путями не смог получить новый костюм к своей премьере. Все смешалось. Собственный голос казался громким и глухим одновременно в бесполезных метаниях внутри черепно-мозговой коробки. — Я не желанию ничего видеть в Ваших записях ровно до того как услышу. Потому что если это будет провал, то целиком и полностью — Ваш, герр Моцарт. Наступила такая тишина, что за ней не слышен был даже треск в камине. Она неприятно давила на слух маэстро. Он желал, чтобы она прекратилась. Прикрыл глаза, не открывая их даже после едва различимого шума совсем рядом. Кто-то усадил его в кресло, снял излюбленную брошь и ослабил жабо. Стало легче. — Как пожелаете… — услышал он совсем неясное и далекое, а после тишину нарушила музыка. Вдарившая в голову блаженным спокойствием и дикой завистью одновременно. В груди болезненно защемило. Сальери не открыл глаз, позволяя себе наслаждаться тем моментом, в котором хотел раствориться. В темноте он не видел цвета, не мог ощущать запаха и вкуса. Только его музыка.