Тайный квартирант инспектора Девино.

Чейз Девино возвращался в свою квартиру с ощущением, будто мир перевернулся с ног на голову. Сегодня он опять упустил Кармен Сандиего — ту самую неуловимую воровку в красном пальто, которая сводила его с ума. Дверь захлопнулась с грохотом, отражая его настроение. — Проклятая Сандиего! — бормотал он, швыряя портфель на диван. — Один день... всего один день меня опередила! Он рухнул в кресло, закрыв глаза, и даже не подозревал, что в этот самый момент объект его одержимости спокойно доедала его же йогурт на кухне, услышав шум, мгновенно исчезнув в спальне. Странности начались на следующее утро. Чейз, приводя себя в порядок после сна, застыл с зубной щеткой в руке. Рядом с его чёрной щеткой в стакане стояла… еще одна. Нежно-розовая. — Откуда?! — мысленно взревел он. — Я же холостяк! Уборщица? Но Мари-Клод не пользуется розовым! Он схватил чужую щетку, разглядывая ее, как улику с места преступления. На щетине — ни волоса, только легкий запах мяты. "Галлюцинации? Стресс?" — подумал он, но упрямо отбросил эту мысль. Нет, он не сходит с ума. Кто-то явно вторгся в его жизнь. Он сунул щетку в ящик, как вещественное доказательство. На следующий день его ждал новый сюрприз. Открывая шкаф в поисках любимого серого свитера, он обнаружил… пустую вешалку. — Исчез! — возмутился Чейз. — Как она могла исчезнуть?! Он перерыл весь шкаф, роняя рубашки и пиджаки. Свитера нигде не было. Зато в углу полки он нашел длинный, бардовый волос, явно не его. Он замер, держа его на свету. "Кармен?" — мелькнула абсурдная, но навязчивая мысль. Нет, глупость! Она не стала бы лазить по его шкафам… правда? Пальто ее красное, а волосы… да, бардовые. Он судорожно сунул волос в карман, чувствуя себя идиотом . Странности множились. Его гель для душа с запахом морского бриза, который он только купил, таинственным образом наполовину опустел за два дня. — Я что, стал мыться как ненормальный? — ворчал он под душем, но упрямо отрицал это. На столе утром появился идеальный, хрустящий круассан. "Мари-Клод? — подумал он. — Но она не приходит по воскресеньям!" Он откусил кусочек. Небесно вкусно. Его суровое сердце, вопреки воле, сжалось от необъяснимой теплоты. Кто-то заботился. Странно. Пугающе. Приятно? Нет, нет, только пугающе! Он агент ACME и у него украли свитер! Пиком абсурда стала ночь. Чейз, обычно спящий как убитый, проснулся от странного ощущения. Тепло. И… присутствие. Он замер, не открывая глаз, инстинкты полицейского на взводе. Кто-то был рядом. Он слышал тихое, ровное дыхание. Чувствовал легкое движение воздуха. Пахло… не его гелем, а чем-то тонким, цветочным. Он лежал, изображая сон, мышцы напряжены как струны. "Она здесь. В моей постели. Сандиего". Безумие! Но его мозг отказывался верить в домового. Медленно, сантиметр за сантиметром, он повернул голову… Простыня рядом была смята. Там явно кто-то лежал. Но теперь — пусто. Лишь легкая вмятина на подушке и неуловимый шлейф аромата. Он вскочил, включил свет, обыскал комнату, заглянул под кровать, распахнул шкафы. Никого. — Я сошел с ума, — прошептал он, садясь на кровать и проводя рукой по теплому месту рядом. Но почему тогда это "безумие" пахло вишней и опасностью? Одержимость Чейза Кармен приняла новый, сюрреалистический оборот. Он начал "охоту" в собственной квартире. Вечером он громко заявлял: — Ложусь спать! Спокойной ночи, пустота! — и выключал свет, но не спал, а лежал в темноте, прислушиваясь к каждому шороху. Однажды ночью он услышал едва уловимый скрип половицы у кровати. Он вскочил, щелкнул выключателем. В дверном проеме мелькнул край красного пальто, исчезнув в гостиной. — Стой! Полиция! — заорал он, выбегая босиком. Квартира была пуста, входная дверь заперта изнутри. Он обыскал каждый угол, включая духовку и стиральную машину. Никого. — Призрак? — думал он, тяжело дыша. — Или она научилась проходить сквозь стены? Его мозг кипел. Он поймает ее, даже если это последнее, что он сделает! Он установил ловушки. Привязал к ручке холодильника колокольчик. Насыпал тонкий слой муки перед входной дверью. Оставил на видном месте коробку изысканных шоколадных конфет — "приманку". На следующее утро колокольчик мирно висел на месте. Мука была нетронута. Конфеты… исчезли. Но на столе, рядом с местом, где они лежали, стояла чашка его любимого кофе, еще теплая, и лежал идеальный круассан. Чейз схватился за голову. — Она смеется надо мной! — прошипел он, но в его голосе, к собственному ужасу, прокралась не только злость, но и… восхищение. — Чертовка умна и нагла! Он откусил круассан. И снова — божественно вкусно. Его сердце сжалось. Почему она это делала? Забота? Игра? Пытка? Однажды вечером, измотанный бессмысленной бумажной работой в ACME (где его отчеты о "призраке в квартире" вызывали лишь смех), он заснул раньше обычного, уткнувшись лицом в диванную подушку. Он проснулся глубокой ночью. И понял — он не один. Он не видел, не слышал ясно, но знал. Она была здесь. В комнате. Дышалось иначе. Воздух был наполнен тихим, вишнёвым присутствием. Он лежал неподвижно, притворяясь спящим. Сердце колотилось как бешеное. Потом… легчайшее движение воздуха рядом с диваном. Едва уловимое прикосновение к одеялу у его плеча. Пауза. И тихий, едва слышный вздох. Девчоночий. Тревожный? Нежный? Он не мог понять. Его рука инстинктивно дернулась, чтобы схватить невидимого гостя, но он заставил себя остаться неподвижным. "Кармен..." — пронеслось в голове. Зачем? Почему? Он чувствовал не страх, а бешеное любопытство и ту самую одержимость, что гнала его по пятам за ней по всему миру, но теперь — сконцентрированную здесь, в его квартире. Он чувствовал ее взгляд на себе. Пристальный. Изучающий. Возможно… восхищенный? Нет, глупость! Она воровка, он полицейский! Он должен ее арестовать! Но в ту минуту он просто лежал, ощущая это странное, тревожное, почти интимное присутствие, пока оно не растворилось так же бесшумно, как и появилось. Утром на тумбочке лежал теплый круассан и чашка свежего кофе. Одержимость Чейза достигла точки кипения. Он устроил засаду. Кричал в телефон о срочном вызове в Канаду и, наконец, с шумом "ушел", громко хлопнув входной дверью. На самом деле он тихонько проскользнул в чулан под лестницей в подъезде, оставив дверь в квартиру лишь притворенной. Он ждал. Минуты тянулись в мучительной тишине. Потом — тихий щелчок его замка. Чейз замер. "Вошла". Он дал ей пару минут, представив, как она сбрасывает в прихожей свои старые кроссовки и идет на кухню. Он бесшумно выскользнул из чулана и, как тигр, бросился к своей двери. Резко распахнул ее! — Ага! Попалась, Сандиего! — заревел он, врываясь в прихожую. Тишина. Идеальный порядок. Ни души. Только… на маленьком столике у зеркала, где он обычно бросал ключи, лежал снова свежайший круассан. И рядом — его пропавший серый свитер, аккуратно сложенный. На самом верху стопки лежала картонная визитка из дорогой кондитерской в центре Пуатье. На обороте чьим-то быстрым, узнаваемым по отчетам почерком было выведено: "Твой вкус в свитерах ужасен, инспектор. Но круассан ты заслужил все равно. Наслаждайся. До следующего раза. С."* Чейз схватил визитку. Он не рассмеялся. Не зарычал. Он стоял посреди своей прихожей, сжимая картонку и теплый круассан, и чувствовал, как его не знающее покоя сердце бешено колотится не только от ярости, но и от чего-то другого. Что-то неуловимое, теплое и безумно раздражающее защемило в груди. Она была здесь. Она трогала его свитер. Она пила его кофе. Она видела его спящим. И она… дразнила его. Восхитительно, дерзко и совершенно неуловимо. Он поднес круассан ко рту и откусил. Идеально. — Я тебя поймаю, Кармен, — прошептал он в пустую квартиру, и в его голосе звучала не только прежняя одержимость, но и новая, странная нота — вызов, адресованный не просто воровке, а той, что осмелилась вторгнуться в его жизнь и… оставить круассан. — Это всего лишь вопрос времени. Где-то за дверью шкафа в спальне, притаившись в темноте среди вешалок с его пиджаками, Кармен Сандиего, прижимая к груди его старую футболку (пахло кофе и его гелем для душа), услышала его слова. И тихо улыбнулась, пряча лицо в мягкую ткань. Страх перед V.I.L.E. сжимал ей горло, неопытность в любви путала мысли, но трепетное, глупое счастье перевешивало. Ее упрямый, горячий, совершенно не замечающий очевидного инспектор был ее самым большим, самым опасным и самым восхитительным приключением. И она не собиралась уходить. По крайней мере, до следующего круассана. ... Жизнь в квартире в Пуатье превратилась для Чейза Девино в сюрреалистичный ритуал. Он больше не просто подозревал незваную гостью – он жил с ее призрачным присутствием, как с хроническим, но странно приятным недугом. А Кармен Сандиего, осмелев, перешла от круассанов к куда более интимным вторжениям. Утро началось, как обычно, с улики. Его зубная щетка – чёрная, практичная – лежала не так, как он оставлял. Щетина была слегка влажной и… пахла мятой сильнее, чем обычно. Чейз взял её, разглядывая. Отвращения? Ни капли. Только странное, смутное ощущение вторжения, которое почему-то щекотало нервы, а не злило. "Она пользуется моей щеткой, – констатировал он про себя с каменным лицом, но без тени брезгливости. – Сандиего, ты переходишь все границы". Он почистил зубы с удвоенной энергией, как бы стирая следы ее дерзости, но навязчивый запах мяты с чужим оттенком остался. Вечером его ждал новый сюрприз. Открыв ящик с нижним бельем в поисках свежих носков, Чейз застыл. Все было идеально сложено. Слишком идеально. Аккуратные стопки, углы, как по линейке. И… пахло чужим кондиционером для белья, тем самым вишнёвым ароматом, что витал по квартире. Его собственные, слегка мятые боксеры были выстираны, выглажены и лежали сверху, словно выставленные на показ. Чейз ощутил прилив горячей крови к лицу – не от смущения, а от ярости, смешанной с абсолютным недоумением. "Она копалась в моем белье?! Стирала его?! – мысленно ревел он, хватая боксеры. – Это… это уже слишком!" Но упрямый факт оставался фактом: белье было чистое, пахло приятно, и мысль о том, что ее руки касались этой ткани, вызывала не отторжение, а… странное, тревожное любопытство. Охота продолжалась с новой силой. Чейз стал устраивать ложные отъезды, подолгу засиживался на "работе" в гостиной, а сам подкрадывался к спальне или ванной на цыпочках. Однажды, приняв душ, он намеренно оставил дверь в ванную приоткрытой на едва заметную щель. Зеркало запотело, вода шумела. И тогда он почувствовал – не услышал, не увидел, а именно почувствовал – чье-то присутствие за дверью. Осторожное, затаившееся дыхание. Легчайший шелест ткани о косяк. Он замер под струями воды, сердце колотилось о ребра. Она здесь. Смотрит. Горячая волна – не страха, не гнева, а чего-то острого, щекочущего – прокатилась по нему. Он медленно повернулся, делая вид, что намыливает волосы, и краем глаза уловил мелькнувший в щели темный силуэт и вспышку красного. Он резко шагнул к двери, распахнув ее! Прихожая была пуста. Только легкое колыхание занавески у окна на кухне, как будто кто-то только что метнулся за нее. На кресле у ванной лежало его же полотенце, которого он там не оставлял. Оно пахло ее вишней. Чейз схватил его, сжал в кулаке. — Почти… – прошипел он сквозь зубы. Почти поймал. Но "почти" в его мире с Кармен Сандиего значило бесконечно далеко. Она не только вторгалась – она заботилась. И с каждым днем эта забота становилась все навязчивее и… притягательнее. Пыль исчезала. Книги на полках стояли по росту. Его любимые рубашки, которые он вечно портил в погонях, чудесным образом оказывались заштопанными и выглаженными, аккуратно висящими в шкафу. На плите его регулярно ждала не просто еда, а идеальная еда. Не пицца или паста, а что-то изысканное: рататуй с душистыми травами, нежное куриное суфле, салат с козьим сыром и грецкими орехами – блюда, которые требовали времени, умения и… знания его вкусов. Однажды он нашел книгу по французской кухне, открытую на странице с рецептом утки а л'оранж, которую ел накануне. На полях – карандашные пометки: "Меньше апельсиновой цедры? Ч. не любит слишком кислое?" Чейз стоял, сжимая книгу, его ум отказывался понять мотив. Зачем воровке мирового масштаба возиться на его кухне? Почему она изучала его предпочтения? Это был не шифр, не подсказка – это было… внимание. Глубокое, почти интимное. И оно сводило его с ума сильнее любой погони. Ночь. Чейз лежал в кровати, изображая глубокий сон. Дыхание ровное, тело расслабленное. Но все его существо было напряжено до предела, как струна. Он ждал. Чувствовал, как воздух в комнате меняется, наполняясь знакомым цветочным ароматом и… легким дрожащим теплом. Он слышал едва уловимый шорох у кровати. Чувствовал, как матрас едва-едва прогнулся под чьим-то невесомым весом. Сердце бешено колотилось, кровь гудела в висках. Она рядом. Он чувствовал ее взгляд на своем лице, пристальный, изучающий. Потом – легчайшее дуновение воздуха на щеке. Тепло. Нежное, мимолетное прикосновение… губ? Оно длилось мгновение – мягкое, неуверенное, пахнущее мятой от его зубной пасты. Кармен замерла, словно испугавшись собственной смелости. Чейз не шелохнулся, но под закрытыми веками его глаза бешено забегали. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он схватил ее! Рука инстинктивно сжалась в кулак под одеялом. Но он не двинулся. Не потому что боялся спугнуть для ареста (хотя мысль о захвате промелькнула), а потому что… поймать ее сейчас, в этот миг абсолютной, хрупкой уязвимости, казалось святотатством. Он лежал, притворяясь спящим, пока легкие шаги не отступили и присутствие не растворилось в темноте. Утром на тумбочке, рядом с круассаном, лежала его же футболка – чистая, выглаженная, но с едва заметным, стойким отпечатком незнакомой помады на воротнике. Алый, как ее пальто. Вызов и признание в одном. Чейз взял футболку. Не бросил в корзину, не швырнул в ярости. Он разглядывал алый след, его горячее, упрямое лицо было непроницаемо. Никакой грубости, никакого отвращения. Только буря внутри – ярость охотника, смешанная с неистовым, запретным любопытством к той, что осмелилась так близко, так лично. Которая стирала его белье, готовила ему ужин, целовала во сне и оставалась призраком. — Я найду тебя, Кармен, — его голос был тихим, но полным стальной решимости. — Не для того, чтобы просто надеть наручники. Я найду тебя, чтобы спросить… зачем? — Он аккуратно сложил футболку и спрятал ее в самый дальний угол шкафа, не как улику, а как трофей. Самый странный и личный трофей в его жизни. А в глубине платяного шкафа, прижав колени к груди и затаив дыхание, Кармен слушала его шаги. Ее щеки пылали от воспоминания о том ночном поцелуе – ее первом, неловком, безумно смелом. Страх перед V.I.L.E. и собственная неопытность сжимали сердце ледяными тисками. Но запах его одежды вокруг, память о его спокойном лице во сне и упрямая решимость в его голосе… они грели сильнее любого страха. Ее приключение в красном пальто обрело новое, пугающее и восхитительное измерение – измерение его квартиры, его вещей, его неуловимой близости. И уходить она не собиралась. Ей еще столько нужно было узнать. ... Хлопнув дверью квартиры так, что задрожали стаканы на полке, Чейз Девино застыл посреди прихожей. Не в ярости, не в привычном упрямом азарте охоты. Он стоял, как громом пораженный, осознание накрывая его тяжелой, теплой волной, от которой перехватило дыхание. На кухонном столе, рядом с еще теплым термосом ароматного кофе (идеальная крепость, две ложки сахара – как он любил), лежал не круассан. Лежал аккуратный ланч-бокс. Внутри – домашний боеф бургиньон, тот самый, который его тётя Мари делала в детстве, когда он приезжал с синяком под глазом после очередной школьной драки. Рядом – маленькая баночка с малиновым вареньем и записка: "На десерт. Не смей пропускать обед. К." Буква "К" была выведена с привычной дерзостью, но в этих словах... в этом боефе... Он прошел в спальню, машинально потянувшись к пачке сигарет в кармане пиджака. Пачки не было. Вместо нее, на тумбочке, где обычно валялись мелочь и ключи, лежала пачка его любимых мятных леденцов (которые он покупал, только когда бросал курить в третий раз) и еще одна записка: "Дыши чистым воздухом, инспектор. Воняешь пепельницей. С." И снова – ни тени злобы. Забота. Назойливая, как комар, но... забота. Чейз опустился на край кровати. В голове, словно кадры из плохого детектива, пронеслись последние недели. Идеально выглаженные рубашки, заштопанные с мастерством, достойным лучших ателье Пуатье (он-то всегда просто покупал новые). Полки в ванной, где больше не царил хаос, а стояли его средства в строгом порядке, а рядом – скромная розовая баночка с кремом для рук. Исчезнувшая пыль с книжных полок, протертые подоконники, пол, сияющий чистотой. Лекарства от головной боли, аккуратно разложенные на салфетке рядом с графином воды, когда он валялся с мигренью после провальной операции ACME. Этот чертов жульен с грибами в съеденных порционных кокотницах вчера вечером... — Как жена... Слова прозвучали в тишине комнаты громче выстрела. Голос был его собственный, хриплый от нахлынувших чувств. Не любовницы, не навязчивой поклонницы. Жены. Той, кто знает, что он ненавидит слишком кислую утку, но обожает боеф тети Мари. Той, кто стирает носки и чинит оторванные пуговицы. Той, кто прячет сигареты и подсовывает леденцы. Той, кто заботится. И в этот момент все его "упрямство", весь фасад самоуверенного агента ACME, треснул по швам, обнажив то, что он тщательно скрывал даже от себя – глубокую, гнетущую одиночество. Он был Чейз Девино. "Яркий", "горячий", "эмоциональный" – да. Но для ACME он был неудачником, вечно упускающим Сандиего. Для коллег – выскочкой с непомерным эго. Для начальства – проблемным активом. Для мира – чудаком, одержимым поимкой призрака в красном пальто. На него действительно плевали. Снисходительно терпели, использовали, посмеивались за спиной. Его упрямство считали глупостью, его преданность делу – фанатизмом дурака. И вот она. Кармен Сандиего. Та самая, кого он клялся упрямо преследовать до конца дней. Та, кого весь мир считал опасной преступницей (а он знал, что это ложь, знал всем нутром, но упрямо цеплялся за ярлык "злодейки", потому что иначе рушилась вся его картина мира). Она... заботилась. Не как о проекте, не как о части игры. А о нем. О неудачнике. О дураке. О том, на ком всем было плевать. Она видела его настоящего. Неуклюжего, вечно невыспавшегося, разбрасывающего носки, питающегося кофе и бутербродами, озлобленного на весь мир, но... его. И вместо насмешки или презрения – она стирала. Гладила. Готовила. Прятала сигареты. Оставляла лекарства. Целовала в щеку спящего. Он встал, подошел к платяному шкафу – тому самому, где она, наверное, сейчас и пряталась, затаив дыхание за его костюмами. Он не распахнул дверь. Не стал искать. Он положил ладонь на полированное дерево. Горячую, чуть дрожащую ладонь. — Зачем? — прошептал он, и голос его звучал сломанно, без привычной ярости или упрямства. — Почему ты... заботишься? Обо мне? Тишина из шкафа была красноречивее любых слов. Но он чувствовал ее присутствие. Напряженное, трепетное. — Они все... — он заглатывал комок в горле, — считают меня дураком. Неудачником. Надоедливой мухой. Им... всем... наплевать. — Он ударил кулаком по дверце шкафа, но без силы, больше от бессилия. — А ты... ты стираешь мои проклятые носки! Ты зашиваешь рубашки! Ты готовишь этот... этот боеф! Ты знаешь, что я люблю варенье! — Голос его сорвался. — Почему?! Зачем тебе это?! Я же... я же только и делаю, что пытаюсь тебя поймать! Я кричу на тебя в эфир! Я гоняюсь за тобой по крышам! Он прислонился лбом к прохладному дереву шкафа. Его широкие плечи слегка тряслись. Не от рыданий. От сокрушительной волны стыда, признания, невероятной, необъяснимой благодарности и той самой острой боли одиночества, которое вдруг стало таким очевидным на фоне ее немой, навязчивой заботы. — Ты ведешь себя... как будто ты моя... — он не смог договорить. Из-за двери шкафа донесся еле слышный звук. Не вздох, не шелест. Скорее... тихое всхлипывание? Или сдавленный вдох? Чейз замер. Вдруг он почувствовал легчайшее движение за дверью – как будто кто-то по другую сторону тоже прислонился к дереву. Ладонь к ладони, лоб ко лбу, разделенные лишь тонкой преградой. Они стояли так в тишине квартиры. Охотник и его неуловимая тень. Неудачник и та, кто видела в нем что-то большее. Разделенные дверцей шкафа, но связанные незримой, абсурдной, болезненно интимной нитью заботы, которая для него вдруг оказалась спасательным кругом в море всеобщего равнодушия. Он не знал ответов. Он знал только, что ее невидимое присутствие, ее женские хлопоты были единственным теплым, настоящим местом в его холодном, одиноком мире. И это пугало его гораздо больше, чем любая погоня. ... Утро в квартире на улице Гамбетта началось с непривычной тишины. Чейз Девино уже ушел, хлопнув дверью с обычной резкостью, но на кухне витал не только аромат свежего кофе (его кружка стояла рядом с кофемашиной, еще теплая). На столе, аккурат посередине, где Кармен обычно оставляла ему круассан или записку, лежал… документ. Толстая папка. Четкая надпись на обложке заставила ее сердце, уже привыкшее таиться где-то в глубине шкафа или за шторой, остановиться, а потом забиться с бешеной силой: «Брачный Контракт». Кармен замерла на пороге кухни, словно приросла к полу. Красное пальто вдруг показалось ей невидимым. Он знает. Он точно знает, что я здесь прямо сейчас, и это ловушка. Инстинкт кричал бежать, исчезнуть, раствориться в привычной тени. Но любопытство – то самое, что заставило ее когда-то остаться в этой квартире, – оказалось сильнее страха. Она осторожно, как сапер, подошла к столу. Контракт был настоящим. Сухие юридические термины, пункты о разделе имущества (какого имущества? У него только эта съемная берлога и куча выцветших рубашек!), оговорки на случай развода… Слишком реально. Слишком осязаемо. Ее пальцы дрожали, перелистывая страницы. И вот он. Последняя страница. Графа «Жених». Четкая, размашистая, узнаваемая подпись: Чейз Девино. Рядом – пустая строка для «Невесты». Воздух вырвался из ее легких свистящим звуком. Она отшатнулась, будто документ обжег ее. Он подписал. Он… предлагает… Мысли путались, накатывая волнами паники и невероятного, ослепляющего тепла. Это был не круассан, не постиранная рубашка. Это был мост, переброшенный через пропасть между охотником и добычей, между ее тайным миром заботы и его одинокой реальностью. Мост, ведущий к чему-то невозможному. — Кармен? Ты там? Что случило… – голос Игрока в скрытом наушнике прозвучал как удар хлыста. Она вздрогнула, чуть не уронив папку. Ее рука инстинктивно сжала ухо, будто пытаясь заглушить и связь, и собственное бешеное сердцебиение. – Я… здесь. На кухне, – прошептала она, голос сорвался. – Он… он оставил… брачный контракт. Свою подпись. На другом конце провода повисла гробовая тишина. Потом Игрок закашлялся. – Контракт? Девино? Ты уверена, что это не… ну, не знаю, розыгрыш? Или ловушка? – в его голосе слышалось чистое недоумение, граничащее с шоком. – Это настоящий документ, Игрок! Толстый, с печатями… и его подпись! – Кармен снова посмотрела на размашистый автограф. Гордость? Упрямство? Или… предложение? – Он знает, что я здесь. Он хочет, чтобы я это увидела. – Это безумие, Кармен! – Игрок заговорил быстрее, голос стал жестче. – Ты понимаешь, что это значит? Если ты подпишешь, даже теоретически… ACME получит рычаг. VI.L.E. узнает и… Девино станет мишенью вдвойне! Это не игра в круассаны! Это юридическая бомба! Его слова били по самому больному – по страху за него. Страху, который всегда был сильнее ее собственной безопасности. Кармен сжала край стола. Горячие волны стыда (он слышит ее панику!), растерянности и чего-то сладкого, запретного накатывали одна за другой. Она представляла его лицо – то самое упрямое, горячее лицо, которое она видела спящим, – когда он ставил эту подпись. С каким выражением? Со злостью? С вызовом? Или… с той же немой надеждой, что была в его голосе у шкафа? – Я… я не могу подписать, – выдохнула она, больше для себя, чем для Игрока. – Это подвергнет его опасности. Но… Но оставить это без ответа? Проигнорировать этот безумный, дерзкий, по-чейзовски эмоциональный жест? Нет. Она не могла. Он бросил ей вызов. Самый странный и личный из всех. – Кармен? Кармен, что ты делаешь? – обеспокоенно спросил Игрок, слыша шорохи. Кармен не ответила. Ее взгляд упал на ручку, которую Чейз всегда оставлял рядом с блокнотом для записей по работе. Простая, черная. Она взяла ее. Тяжелая, холодная. Совсем не похожая на легкое перышко, которым она мечтала подписать что-то важное в своей воображаемой, нормальной жизни. Нормальная жизнь... Внезапно, с ошеломляющей ясностью, она увидела ее. Не жизнь в бегах, не жизнь в страхе перед VILE, не жизнь в тени его шкафа. А эту жизнь. Здесь. В этой квартире с кофемашиной, которая вечно гудит слишком громко, с его разбросанными носками, которые она с досадой и нежностью подбирает. Жизнь, где она может стирать его рубашки, готовить боеф, спорить о кислой утке… и знать, что он рядом. Не как охотник, а как… как тот, кто подписал контракт первым. VILE хотел сломать ее, отнять все. Они отняли прошлое. Они угрожали будущему. Но это… этот безумный листок бумаги на кухонном столе в Пуатье… это был ее шанс ухватить кусочек своего настоящего. Ее бунт. Ее выбор. Не украсть его, а принять. Открыто. Дерзко. – Кармен, ответь! Ты не должна этого делать! Подумай! – Игрок почти кричал, его голос трещал от помех и тревоги. Она выключила наушник. Тишина наступила оглушительная, наполненная только бешеным стуком ее сердца. Она подошла к столу. Раскрыла папку на последней странице. Пустая строка под его подписью ждала. Рука дрожала так, что ручка выскальзывала из пальцев. Она сжала ее крепче, изо всех сил. Вдохнула. Пахло кофе, его гелем для душа и… надеждой. Безумной, опасной, восхитительной надеждой. Она наклонилась. Поставила кончик ручки на линию. И вывела свое имя. Не «Сандиего», не «Черная Овца», не призрак в красном пальто. А просто: Кармен. Рядом с его Чейз Девино. Чернила легли четко, чуть дрогнув на закруглении буквы. Ее подпись выглядела маленькой и хрупкой рядом с его размашистой, но стояла там твердо. Она выпрямилась. Смотрела на две подписи – его и ее. Юридическая бомба? Возможно. Огромный риск? Несомненно. Но в этот момент это был самый честный поступок в ее жизни. Это был ее ответ на его немой вопрос «Зачем?». Зачем она стирала его носки, чинила рубашки, целовала в щеку? Потому что это был кусочек той самой жизни, которую она отчаянно хотела. Жизни с ним. И VILE не отнимет его. Не отнимет этот выбор. Она не позволит. Она аккуратно закрыла папку, положила ее обратно точно посередине стола. Рядом поставила свежий, еще теплый круассан. Самый идеальный из всех, что она когда-либо находила. Потом, не оглядываясь, растворилась в привычной тени квартиры, ее сердце колотилось не только от страха, но и от ликования. Она подписала. Она прыгнула. Теперь очередь за ним – понять, что поймал он не воровку, а нечто гораздо более ценное и опасное. Чейз вернулся вечером необычно тихо. Его взгляд сразу упал на стол. Папка лежала на месте. Рядом – круассан. Он подошел, не дыша. Раскрыл контракт. Пролистал до последней страницы. И замер. Рядом с его дерзкой, размашистой подписью стояла другая. Четкая, немного неуверенная, но бесспорная: Кармен. Он провел пальцем по свежим чернилам. Уголки его упрямого рта дрогнули, не в улыбку, а в нечто сложное, невыразимое – смесь триумфа, невероятного облегчения и щемящей, почти болезненной нежности. Она прыгнула. Его неуловимая тень, его заботливая "жена" из шкафа, ответила на его безумный вызов. — Ну что ж, Сандиего, — прошептал он в тишину кухни, сжимая страницу с их подписями. — Похоже, игра только начинается. И правила… только что кардинально изменились. Где-то в глубине квартиры, притаившись, Кармен слышала его шаги, его тихий голос. И улыбалась в темноте, прижимая к груди его старую футболку. Ее приключение в красном пальто вступило в новую, самую невероятную главу. Главу с его фамилией на обложке.