Не Украденное Счастье. (Постканон)

Буэнос-Айрес встретил утро ласковым солнцем, пробивавшимся сквозь жалюзи в спальню Кармен. Она потянулась, ощущая приятную усталость в мышцах – след страстной ночи с Чейзом. Простыня пахла его одеколоном с нотами сандала и морского бриза, а на подушке рядом лежала его кредитная карта в сопровождении сложенной записки: "Купи себе что-то безумно красное. Возвращаюсь в пятницу. – Ч." Ее пальцы скользнули по прохладному пластику. Неловкость смешивалась с теплом и привычной нежностью. Чейз обожал делать ей подарки – от абсурдно огромных букетов орхидей до безделушек вроде механической поющей утки или фиолетового кактуса ("Он похож на тебя, mon coeur, колючий и выносливый"). Его щедрость была упрямой и немного нелепой, как и всё в этом неожиданно романтичном агенте. Кредитка в её руке была таким же спонтанным жестом любви, как вчерашний букет лаванды на тумбочке. Запах свежего мате и жареных медиалунас донёсся из кухни. Кармен накинула шелковый халат – подарок Чейза, – стараясь скрыть следы его зубов на ключице. Карлотта уже расставляла на столе пиалы с дульсе де лече, её тёмные глаза, столь похожие на карменовские, мгновенно заметили изменения в дочери: расслабленные плечи, ленивую улыбку, тот особый свет, что бывает только после близости с любимым. – Он улетел? – спросила мать тихо, наливая густой травяной чай. Голос её дрогнул. Пропустить детство дочери, украденной VILE, – рана на сердце Карлотты никогда не затянулась до конца. Теперь она жадно впитывала каждую мелочь взрослой жизни Кармен. – Да. Оставил карту, – Кармен показала пластик, стараясь говорить небрежно. Но румянец выдавал её. – Говорит, потрать на что-то... безумно красное. Карлотта пристально посмотрела на дочь. Внезапно она отложила ложку, её пальцы сжали край стола: – Когда ты вчера смеялась... У тебя смех твоего отца. Таким же беззаботным он был, – она провела ладонью по глазам, смахивая набежавшую влагу. – Прости. Я всё ещё учусь... видеть тебя такой. Счастливой. Взрослой. С мужчиной, который... – она запнулась, подбирая слово, – который смотрит на тебя, как на чудо. Кармен замолчала. Она знала: Чейз – не "удобный" выбор. Старше на 15 лет, упрямый, с привычкой решать проблемы силой. Но когда его руки обнимали её, а губы шептали: "Ты моя, вся", – в этом не было клетки. Была якорь, которую она, вечная беглянка, наконец обрела. – Он хороший, мама, – прошептала Кармен, впервые назвав это вслух. – Иногда ревнует к официантам в кафе... Но вчера три часа чинил твой кран на кухне, помнишь? Карлотта кивнула. Она видела, как Чейз накрывал Кармен пледом, когда та заснула перед телевизором; как учился готовить эмпанадас, потому что "у Кармен ностальгия по твоим"; как рычал на таксиста, чуть не задевшего её на переходе. Его собственничество проявлялось не в цепях, а в заботливой бдительности. – Возьми моё бежевое платье. То, с кружевами, – вдруг сказала мать, отодвигая пиалу. – Сегодня же купи туфли к нему. На его карту. Пусть знает: его женщина должна сиять. Кармен рассмеялась, и Карлотта присоединилась к ней. В этом смехе таяла горечь утраченных лет. Дочь больше не была тенью, украденной VILE. Она была женщиной, любимой и любящей – и это стало для Карлотты самым большим исцелением. Чейз позвонил вечером. Его голос, хриплый от усталости после перелёта, стал мягким, как только она произнесла: – Платье мама одолжила. Но к нему нужны туфлы. Красные. – Чертова воровка, – проворчал он беззлобно. – Ты же знаешь, я не удержусь. Покупай. – А если я возьму ещё сумочку? – Тогда в субботу приду и лично конфискую её в залог, – пообещал он, и по тону она поняла: он уже скучал. Кармен положила трубку, глядя на закат над крышами Буэнос-Айреса. Кредитка лежала на столе рядом с фото: она, Чейз, Зак, Айви, Шэдоу-сан и Карлотта в парке. Её семья. Неидеальная, собранная из осколков прошлого, но – её. А когда Чейз возвращался, в её мире снова появлялись буря, страсть и то тихое счастье, которое она больше не боялась назвать любовью. ... Офис АСМЕ встретил Чейза Девино запахом свежемолотого кофе и стопкой нерасследованных дел. Он только снял пиджак, когда вибрация телефона разорвала тишину. Первое уведомление всплыло на экране: «Boutique Valentina: 12,800 USD». Чейз хмыкнул, отставив эспрессо. «Ну что, mon trésor, нашла своё "безумно красное"?» — подумал он, представляя, как Кармен примеряет шелковое платье в солнечном Буэнос-Айресе. Но телефон не умолкал. Новые оповещения сыпались как конфетти: - «Joyeria Platino: 5,200 USD» — бриллиантовые серёжки-капли; - «Hotel Alvear Palace: Suite Presidencial — 3 ночи: 9,400 USD» — бронь люкса с видом на кладбище Реколета; - «TechHaus: 7,500 USD» — последняя модель игрового ноутбука с золотым покрытием (явно для Игрока). Суммарный счёт перевалил за 40 000 долларов. Чейз откинулся в кресле, проводя рукой по лицу. Шок смешивался с восхищением: только его Кармен могла потратить годовой бюджет полевого агента за три часа, словно заказывала пиццу. Он вспомнил её детство на острове V.I.L.E. — мир, где деньги были абстракцией, а "бюджет" означал сумму, которую можно украсть за миссию. Для неё финансы всё ещё были игрой, а его кредитка — волшебным ключиком ко всем сокровищам мира. Тем временем в Буэнос-Айресе Кармен расставляла покупки по дивану, как трофеи. Карлотта замерла на пороге с подносом мате, её глаза расширились: — Mi vida, эти часы... Они же из коллекции Vacheron Constantin! — Чейзу понравится, — беззаботно ответила Кармен, вращая мужской хронограф с сапфировым стеклом («Relojeria Suiza: 18,750 USD»). — Говорит, у него на службе должно быть "только точное время". Мать осторожно взяла бархатный футляр. Её пальцы дрогнули — не от стоимости, а от щемящей грусти. Дочь, украденная в детстве, выросла в мире, где роскошь была компенсацией за нехватку любви. Она видела, как Кармен гладит кашемировое пальто (ещё +4,000 USD) с тем же отстранённым любопытством, с каким когда-то разглядывала купленные на украденные деньги V.I.L.E. инструменты для взлома. — Дорогая, а если Чейз... — начала Карлотта, но дочь её перебила: — Он же хочет, чтобы я тратила! — в её голосе звенела детская обида человека, которого впервые балуют. — Вчера прислал фото витрины Cartier с надписью "Выбери что-то блестящее". В Париже Чейз уже листал отчёт о "подозрительных операциях", присланный АСМЕ. Фраза "возможный шантаж/кража карты" заставила его рыча бросить телефон. Он набрал номер Кармен, не дожидаясь перерыва на обед. — Mon coeur, — его голос звучал хрипло, но не сердито, — ты купила яхту? Или просто решила открыть филиал Лувра у себя в спальне? На другом конце провода рассмеялись — звонко, без тени вины: — Только если тебе нужна яхта! А так — часы для тебя, платье для маминого дня рождения, ноутбук для Игрока... О, и браслет. Просто потому, что он напоминал твои глаза. Чейз зажмурился. Его "бережливость" была условностью — он легко тратил тысячи на перелёты к ней, но её транжирство било по воспитанию: строгий отец-герцог, считавший каждую потраченную сверх титула монету позором, мать, заставлявшая его в детстве пересчитывать счета конюшен... И всё же он понимал: для Кармен это акт доверия, а не расточительства. Она впервые могла брать, не воруя. — Ладно, — он сдался, глядя на фото часов. — Но если закажешь золотого робота-дворецкого — предупреди. Мне нужно мысленно подготовиться к дополнительным сменам. На следующий день Чейз получил посылку. В коробке лежали: Футболка с надписью "Ограблен Кармен Сандиего" — цена 15 долларов; Фото Кармен в том самом красном платье — на обороте подпись: "Оно стоило каждого цента. Спасибо за твою заботу." Он прижал фото к груди, смеясь. Кармен не понимала цифр в банковских выписках — для неё они были лишь абстрактными знаками, открывающими двери к красивым вещам. Её щедрость была щедростью воробья, клюющего золотые зёрна с королевского стола – бездумной, радостной, естественной. И когда вечером пришло уведомление «Caviar House: 1,200 USD», Чейз лишь усмехнулся её неисправимости и отправил смс: "Если икра — то с блинами. И жду тебя в Париже. В моём номере Ritz. Экономить научишься потом." Его Кармен не изменится. И он не хотел бы этого.