~ будет двое нас после молний, гроз, ливней и огня ~

Джоанна никогда не любила дождь. Особенно — с грозой. Если ты вырос в Седьмом Дистрикте, то знаешь, как опасны грозы. С детства тебе рассказывали, что, застань тебя гроза вне дома, ни в коем случае нельзя прятаться под высоким деревом. И обычно у тебя были наглядные примеры, почему. Одна из соседок Джоанны, Слабоумная Салли — лет двадцати, но с интеллектом трёхлетки — во время грозы побежала укрываться под фонарный столб. И хотя она выжила, но удар молнии на всю жизнь оставил её парализованной. Ещё Джоанна знала старика-аптекаря — у него отказало сердце, когда молния ударила в землю в метре от него. Впрочем, и без грозы дождь нёс в себе мало хорошего. Когда приходилось выходить на смену после ливня, регулярно кто-то из лесорубов не мог удержаться на скользких ветках, срывался и ломал себе ноги. Да и просто месить раскисшую грязь ногами Джоанне не улыбалось. С дождём же было связано и самое драматичное — из того сопливого розового доголодныхигр периода — событие в её жизни. Она тогда возвращалась с рынка домой, и, проходя мимо навеса одной из лавок, где прятались от дождя застигнутые стихией прохожие, увидела, как её парень целовался с другой. Это было ещё более обидно потому, что этот парень был её первым — она отдала ему свою невинность всего неделю назад. Джоанна молча стояла, пока её заливал дождь, её волосы противно прилипали к лицу, и она сама не знала, были ли дорожки на её щеках от слёз или от дождя. Тогда Джоанна ещё умела любить. У неё даже появился новый парень, и у них был счастливый год вместе и планы о помолвке... Пока не случились Игры. После её первого убийства тоже была гроза. Её бил озноб и отчаянно хотелось согреться у костра, но вместо этого она сидела в криво поставленном шалаше, обхватив колени, и сквозь дыры в крыше текла вода. Потом гром и молнии прекратились, но холодный дождь зарядил до утра. Стряхнув с себя оцепенелость, Джоанна заставила себя высунуться наружу и очистить топор, и долго, с механическим упорством отмывала лезвие от крови и налипших чужих волос. А потом спала под шум дождя, и ей снова и снова снилось, как пущенный ей топор вонзался в грудь девчонке из Девятого. Ей и раньше приходилось убивать. Ходить на охоту, убивать бродячих собак и кошек, свежевать тушки — жрать-то надо. Она могла причинять боль, драться, наносить увечья. Однажды они с подругами убили миротворца, который изнасиловал одну из них. Подстерегли его втроём и забили ногами до смерти. Ещё Джоанна видела, как её друг, отняв автомат у миротворца, расстрелял остальных охранников и пустился бежать. Его, кстати, поймали и вздёрнули на следующий день, но это неважно. Важно, что один из раненных им солдат был ещё жив и умоляюще хрипел что-то, хватая Джоанну за ногу. Их никто не видел, и она добила его, ударив обухом топора в висок, а потом размышляла, можно ли назвать это убийством, ведь, скорее всего, он умер бы и так. Но вот так, одной, убивать Джоанне было впервые. За этим убийством последовали другие. Стратегия Джоанны работала отлично: за всё время подготовки, тренировок и интервью, она, при каждом удобном случае ударяясь в слёзы, заработала себе репутацию слабой и никчёмной плаксы. Теперь ей нужно было действовать быстро — пока никто не понял, кто убил Девятую. Следующим был мальчик из Двенадцатого. Оба трибута из Третьего. И, наконец, её триумф — профи, мальчик из Первого. Она стала Победительницей. Теперь ей не было нужды работать, но она всё равно иногда заявлялась на стройки — "чтобы развеяться". Флиртовала с рабочими, пила по пятницам в местном баре, метала ножи и топоры в мишени у себя на участке. Делала всё, лишь бы заглушить боль в груди. Её отца (изрядно выпивающего, но, как никак, родная кровь), младшего брата (мать умерла во время его родов) и жениха не стало во время её Тура Победителей. Официальная причина — несчастный случай, пожар в доме. Настоящая — Джоанна отказалась спать с одним из министров Панема. У Джоанны не осталось никого. Был, правда, Финник — единственный, кто мог понять её — и пару раз, когда ей становилось совсем невыносимо, она обращалась к нему. За тот год они провели вместе, может, три или четыре ночи, деля одиночество на двоих и хотя бы ненадолго забываясь от внешнего кошмара. А уже на следующих Играх появилась Энни — и с тех пор они с Финником стали одним целым. Джоанна тогда даже не ревновала. В конце концов, Финник действительно заслуживал того, чтобы любить и быть любимым. Она, Джоанна, этого ему дать не могла. Да и в целом: другого любовника она найти могла, а вот другого друга — вряд ли. Эта дружба приобрела особое значение, когда стало известно о Квартальной Бойне. "Ты же хочешь отомстить им? За то, что они сломали тебе жизнь, за то, что сделали с твоей семьёй?" — говорил Финник, и Джоанна согласилась участвовать в заговоре. Пусть даже зрелище влюбленных голубков из Двенадцатого Дистрикта и вызывало у неё рвоту. На Арене Джоанну встретили регулярные молнии, кровавый дождь и гибель напарника. Джоанна была готова погибнуть ради заговора — всё равно шансов выжить, находясь на Арене с двадцатью тремя победителями было мало, а так она хотя бы могла послужить чему-то хорошему. Вот только попасть в капитолийский плен оказалось хуже смерти. Её избивали долго. Со вкусом. Несколько раз съездили по лицу так, что её голова мотнулась взад-вперёд, как у куклы. От удара в солнечное сплетение дыхание застряло в горле. Затем её сбили с ног, тяжелые сапоги врезались в рёбра, и её грудную клетку обожгло болью. В какой-то момент у боли наступил предел, и Джоанна словно наблюдала за всем со стороны, и в ушах у неё что-то странно шумело. Пару раз она сплёвывала выбитые зубы, и во рту было солоно от крови. Под конец она вовсе отключилась, но сильная затрещина привела её в чувство. А потом её отволокли в камеру. Тогда ещё Джоанна думала, что одними избиениями дело и ограничится. А потом принесли провода. Её спрашивали, как давно возник заговор, кто рассказал ей о нём, кто ещё принимал участие. Где у них были штаб квартиры и базы, какие у них были планы, знали ли об этом люди в дистриктах. После каждого вопроса миротворец нажимал на кнопочку на пульте, и Джоанну пронзал разряд. Сначала Джоанна язвила, потом молчала, а после, сломавшись, не сдерживаясь орала от боли. Пущенный по проводам ток, казалось, тёк по её жилам, заставляя мышцы бешено сокращаться. Её тело сводило судорогами, и Джоанне казалось, будто её сосуды выкручивает в разные стороны. Пару раз Джоанне мерещился запах палёного мяса, и, действительно, позже, свернувшись в комочек на каменном полу, она видела шрамы и ожоги. Это ещё были цветочки. А вот когда они стали перед подачей тока обливать её водой — вот это были ягоды. Джоанна кричала, корчась от боли, но лёгкие словно сковало железным обручем, и из горла издавались лишь хрипы. В груди кололо — остро, рвано — и синхронно с этим перед глазами то темнело, то вспыхивало белым. Джоанна ждала, что её сердце не выдержит (как у рыжей безгласой из соседней клетки), но, к сожалению, оно отказывалось давать ей свободу. И снова Джоанна приходила в себя и удивлялась, почему ещё жива. Она слышала крики Пита, а он слышал её. Так и шли дни. Когда её забрали в Тринадцатый, у Джоанны не было сил радоваться. Да и чему? Серым стенам? Этой военщине, повинующейся Койн, словно марионетки? Идиоту Аврелию с его идиотскими "здесь ты в безопасности", как будто он сам когда-нибудь по-настоящему был в опасности? Джоанну спасал лишь морфлинг — да и то только покуда ей не стали его урезать. Джоанна ругалась с Китнисс, кусала руки от ломки и проклинала всех вокруг. Единственным, что ещё держало её на плаву, были мысли об убийстве Сноу. Ради этого Джоанна даже готова была поучаствовать в беготне с автоматами, отжиманиях и прочих милитаристских развлечениях Дистрикта 13. Пока их не выгнали на тренировку в дождь, и от коснувшихся кожи капель Джоанну не накрыло паникой. Вода. Ток. Боль. Джоанна ненавидела дождь. Разумеется, и на Квартал — последний экзамен, определяющий допуск к операции, — эти твари включили воду. Очнулась Джоанна только в больничном крыле. Белые стены. Запах стерильности. Холодный свет. Всё было напрасно. Она не будет участвовать в операции. Она не убьёт Сноу. "Поклянись, что убьёшь его", — только это она и могла сделать, попросить Китнисс сделать это за неё. Китнисс поклялась и ушла, оставив лишь марлевый комок, пахнущий соснами. Как там она его назвала? — Сувенир. Во сне Джоанне снился дом. И сосны родного Седьмого. И вышедший из рассветной дымки Финник, попросивший её присмотреть за Энни, если он не вернётся. Джоанна даже фыркнула во сне, потому что кому в здравом уме могло прийти попросить её за кем-то присматривать. (После Джоанна не раз вспоминала об этом сне). (Когда Финник не вернулся). Как не вернулись и почти все, кто ушёл на эту операцию. Зато они победили — если это можно было назвать победой. Капитолий был взят. Пока она всё это время провалялась на больничной койке. Она столько лет мечтала убить Сноу, отомстить Капитолию за потерю семьи, за Игры, за то, что она никогда не вернулась с Арены прежней, за кровь на её руках, за гибель обречённых девочек, у которых она была ментором, за кошмары, за всё... Ненавидела, тренировалась, боролась, защищала всех на Квартальной Бойне... Чтобы потом оказаться абсолютно бесполезной. Всё прекрасно обошлось без неё. Не то что бы она хотела умирать за мятежников (или, вернее, за победу Койн), но не вступить в бой ни разу... "Твари, — повторяла Джоанна, когда её навещали врачи. — Твари. Твари". Возможно, именно поэтому её и продержали в изоляторе так долго, выпустив только по приказу Койн. Когда пришло время голосовать, Джоанна без колебаний проголосовала "за". Жалости к капитолийским детям — жалости как таковой — у неё не осталось. Война закончилась. Наступил новый мир. Вот только никто не мог сказать, где её место в этом мире. Пробыв пару месяцев у Энни в Четвёртом, Джоанна уехала. Они с Энни распрощались тепло: Энни обещала ей писать, Джоанна — часто навещать. Вопреки ожиданиям, они неплохо поладили. Джоанна научилась понимать, что вызывает у Энни срывы, а та не лезла в её жизнь и не пыталась вызвать на душевные разговоры. (Именно поэтому, возможно, эти разговоры и начались у них как-то сами собой, и Джоанна ловила себя на мысли, что прислушивается к "психичке" Энни). И всё же она не вписывалась в мирную жизнь Энни, такой благостной и готовящейся к материнству. Джоанна уехала во Второй. Где, отыскав красавчика Хоторна, потребовала устроить её хоть куда-нибудь. — Я умираю со скуки, — призналась она, сидя на подоконнике его кухни и болтая ногами. — У Энни всё слишком хорошо, меня это бесит. Морфлинга мне никто не даст. К ностальгическому возвращению в Седьмой я тоже не готова. Поэтому либо ты меня устраиваешь на работу здесь, либо я беру топор, выхожу на улицу и убиваю всех подряд. — Отличный план, — буркнул Хоторн, но, поворчав, что сумасшедшие работнички ему не нужны, пристроил её на стройку. Мечта Джоанны почти сбылась — работать ей нужно было топором. Их отряд заново строил больницу, разрушенную во время восстания. Начальником участка был сам красавчик Хоторн. — А как же твоя прошлая работа? Как же подавлять контрреволюцию с оружием в руках? Разве тебя не должны были повысить в звании, солдат Хоторн? — поинтересовалась однажды Джоанна. — Не хочу внимания, — поморщившись, ответил Гейл. — Хочу поскорей всё забыть. Слова "Прим" он не произнёс, но Джоанна уловила его и так. И пусть это было неправильно по каким-то там нормам морали, но она радовалась, что блестящей карьеры у всепобедительного Хоторна не сложилось. Что он не вышел из войны таким же самоуверенным и неповреждённым. Что не ей одной вечно нести эту боль. Мало-помалу они с Хоторном начали становиться друзьями. Перебрасывались циничными шутками, делились сэндвичами на ланче, просиживали вечера пятницы в баре. Пару раз Джоанна была у него в гостях, наблюдая, как Гейл проверял уроки Вик и Рори или таскал на шее маленькую Пози. Хейзел расспрашивала её о себе, но в её голосе не было жалости, и Джоанна была ей за это благодарна. Мало-помалу воспоминания о войне отошли на второй план. Джоанна снова начала мыться, пусть очень быстро, и всякий раз преодолевая внутреннюю дрожь. Коротко постриглась, чтобы мыть голову приходилось реже. Удивительно, но даже притом, что стояла жара и трудиться приходилось под солнцем, новая работа Джоанне нравилась. Работать было, пожалуй, приятно. Джоанна даже не знала, когда в последний раз брала в руки топор не для убийств. Но руки, как оказалось, помнили — как колоть, рубить, разделывать, шлифовать. Джоанне нравилось в кои-то веки созидать, а не разрушать. Нравилось видеть, на что она способна. Нравилось шутить над этими занудами из отряда, психовать, разыгрывать сумасшедшую. Нравилось, как ухмылялся Гейл, прежде чем призвать её к порядку. А потом случилась гроза. Когда Джоанна проснулась по будильнику в темноте, она поняла: что-то не так. Низкое тёмно-синее небо нависало над Дистриктом. А потом блеснула извилистая молния и раздался первый раскат грома... Плеск воды. Выворачивающая мышцы боль. Вспыхивающие пятна перед глазами. Джоанна очнулась на корточках, с зажатыми руками ушами. Кое-как поднялась, включила свет и, стараясь не смотреть на нагромождение тёмных туч, завесила окно пледом — за месяц здесь она и не подумала о покупке штор. И заползла обратно в постель, укрывшись одеялом с головой. Если бы у неё оставался морфлинг или выпивка, Джоанна потянулась бы к ним, но сейчас даже мысль о том, чтобы выбраться из своего убежища, запускала крупную дрожь. А потом примчался Хоторн. Джоанна даже не услышала, как он взломал входную дверь. Просто в какой-то момент одеяло было откинуто, её ослепил яркий свет, перед глазами возникло размытое пятно, и, сфокусировавшись, Джоанна признала Гейла. — Чего тебе? — Тебя не было на смене. — И не будет. Глаза ещё слезились, но Джоанна легко могла представить, как лоб Хоторна сначала нахмурился — а потом разгладился, когда он решил отложить пререкания. — Я переживал. За окном тяжело прогрохотал новый раскат — и Джоанна помимо воли вздрогнула. Гейл осторожно положил руку ей на плечо. — Джоанна, я знаю, что вода... — Если человек не выходит на работу, у него есть веские причины, — прервала она. Ей не нужна была его жалость. — И он хочет побыть один. Она ожидала, что Гейл начнёт спорить — когда её и так трясёт от водыводыводы, громагромагрома, молниймолниймолний, — но он всего лишь сказал: — Здесь душно. Надо проветрить. А потом поднял её на руки и отнёс на кухню. Аккуратно сгрузил на стул, ушёл открывать по всей квартире окна — у Джоанны даже не было сил чему-то удивляться, — вернулся на кухню. Включил свет. Открыл холодильник. Джоанна сидела, всё так же свернувшись на стуле и подтянув колени к груди, отрешённо наблюдая, как Хоторн передвигался по кухне. Иногда он зачем-то спрашивал что-нибудь вроде "Где у тебя специи?", как будто Джоанна походила на человека, который что-то готовит. Через час на столе была запечённая курица с картофелем. Не хватало только... — А выпить ты не принёс? — Приму это за спасибо, — закатил глаза он. Джоанна была уверена, что не запихнёт в себя ни кусочка, потому что от шума бури за окном сводило желудок, но неожиданно в ней проснулся звериный голод. Может, дело было в том, что она не ела с самого утра, но в итоге умяла едва ли не больше Гейла. — Тебе на работу-то не пора? — спросила она, прикинув, что обеденный перерыв давно закончился. — Взял отгул на сегодня, — Гейл сгрузил тарелки в раковину. — Так что тебе придётся терпеть меня целый день. Идём? — Не возьмёшь меня на ручки? — захлопала ресницами Джоанна. Гейл хмыкнул, но покорно поднял её — Джоанна не без удовольствия отметила, с какой лёгкостью он это сделал, — отнёс в спальню и начал что-то сосредоточенно искать. — Что ищешь? — поинтересовалась она. — Пульт, — лаконично отозвался Хоторн. Джоанна перевела взгляд на стену и впервые заметила телевизор. — Мы же не будем смотреть телевизор? — Будем, — Гейл отыскал-таки пульт под пустой пачкой чипсов на столе. — Ну или если ты испытываешь огромное желание читать мне вслух... Джоанна швырнула в него подушкой. Гейл поднял её, отряхнул, метнул обратно так, чтобы она шмякнулась рядом с Джоанной, и, сам забравшись на кровать, подложил её за спину. Весь оставшийся день они смотрели телевизор: тупые шоу, пропагандистские ролики Плутарха, новости и даже две мелодрамы (последнее — соревнуясь, кто лучше сымитирует процесс блевания). Поужинали — Гейл снова ухитрился что-то соорудить, хотя Джоанна и была убеждена, что в холодильнике у неё ничего нет. О грозе Джоанна вспомнила только вечером, когда Гейл, собираясь уходить, отодвинул плед и выглянул в окно, определяя, есть ли ещё дождь. Дождь был. — У тебя есть зонтик? Джоанна рассмеялась. — Мистер брутальней всех на свете солдат Хоторн просит зонтик? А так слабо? Сюда-то ты примчался так. Гейл покраснел. — Я волновался, — буркнул он. Смущённый, он выглядел почти трогательно. Особенно учитывая его привычно-циничное состояние. Джоанна улыбнулась. — Спасибо, — сказала она. Гейл поднял брови. — За обед или за ужин? — пошутил он, но глаза его оставались серьёзными. — За всё, — сказала она. — Она спрыгнула с кровати и подошла ближе. — Ты всё ещё сохнешь по Китнисс или я могу сказать "спасибо" другим способом? То ли у неё просто давно никого не было, то ли Гейл Хоторн оказался и впрямь неплохим любовником, то ли она соскучилась по близости не с безликими капитолийскими пошляками, а с кем-то, кто мог её понять, — но Джоанне уже давно не было так хорошо. Она даже позволила ему остаться — хотя обычно ночевать с кем-то было не в её правилах. Правда, на попытку обнять её Джоанна ответила резким тычком локтём в живот. Гейл глухо охнул, беззлобно выругался, а потом, бесцеремонно подмяв под себя, всё-таки пригвоздил её объятиями к кровати. Джоанна рванулась. — Пусти, придурок! Давно с плюшевым мишкой не спал? В ответ Хоторн поцеловал её в шею. — Сделай одолжение и побудь недрачливым плюшевым мишкой. И тогда я обещаю быть ласковым одеяльцем. Следующий поцелуй — в плечо — заставил Джоанну проглотить возражения. — Хорошо. Но если ты храпишь, я отмахну тебе голову топором, — пообещала она. Хоторн хмыкнул. — То есть это правда, что ты спишь с топором под подушкой? — Неправда, — повернула к нему голову Джоанна, и, дождавшись, пока на его лице отразится облегчение, добавила: — С топором под кроватью. Секунду или две Хоторн молчал, а потом улыбнулся. — Принято, — согласился он и прижал её к себе крепче. За окном всё так же шёл дождь, но теперь Джоанна ловила себя на мысли, что нисколько не боится.