Часть 1

Деревня Рынзешть, Объединенное княжество Молодвы и Валахии, 1830 год       В темноте уворачиваться от хлещущих по лицу веток становилось вдвое труднее. Еще в разы задачу сбежать и скрыться усложнял наконечник стрелы с отломанным древком, торчащий из левого бедра бегущего мужчины.       — Тебе всё равно от нас не уйти! — низкий раскатистый голос волной разнесся по лесу, подняв спящих птиц с верхушек деревьев. — Сдайся по-хорошему, и, быть может, заслужишь пощаду.       Мужчина продолжал бежать. Прижимая ладонь к раненной ноге и заметно хромая, но продолжал бежать, отчаянного отказываясь сдаваться. Его не волновали крики позади, не прельщали предложения сдаться и быть помилованным — он, как преступник, убегал от тех, кто вынудил его таковым стать.       — Далеко тебе не уйти! — крикнул второй низкий голос позади, и над головой бегущего что-то просвистело, тут же врезавшись в широкий сосновый ствол. Стрела, выпущенная преследователями, едва не задела мужчину, а её оперение пощекотало его макушку.       Обругав преследователей всем, на чем мир стоял, мужчина продолжал двигаться вперед, игнорируя горящую грудь, ноющее бедро и кружащуюся от потери крови голову.       Лес мог стать отличным союзником в побеге — широкие стволы деревьев помогали скрываться от стрел, а петляющие тропинки позволяли иной раз свернуть в незаметную чащу. Только вот человека, едва ступающего на одну из двух ног, петляющие тропинки замедляли, а широкие стволы лишь мешали обзору и без того затуманенного взгляда.       Мужчина сдавленно вскрикнул, рухнув на усыпанную сосновыми иголками землю, когда во всё то же левое бедро, только теперь сзади, вонзился еще один металлический наконечник. Беглец зажал в зубах холщовый мешочек с драгоценностью и из последних сил принялся ползти по игольчатому ковру, отчаянно цепляясь ослабевшими руками за торчащие из-под земли крупные корни деревьев и подтягивая свое ватное тело вперед и вперед.       Всего в паре ярдов от места падения он наткнулся на острые кусты молодого шиповника, пробравшись через которые и едва не лишившись глаз, скатился вниз по притаившемуся за зеленью склону. Мужчина катился вниз, задевая древком свежей стрелы землю и раскурочивая рану на ноге до совсем уже непотребного состояния.       Израненные руки, густо покрытые алой кровью, внезапно окунулись во что-то ледяное, освежающее. Мужчина пораженно охнул, когда царапины, оставленные ветками шиповника, вдруг перестало щипать. Он принялся бултыхать ладонями в холодной воде небольшого родничка, спрятавшегося меж двумя валунами у подножия склона. Ледяными каплями беглец обрызгивал свое горящее лицо, затем жадно глотая воду, набранную в ладони.       — Вон он! — крикнул один из преследователей, высунувшись из куста шиповника на вершине склона и указав морщинистым узловатым пальцем в сторону беглеца.       Следом за его голосом до ушей мужчины донеслись и другие голоса: тонкий, словно детский; грубый и низкий; ласковый, как весенний ветер. Детский убеждал его вставать и бежать или прощаться со своей жизнью; грубый голос не убеждал, а приказывал сделать то же самое; ласковый же властно повелевал, словно управляя телом мужчины и поднимая порывами ветра его руки от земли.       Тяжелые шаги его преследователей заставили беглеца прийти в себя, зажмурив глаза и отогнав от сознания навеянные чем-то звуковые галлюцинации. Мужчина резко перевернулся на спину, отвернувшись от родничка, и уставился на топающих по склону егерей, предусмотрительно облаченных в обычные крестьянские рубахи.       Один из солдат нацелил на мужчину стрелу, натужно натянув тетиву и ухмыльнувшись. Беглец тяжело сглотнул, прикрыв глаза, и, незаметно для своих преследователей, в одно движение засунул мешочек с украшением в небольшое пространство меж двух валунов.       Пускай они убьют его, но того, зачем преследовали, не получат. Один из егерей словно прочитал мысли беглеца:       — Не старайся, Дорин, — проговорил он, — живым ты отсюда не уйдешь. Чхать нам трижды на то, что ты украл. Твоя жизнь — заказ куда дорогостоящей.       — Я сохраню твои сокровища, — донесся между тем тот же грубый голос, но никто, кроме Дорина, его, казалось, и не слышал, — а ты — беги!       — Скорее! — поторопил детский голосок, и вода родничке забурлила.       Дорин попятился, размазывая влажную землю давлением на неё пятками и нечаянно вырывая пальцами травинки. Он чувствовал, как одежда на нем намокает по мере того, как он погружался в родничок, пересекая его.       — Боярин заплатит нам по двенадцать курушей каждому, если мы принесем ему твою голову, насаженную на пику, — хохотнул второй из преследователей, а затем уже серьезно, даже угрожающе, добавил: — так что не думай, что сможешь от нас уйти.       Егерь сильнее натянул тетиву и сделал широкий шаг вперед, приблизившись к Дорину. Его глаза сощурились настолько, что казалось, будто солдат хочет не просто убить мужчину, но и пронзить своей стрелой непременно самый центр его сердца.       Дорин тяжело сглотнул и, протяжно выдохнув, прикрыл глаза. Отсчитывая последние секунды своей жизни, он думал об отце. Об отце, которого так же подло убили и, буквально, ограбили.       Звук сорвавшейся с тетивы стрелы возвестил Дорина об окончании его земной жизни.       Однако ни острой боли от вогнанной в тело стрелы, ни головокружительной легкости, испытываемой, когда тело человека покидает его душа, он не почувствовал.       Вместо этого в спину Дорина вдруг ударил сильнейший порыв ветра. Ласковый голос повелел ему:       — Пригнись!       Окончательно уверовав в собственное безумие, мужчина послушался голос, принадлежащий чему-то или кому-то неосязаемому, и откинулся назад, больно ударившись затылком о землю.       За мгновение до того, как потерять сознание от переизбытка потрясений за последнее время, Дорин в прорезь между почти сомкнутыми веками увидел большую угольно-черную лисицу, одно ухо которой было покрыто белым мехом, перепрыгивающую через него. ***       Страшная головная боль не позволяла мужчине разлепить веки, хотя отвратительные чавкающие звуки рядом с ним практически обязывали его открыть глаза и отыскать их источник.       Дорин шумно выругался, едва не заскулив от давящего на глаза ощущения, будто череп вот-вот взорвется. Он несмело приоткрыл глаза и уставился в ночное небо, мысленно прокручивая в памяти все недавно произошедшее.       Последние месяцы казались ему лишь дурным сном. Совсем недавно он еще был сыном влиятельного боярина, имевшего власть над всей коммуной Фальчи, что в жудеце Васлуй княжества Валахия. А затем вдруг появились другие бояре: один из них сверг отца Дорина, убив того и заняв его место у власти, а самого Дорина выбросили на улицу, словно тот был прохудившемся лаптем.       Дорин не хотел мстить или бороться за власть — ни то, ни другое совершенно его не интересовало. Единственным, что ему было нужно — так это вернуть перстень матери, доставшийся ей от её матери, а той от её матери и так далее до жены самого Влада Третьего. Или Влада Цепеша — господаря Валахии, навсегда записавшего своё имя в историю Княжеств.       За этим перстнем он влез в свой старый дом, потревожив покоя нового боярина. И с этим же перстнем он раненный бежал по окрестным лесам, преследуемый егерями, стремясь навсегда покинуть родную деревню Фэлчу и скрыться среди крестьян Рынзешти.       Эти воспоминания казались Дорину обыкновенным кошмаром, но события, следующие за ними, и вовсе вновь убеждали его в собственном безумии.       Его снова ранили, и он скатился со склона, прямо к живородящему родничку с целительной водой. Там в валунах он спрятал перстень и стал отсчитывать время до смерти, однако там же он услышал незнакомые бестелесные голоса. Затем ветер отбросил назад предназначавшуюся Дорину последнюю стрелу, а над его головой пролетела черная лиса.              — Омой руки в роднике, — через звон в ушах донесся до Дорина всё тот же детский голосок, — а затем протри ими лицо.       Дорин не стал противиться. В какой-то мере он уже уверил себя, что он большой кровопотери или просто лишился рассудка, или уже давно умер, но не заметил этого и потому вел себя так, словно всё еще жив.       Мужчина на ощупь стал шарить рукой по земле и дотянулся до холодной воды. Опустив ладонь в родничок и набрав немного воды, он обрызгал свое лицо, попав несколькими каплями прямо в приоткрытые глаза.       Головная боль прошла так же резко, как резко разбудила его своими режущими проявлениями в черепе. Дорин с облегчением выдохнул и сел.       Прямо напротив него, на другой стороне родничка, сидела девушка. Резко втянув воздух и подавившись им, Дорин, кашляя, отпрянул в противоположную от неё сторону, уставившись в выразительные глаза с рыжей радужкой и вертикальными зрачками.       Девушка снисходительно рассмеялась. Губы растянулись в улыбке, обнажив слегка заточенные клыки. Её иссиня-черные волосы, пышным ореолом окутывающие лицо, справа от виска пересекала полоса белых, седых волос, по всей длине уходящая назад.       Возле девушки, одетой лишь в просторное белое платье, в каких боярыни обычно отходили ко сну, валялось два тела. Двое мертвых егерей с перегрызенными глотками.       — Невежливо так пялиться, — раздался вокруг Дорина низкий голос.       — Кто это? — едва ли не истерично воскликнул мужчина, дергано осмотревшись по сторонам в поисках обладателя хотя бы одного из трех странных голосов и вернувшись безумными глазами к девушке. — Кто ты? Что здесь произошло?       — А ты как думаешь? — спросила девушка и её голос Дорин точно слышал впервые. Он, в принципе, подобных голосов раньше не слышал — ни женских, ни мужских. Незнакомка говорила медленно, звук её голоса был бархатным, словно обволакивал уши слушателя в лепестки роз. Должно быть, именно такими голосами сирены заманивали капитанов на рифы.       — Я ничего не понимаю, — признался Дорин, обреченно схватившись руками за волосы. Он не знал, кто эта девушка; не знал, кто с ним разговаривал с того момента, как он испил из этого чертового родника; не знал, природу безумия, творившегося вокруг него.       Внезапно перед взором мужчины возникло ведение. Последнее, что он увидел, прежде чем сознание ускользнуло от него: черная лиса с выделяющимся белым ухом. Быстро заморгав, он развеял наваждение и снова уставился на незнакомку. На её черные волосы с белой прядью.       — Это ты убила егерей? — несмело озвучил Дорин свою догадку, хотя все произнесенное и казалось ему несусветной чушью.       — Хотел бы, чтобы вышло иначе? — растягивая слова, словно патоку, проговорила девушка, склонив голову набок. Она смотрела на Дорина изучающе, но не так, как смотрят люди на заинтересовавшие их диковинки, а как дикие звери рассматривают добычу, решая, стоит ли пачкать мех в крови. От этого взгляда Дорина пробирала дрожь.       — Кто ты? — спросил он, чуть было не сказав «что» и поправившись в последний момент. Меньше всего ему сейчас хотелось разозлить существо, умеющее обращаться из человека в лису и обратно.       — Нет никаких догадок? — вопросом на вопрос ответила Лисица. — Подумай, вспомни придания и легенды…       Дорин нахмурился, вдруг вспомнив о покойной матери. О том, какие истории она рассказывала ему о нечисти, обитающей в темных, густых лесах и на безлюдных, пустых полях. Его взгляд непроизвольно упал к родничку с кристально чистой ледяной водой, в которой не плескалось никакой живности, и с песочным дном без ракушек и растений.       — Ты — Яломиште ? — вдруг задрожав, догадался Дорин, и в страхе попятился назад от девушки. — Оборотень из легенд.       Девушка действительно по лисьи улыбнулась, вновь обнажив клыки, и плавно поднялась с земли, изящно откинув с плеча угольного цвета волосы за спину.       — Яломиште — это название вида, — пожала плечами она, сделав несколько медленных шагов в сторону Дорина, — как ты — человек, я — Яломиште. Но у тебя ведь есть имя?       — Дорин, — хрипло отозвался мужчина, не переставая пятиться назад прямо по земле, не находя в себе смелости подняться на ноги и предстать с Лисицей лицом к лицу.       — Агнес, — представилась девушка в ответ, и в моменте Дорину захотелось истерично хохотнуть. Имя деревенской торговки рыбой носит древняя лиса-оборотень. Но он благоразумно сдержался, лишь кивнув. — Ты испачкал воду в моем роднике, омыв там свои грязные руки.       — Мне жаль, я не… — Дорин не договорил, подавившись словами. Глаза Агнес стали ярче, словно в них вспыхнуло настоящее пламя, и мужчина пораженно уставился на Лисицу, задержав дыхание и боясь теперь пошевелиться.       Мать в детстве, рассказывая ему о героях местных легенд и сказаний, часто упоминала Яломиште. Оборотни-лисы, обитающие в уединенных местах леса. У каждой Яломиште есть свой священный родник, где в старину люди оставляли им поднесения, чтобы задобрить.       И Дорин, сам того не осознавая, окунул свои запачканные кровью руки в прозрачную воду родника Агнес.       — Узнай, от кого он бежал, — вновь раздался заинтересованный детский голосок, заставив мужчину озираться по сторонам и сверкать обезумевшим взглядом в поисках источника звука.       — Кто это? — прошептал мужчина, остановив глаза на девушке.       — Ты испил воды из родника Яломиште в ночь весеннего равноденствия, — нараспев произнесла Агнес, сделав еще несколько небольших шагов к Дорину. — Как думаешь, чьи голоса ты получил способность слышать?       — Природы, — охнув, вспомнил мужчина рассказы матери.       Лисица кивнула.       — Тогда ответь на вопрос воды, — произнесла она, — от кого ты убегал?       — Это егеря, — отозвался Дорин, сделав вида, будто его совершенно не сбил с толку тот факт, что ему задает вопросы вода, — их послал за мной местный боярин. Недавно он сверг моего отца, убив его и заняв место, а меня изгнал. Но дома оставалась вещь, принадлежавшая моей покойной матушке, за которой я вернулся. Тогда этот боярин приказал меня убить.       — Забери свое сокровище, — заговорил низкий голос, — или оставь его здесь. Я обещаю сохранить его.       — Это… — протянул Дорин, судорожно пытаясь сообразить, кому может принадлежать этот голос и оглядываясь по сторонам. Внезапно взгляд его вернулся к родничку и валунам, в которые он спрятал перстень. — Это камни со мной разговаривают?       — Ты хочешь отомстить тому человеку? — вкрадчиво поинтересовалась Агнес, проигнорировав вопрос мужчины.       — Нет, — Дорин решительно закачал головой, — я не желаю мести. Как и не желаю туда возвращаться.       — Чего же ты желаешь? — ласковый голос защекотал уши мужчины, пробежавшись мурашками по его рукам и шее. — Куда пойдешь, лишившись дома?       — Я не знаю, — честно ответил Дорин.       — Ветер подскажет дорогу, стоит только попросить, — произнесла Лисица, раскинув руки, рукава платья на которых раздували легкие теплые порывы. Дорин озадаченно моргнул. Выходит, третий голос принадлежал ветру.       — Что со мной теперь будет? — прочистив горло, уточнил он. Глупо говорить о будущем, когда над ним витает перспектива погибнуть от клыков древней нечисти. — За то, что я испачкал воду в роднике, и за то, что испил оттуда.       Агнес приблизилась к Дорину и слегка наклонилась вперед, приблизив свое лицо к лицу человека на земле. Рыжие глаза с вертикальными зрачками испытующе всмотрелись в голубые глаза напротив.       — Я могу лишить тебя рассудка и завести в глухую чащу, где ты падешь от когтей диких зверей, — спокойно проговорила она, и ни один мускул на её лице не дрогнул, — но не хочу.       Горло Дорина непроизвольно дернулось, мужчина позволил себе короткий вздох и с некоторым облегчением опустил плечи.       — Мне нравится твоя бесхитростная натура, — продолжила Лисица, — твоя душа не осквернена мщением и злобой.       — Останься с нами, — предложил ветер, — тебе некуда больше податься.       — Здесь ты обретешь смысл в своем существовании, — прожурчала вода.       — Как это? — не понял Дорин. — Как я могу здесь остаться? Поселиться в лесу и…       — Стать его защитником, — закончила за него Агнес, склонив голову вбок и прищурив огненные глаза. Её взгляд стал пристальнее.       — Как? — снова спросил Дорин.       — Ты согласен? — в ответ спросила Лисица.       Дорин задумался. По-настоящему, а не для вида перед древним созданием. Он лишился дома и остатков семьи, ему и правда некуда было податься, да и в жизни своей он мало что умел. Он не мог представить, чем ему заниматься дальше и будет ли у него возможность чему-то научиться.       Почему ему не стать защитником леса, что бы там это не означало? Он уже понимает язык природы и может говорить с ветром, его пощадила Яломиште и залечила раны на руках вода. Если все это и было безумием, то причины прекращать его он не видел.       — Да, — просто согласился Дорин.       Агнес разогнула спину и снова по лисьему улыбнулась. Её глаза загорелись, а волосы вдруг развились за спиной, как если бы на них дул сильный ветер, но никаких порывов мужчина не чувствовал.       Девушка закрыла глаза и расправила плечи, а затем вмиг исчезла. Дорин удивленно зажмурился, а когда открыл глаза, перед ним уже стояла угольно-черная лиса с одним белым ухом.       Лиса приблизилась к мужчине, мокрым носом коснувшись кончика его носа. Её глаза вновь вспыхнули, а мордочка напряглась в оскале. Яломиште зарычала, покачнув окружающие деревья и согнав с них птиц, и Дорин потерял сознание.        ***       Трое дровосеков крались по ночному лесу, подсвечивая себе путь лишь одним слабо горящим факелом. Топоры, пристегнутые к ремням на их одеждах, покачивались от каждого шагая, отражая на лезвиях отблески пламени.       От мужчин, пришедших в этот лес, явно исходил гнилой запах корысти и жестокости. Они пришли сюда, чтобы рубить старые дубы, цена на древесину которых выросла из-за войны.       Лесные духи обычно были добры к тем, кто заходил на их территорию. Они не наказывали и не прогоняли тех, кто рубил деревья ради крова или костра — голоса деревьев возвещали духов о том, что они готовы принести себя в жертву ради того, чтобы люди жили.       Но чего деревья не хотели, так это быть участниками убийств. Если их использовали ради войны, они тому противились. И лесные духи им в этом помогали.              Дровосеки зашли глубоко в чащу и выбрали место для преступлений. Они сбросили вещи на покрытую игольчатым ковром землю и сняли с ремней свои топоры, переглядываясь между собой хищной улыбкой в предвкушении причитающихся им денег.       Когда первых из них занес топор над двухсотлетним дубом, за спинами людей послышалось рычание. Дровосек с факелом в руке медленно обернулся и подсветил участок леса, откуда донесся леденящий душу звук.       Рядом с еще одним старым дубом стоял огромный волк. Его голубые глаза с нескрываемой угрозой сверлили троих мужчин, а острые клыки были оголены в оскале.       — Вон, — крикнул дровосек, размахивая факелом перед собой.       Каждый, кто по разным причинам посещает лес, знает одно простое правило: чтобы отогнать волка, нужен огонь. Огонь и много дыма.       Этот дровосек, сорвав с ближайшей ветки свежих листьев, бросил их на сверкающее на краю палки пламя. Из-за влаги в листве от факела повалил удушающий черный дым, и мужчина был мрачно улыбнулся, глядя на то, как волк медленно попятился. Человеку казалось, будто победа над диким зверем уже у него в кармане.       И так бы оно и было, если бы это был просто дикий зверь.              Дорин был хорошим защитником леса. Он следил за каждым, кто заходил на его земли, но никогда не убивал, максимум — непоправимо калечил, да и то только при крайней необходимости.       Почуяв черные мысли троих дровосеков, зашедших в его лес, чтобы унести с собой несколько убитых дубов, Дорин мигом обернулся волком. Как его учила Агнес — сосредоточиться на своей сути и убедить себя: я не человек, я зверь.       В животном обличье он подкрался к дровосекам, желая их спугнуть, но те не намеревались так просто расставаться со своими надеждами получить полные золота мешки. Один из мужчин принялся прогонять Дорина пылающим факелом.       Дорин отступил на несколько шагов назад и принял решение — раз не получилось спугнуть, придется калечить.       Волк, зарычав, бросился на дровосека с факелом и в один укус отгрыз ему руку, сжимающую палку с огнем. Взвыв от боли по хуже раненного зверя, мужчина бросился бежать, а оставшиеся двои бросились следом за ним.       — Спасибо, — поблагодарил Дорина дуб, возле которого остались валяться их топоры.