please please please let me get what i want

Что-то с Лукой было не так. Целиком он был какой-то нескладный, неправильный. Несло от него кровью и хлоркой. Скотиной. Диуретиками. Антикоагулянтами. Бета-блокаторами. При том весь выглаженный, чистенький, волосы уложены, зубы белые, ткань, закрывающая тело, — не дешевая синтетика, от которой всегда везде всё потело, — а настоящий шелк. Сплошное противоречие. И когда смотрели на него — либо бледнели, либо краснели, но в основном просто не замечали, мальчик-призрак, тикающая бомба замедленного действия. Безупречный? Ну и убогость. Стыдливое проявление веры в лучшее. Мальчик был плох с самого начала, но Хеперу хотелось надеяться на чудо, будто забракованная скотина будет вкуснее лишь потому что у нее нежные глаза. Еще бы. Лука не шевелится почти и всегда дышит тяжело. Думается: cкованные пальчики и передавленная шея — у него всегда одышка и головокружение, астения и это глупое лицо тупой скотины. Вызывает отвращение этим запахом, поведением, слабостью и какой-то исходящей от него горделивостью и претенциозностью. Маленький принц. Чахлый. И что там с ним такого делают в тех медицинских кабинетах, где он проводит треть жизни, в тех помещениях, отделанных белым кафелем, в четырех стенах? Все его избегают: жуткий и больной, смотреть противно, даже когда тело никчемное на траве невинно вытягивается. Хене хотелось приласкать. Маленькая вера в лучшее. С Хеной ведь всегда нежились, а потом отправили в свободный полет — давай, делай что желаешь, ты маленькая свободная пташка, и я дарю тебе крылья не потому что мне на тебя все равно, не потому что ты хорошенький результат генной инженерии — одаренность и там, и тут, сплошное благословение с маленьким клоном в придачу. В одиночку это не весело, зато с маленький братом еще как. Это было счастье, и Хене хотелось счастье раздавать, сдаваться всем этим жалким, жадным рукам — по кусочку на каждого, каждую дольку улыбки, каждый поцелуй в щечку и в лоб — смотрите не подавитесь, ведь спонтанная щедрость размажется и растечется, как только найдется тот, кто захочет забрать все себе. Брат опередил. Всегда был чуть глупее, чуть резче, и потому чуть жалостливее — приласкал маленького, больного и слабого Луку, забрал себе. Лука был не в восторге, Лука умел кусаться. Брат в его глазах был слишком громким, слишком буйным, и из-за него постоянно одышка, язык скручивался в трубочку и сквозь зубы не получалось ничего говорить, только хрипеть: замолчи, замолчи уже, Хен У. Лука увидел Хену — и сразу глаза заблестели. Что-то почувствовал, приученный к инстинктам и таблеткам раб. Хена сразу поняла: он теперь ее, этот Лука, хотя в начале он холодный был, ему ведь не положено с такими, как она, связываться. Хотел держать на расстоянии, но Хена его обласкала, согрела, и Луке одной ее улыбки теперь хватало, чтобы в венах пульсировало быстро-быстро, и кипело, шипя. Лука очарован, и Лука хочет забрать себе. Ее мальчик, ее самый верный друг, любуется конденсатом влаги и слизывает с ее щек соль. Сжаться в комок, размазаться мокрым любовным пятнышком — Луке лет шестнадцать, и у него мараются штаны в той области, где нельзя трогать никому, кроме Отца, когда он думает о Хене. Сперма мертвая, все бесплодно — это такое правило: собачкам запрещена плодородная случка, скотину выводят только искусственно. Хотя малюткам все равно разрешается вязка. Доказано: уменьшает стресс и вызывает выработку положительных гормонов, а счастливая скотина отлично развлекает хозяина, и даже плеть не нужна; это варварски, плетью по спине кромсать, давно уже используют ошейники и оковы. Своих щенков все спаривают по-разному: кто-то справляется сам, ксенофилия даже штрафом не облагается, а кто-то заказывает скотину-шлюху — таких, которые плохо получились, и их пользуют для траха: те совсем беззубые, неразумные, настоящая скотина. Вычерненные коридоры, все заперто, камеры везде, хорошо следят — социализироваться можно только на траве, на солнце, а в темноте запрещено, говорят, питомцы могут приласкаться друг с другом и нежелательно спариться. Слишком рано. Сброс стресса одно, развращение — совсем другое. Самый добрый друг Хены пренебрегает запретами, любуется ее сном, роняет слюну ей на кожу, и кадык его дергается, когда кровь в горле, и в венах, и внизу, и везде бурлит, и во рту все сохнет и испаряется, а Хена даже не вздрагивает. Это ведь совсем не странно — Лука болен, он слаб, ему можно многое, он такой хороший, хороший и талантливый, и полностью несчастный. Нужна ласка, утешение. Брат говорит: «ты теряешься, сестра, ты слишком много ему позволяешь», и братик может был слишком эмоциональный, но чуткий, как ищейка. Он видел, он знал, что с Лукой потому и не связывались, что он не просто болен, он — темное предзнаменование, маленькое гнилое пятно в саду, черная дыра, как пасть его отца, и он умеет только поглощать и владеть, только ломать, потому что к другому не приучен. — Да брось, сокровище мое, это же просто Лука, и он такой добрый и нежный, и когда обнимается, это всегда так тепло (даже если конечности стеснены, а кожу что озноб бьет — весь такой холодный и медлительный) Хена трогает красные щеки Луки, горячий только тут, а тело его будто дрожью колотит, и весь он оторопел. Стеклянным взглядом вперивается в розовую кляксу ее губ, и она невинно улыбается, но она не дура, совсем нет. — Ты в порядке, Лука? Лука вспоминает Отца, и скользит ладонью по ее спине. Зябко. Ткань натягивается, когда он дергает, и Хена неловко смеется, и ее глаза похожи на полумесяцы, как у щенка. Другой щенок, весь от пота взлохмаченный, высовывает язык, и к ее челюсти присасываются. Он пролижет эту ее теплую кожу насквозь или его слюна размоет ее сладкое сердечко, затечет в кровь и Хена вся сгниет, отравится. Лука давится шепотом, и Хена оступается: «стань моей. Стань моей» Луке семнадцать. Семнадцать, а он — худой и плохо сложенный, такой маленький, низкий, плечи тонкие, как у девушки, и Хене все еще хочется обласкать, хотя укусы пульсируют на шее и ключицах, неровные и слюнявые, и пахнет от них неизменно диуретиками, которые Лука принимает внутрь, как витаминки, как сладкие пирожные. Лука ей как второй братик, такой нежный и добрый, и преданный очень, но что-то не так, и каждый день лишь хуже и хуже. Во взгляде его сплошная тьма, как битум, зыбкая тяга, желание: поглотить, сожрать, можно я разверну тебя как подарочек, от сухожилий до костей и спрячу все теплое и склизкое в свое больное сердце, Хена, ну пожалуйста, ну пожалуйста… Выворачивает. Человеческая часть и животная в Луке не смешивается, в нем все человеческое перешивается на животное, каждый день, планомерно, его щупают и подстегивает — ты скотина, скотина, жалкий раб, тебе нужно быть лучше, сын, всегда лучше, всех лучше, и вонючим отцовским ртом льнут к губам или куда еще, похуже. Что-то не то — Хена вдыхает носом привычную порцию воздуха, оступается снова и падает в его жаждущие объятие: больше не светит ничего, и когда один на один — запах невыносим, пахнет от Луки трупом — формалиновыми косточками и конечностями. Хена падает на траву, и ей раздвигают ноги. Бесконечная гладкость и белизна образа Луки застрянет в ее голове, как и эти холодные глаза и влажные губы, гадкий сосущий поцелуй — будто щенок к соску матери присосался. Лука обесцвечен, он любуется, он готов унести ее невесомое от страха тела, забрать к себе, выпотрошить и вывернуть наизнанку, чтобы ничего не осталось. — Неужели я наконец заберу тебя себе, Хена? Если бы он знал как проявлять привязанность, может, Хену бы не растлили на этой пахнущей фосгеном траве, и может никто бы не умер, и может если бы с Лукой Хена никогда не связывалась, все бы было хорошо. Какой стыд. Лука — тьма, звереныш, и он воспитан сексом, таблетками, контролем и болью, что он может дать Хене взамен? Свет? Просто бредятина, и Хена была дурой, раз во что-то поверила, высокомерная смелая девочка решила, что сможет стать тут маленьким богом, исправить и спасти, только плавать ее никто не учил, так что тони и задыхайся вместе с Лукой. Вывернуться наизнанку хочется, когда Лука влажно кусает ее губы, с одышкой, краснеет весь, сжимается, и жмется бедрами к ее бедрам, чахло хрипит, когда в брюхо Хены упирается что-то. Тепло, жарко, нехорошая оттепель, неправильная. Нравится? Тебе нравится? Почему не отталкиваешь? Где же твоя сила, Хена? Предательство имеет кислый запах, и Хену раздавливают, распускают по ниточке, выкорчевывают все соки и косточки, — жестоко и грязно, низводят до маленькой вещички, хотя она всегда была птицей, и ее хозяин подарил Хене крылья, а Лука хочет забрать все себе, унести в глубины тьмы и крылья вырвать, будь как я, будь моей, Отец научил меня правильному обращению — я тебя обласкаю, вылижу и буду трогать там-там-там, где все склизко и влажно, и выгибаться будешь, скулить, и будет хорошо, у нас все будет хорошо, моя милая, моя сладкая. Его сладкое запрещённое лекарство, теплая подпитка для сердца, и не нужны никакие антикоагулянты, достаточно лишь греховной карамельки со вкусом соли: Хена. Хена соскочила, вся оробела, и внизу у нее сжалось, тело пыталось защитить остатки чести. Ошейник заскулил, запищал, красной мигалкой пытался отпугнуть Луку, но без результата. Лука Хену хотел, Лука ее очень хотел, и теперь она от него не отвяжется, он ей веревкой шею привязал к своей руке, поводок из красных ниток, но все поровну, все честно — у него на шее такая же веревка, и у Хены в руках его поводок. Хрип, как предсмертный, язык как песок, пальчики как у болезненной, не трогай, ну пожалуйста, ты же такой слабый и славный — почему-почему-почему? Это хорошо? Это клетка, а его язычок — плетка, слизистая и холодная, по ощущениям равна тем злым ударам, что бедняжки в саду иногда получают за провинности. Мало: о нее трутся, как игла о пластинку, и наверное у него штаны промокнут скоро. Хена, Хена, Хена, ты будешь моей? Языком к десне, зубами к губам: слишком грубо, но Лука не умеет по-другому. Ни чьей Хена быть не хочет — хочет принадлежать солнцу и небу, хочет держаться за себя и братика, хочет снять этот душащий ошейник и убежать, а Лука тянет ее в бездну, Лука хочет ее выхолащивать и обезличить, выжрать ее крылья и запереть в темноте, низвергнуть до уровня его красивой маленькой бескрылой птички. Он же был таким хорошим. Что с ним не так? Когда это началось? Лука выдирает из Хены гордость вместе с чувством достоинства, когда ее используют, как сладкую игрушку для слюнявых меток и приставаний. Хена вырывается, но у нее уже кое-что забрали. Лука презренный вор, и он больше не спрашивает ее желания. Он больше не хороший. Он убийца: всегда в нем это было, какая-то тяга к конкуренции, к власти — брат Хене говорил, говорил — а Хена не слушала, ведь Лука всегда дрался, и всегда стоял на шаге от смерти, а она его потом гладила по голове и защищала, и лежала на его коленях, будто он этого достоин, будто король, победитель, бог, а она его подарочек — разверни и трахни. И кто теперь в этом виноват? Братика больше нет, а запах крови — гадкий такой — заполняет ноздри и легкие, перевешивает бета-блокаторный запах Луки, и какое же мерзкое у него лицо, Хену тошнит, а у Луки голова кругом и дрожь по всей коже: расчехлен и обнажен, специально для нее — и внутри черви, сжимается сердечко до размеров точки. Смотри, теперь мы вместе, и больше нет никаких помех. Кто в этом виноват? Кто? Хена? Брат? Лука? Для нее — боль, отчаяние, скорбь, для Луки — новая причина зарываться носом в ее волосы и рукой в свои штаны лезть — делать нижнее белье мокрыми, боже, так возбуждает, я теперь стану твоим всем, Хена, Ты рада? Ты так хорошо поддавалась мне в последнее время, такая послушная и нежная, вот это хорошо, а не дрянная свобода — мерзкая, лучше окунись в мои объятия, бедняжка, тут пахнет хлоркой и таблетками, и Отцом, но зато тепло, только для тебя, ты мое маленькое солнце, я хочу тебя слегка притушить и забрать только для себя, и даже если я ослепну от твоего света я все равно буду так-так-так счастлив. На тебя всегда так больно смотреть. Может, потому что я хочу быть как ты, а у меня не получается, и мне остается только тебя ломать? Хене шестнадцать, и она мертва, а слабому Луке все девятнадцать, и он как никогда цветет, счастлив, будто убив ее брата, Лука поглотил его душу, забрал всю его спесь, улыбки, сладость, ласку, все его органы выжрал, облизал, косточки высосал и вылакал кровь. Хена, ну почему же ты такая грустная? Улыбнись для меня. Я твой хороший, твой идеальный, выгни для меня спинку, раздвинь ноги, пожалуйста, я подарю нам обоим тепло. Тепло. Хена хочет визжать, когда он впервые на нее залазит, и она больше ничего не хочет, когда он делает это в сотый раз. Пожалуйста, хватит. Хене ломают пальчики и надевают ошейник, когда она ломает Луке нос, а он улыбается и хихикает, смешно. Луке нравится все, что Хена ему дает — от боли до сопротивления. Он научен только поглощать, а зерна от плевел отделять не научен. Кто теперь тут главный? Нельзя драться. Нельзя сопротивляться. А сказать о том, что Лука ее теперь каждую ночь низводит до состояния голой теплой вещички, у Хены язык не поворачивается, стыд накатывает, и чувствует себя такой слабой, такой ничтожной — все наверняка решат, что сама отдалась, сама ведь на его коленях лежала, пока он с ее щек соленые слезы слизывал, и смеялась, и в щеку целовала, шлюха. Да и что такого когда питомцы занимаются спариванием: это ведь полезно, и ни к чему не приведет: утроба Хены — пустоцвет, бесполезный полый орган, и никогда там ничего не распустится. Хена ведь стерилизована, как и все остальные зверьки. Лука дергает свою рубашку, пальчики бессильные бьет дрожь, и Хена помогает ему снять. Кожа у Луки тонкая, как у мертвеца, будто белым отсвечивает, в темноте совсем нездоровая, зато мягкая и нежная. Хена щурится, гладит его живот — гладкий-гладкий, он совсем худ, бедняжка, а она ему отдается. Раньше шарахалась и дралась до крови, а он все равно лез, больной придурок, и Хену удавили, удавили, подвесили на петлю и сказали стоять на подушечках стоп, чтобы не сдохнуть — всего одна заминка, момент слабости, и ее передавит окончательно, сломает полностью. Так Хена хотя бы делает вид, что и у нее есть власть: власть трогать его, власть поддаваться ему. У Луки член уже стоячий, и он признается, что только Хена с ним такое делает. Хена не верит. Хена не слушает. Серединкой ее ладони, тем сладким углублением, где Лука ее постоянно целовал, прижимает к головке своего члена — мокрой, мерзость какая, как его рот, наверняка тоже пахнет лекарствами и врачебным кабинетом. Лука Хену в рот берет везде: там, где она раздвигает для него ноги особенно, это сладкий центр, и он всегда лижет ее до самого конца, пока она не кончит. Хена никогда не кончает, но Лука раскусывает ее вялые имитации, ее попытки, и по полчаса ее липкую бесплодную вульву выдушивает, языком цепляет каждую каплю и безболезненно кусает, оставляя свой след. Часто пальцами внутрь скользит, и у Хены совсем узко, совсем сухо. Хена. Механически кончает, из звуков только короткое «боже», и Лука наверное думает, что она обращаешься к нему, высокомерный, выученный Отцом на гордость и надменность. Кто еще заставит Хену кончить, если не Лука? Вставляют в нее нервно, неровно, дергано так — совсем неумело, Лука торопится, и он перегибает, шипит, шипит, распадается у нее на теле, Хена думает, что он сейчас и сдохнет — Ты в порядке, Лука? Синие пальцы пихает Хене в рот, а она даже не кусается, только думает, что он через ее пищевод хочет проникнуть к ней под ребрышки, к сердцу, и вырвать, забрать себе. Хена постоянно пережимает Луку внутри, пытаясь сжать бедра, ему больно, а он постоянно сбивается с темпа и выскальзывает из нее. Это не так важно, ведь все равно это занимает от силы минут пять — а потом он сперму вымазывает по ее бесплодному влагалищу, бормочет несвязный бред и лижется, целуется, забирает от нее по кусочку, и сам не верит своему счастью. Моя. У Хены нет никого теперь, кроме него. Она — оптимистка, ищет плюсы: Лука красив, да — такой нежный-нежный, как красный цветочек на могиле брата, он мягок и не делает больно физически, и он говорит сладкие слова, и он всегда теперь с ней, он рядом и никогда не отпустит, и он говорит, что отдаст ей всё, и она лежит на спине, раздвинув для него ноги, а он скулит и выпрашивает. Рассыпанные блестки кривой любви на полу — Хена харкается кровью, когда ее снова раздавили, избили, ведь она сделала ему больно, задыхается, трахея стрекочет, когда она хватается сама за свою — изуродованную, раскуроченную, перекусанную и там и тут, и она плачет, и она молится богу: пожалуйста, забери меня, пожалуйста, убей меня. У нее не получается искать хорошее, когда Лука все хорошее давно уже забрал себе. Она растрачена. Маленький одаренный подарочек для убогого Луки. Он от нее каждый миг по куску отъедает, и ей пора учиться улыбаться и радоваться, потому что она дает ему себя, а он дает ей себя, и это хотя бы что-то, хотя бы что-то, и если верить Луке, а ей нужно это делать, это и есть любовь. А теперь пусть раздвинет ноги, нежный цветочек для немощного бога, ведь пока Хена принадлежит чему-то живому: людям, самой себе — она ущербная дефектность, запертая птичка в клетке, и спасет ее теперь только отдача чему-то неживому, нематериальному, несбыточным мечтам и идее-фикс. Лука сломал ее, и настоящую свободу она больше никогда не получит. Хена может сбежать, может отдаться пороку и вере в лучшее, но ожоги останутся, всегда останутся, — и там, и тут, на местах его поцелуев и давно заживших укусов. Но пока она просто его маленькая вещичка.