Часть 1

–Я думала, мне удастся тебя спасти, – сказала Аня. – Не знаю почему. Может думала, что смогу быть сильнее тебя. Сделать то, что не смог сделать для меня ты. Керли ничего не ответил – не мог ничего ответить. Его тело было исследованием агонии, его рот – ее формой; расплавленные до мышц губы, стучащие зубы, все еще каким-то образом белые, идеальные зубы, нетронутые жестокостью раскаленного жара, жестокостью Джимми, его рук и его ненависти к каждой мелочи, которую он никогда не мог ухватить на достаточно долго, чтобы сохранить – что нельзя было сказать о его горле, разодранном, красном и скрежечущим влажным, посвистывающим хрипом, в судорожных попытках пытающимся имитировать человеческую речь. И между ними не было ни слова, только Керли, подсвеченный заходящим солнцем, и понимание того, что его холодный, немигающий глаз изучал Аню сквозь худшую боль его жизни, наблюдая за ее движениями, следя за ее взглядом, слушая, ожидая того, чтобы она сделала– …что-то. У Ани не осталось сил ни на что, кроме как открыть крышку желтовато-оранжевой баночки с прикроватной тумбочки. Маленькие розовые таблеточки, почти что напоминающие конфетки. Ее рот был сухим, так что первая прошлась по горлу камушком, и никакой сладости не было ни в этой, ни в следующей. Иногда она приходила сюда просто поговорить – почувствовать себя услышанной, не выслушанной, чем-то кроме запененных стен и убитого топором трупа Полли, повторяющего ей искаженные корпоративные трюизмы. Полли говорит: “не стоило доверять позолоченным акулам свою кормежку, Аня!” . Большинство дней, впрочем,– недель, месяцев, часы сдались пораньше них, – она даже рта не открывала, за исключением того, чтобы съесть оставшиеся рационы. Раньше Дайске всегда был слишком занят со Свонси, чтобы составить ей компанию. Плелся за ним, как потерянный щенок, – все еще всего лишь ребенок, думала Аня и больше не находила сил плакать по этому поводу, – легковозбудимый и жаждущий его руководства, все эти да-сэр’ы и все те будет сделано с половиной дисциплины и отсутствием реальной подготовки. Может, тогда это было более очевидно – что кому-то настолько не склонному к риску, как Свонси, как-то по-своему полюбился Дайске, но здесь, сейчас, никакой таковой сентиментальности не было. – Не место для этого, – выдал Джимми, – особенно твоей. – Все думают об этом, – начала Аня, и так как ее рото-мозговой фильтр засорился после седьмой таблетки, она продолжила. – До космоса были самолеты. Посадка на один из них заставляла меня чувствовать себя так, будто ступаю в пасть этого– этого огромного механического чудовища. И просто слепо доверяю ему, что не укусит, и это… как бы довольно безумно, потому что иногда я все же засыпала, так же? Мне снились отказы двигателей, пожары в кабине на высоте тридцать тысяч футов, осколки, выплевывающие мокроту из воздуховодов, люди, кричащие, пока их заглатывает небо. И затем я просыпалась в другом городе и думала, Боже, и хотя бы– хотя бы есть в этом какая-то однозначность, знаешь? Твое тело против гравитации. В этой истории единственная концовка, и узнаешь ее ты как только увидишь землю. Это– В жизни Ани бывали моменты, когда те секунды перед падением на землю почти что казались полетом. Разбейся на машине, разбейся на грузовом космическом корабле, в чем разнице, если это все – груды раздробленного металла и перекрученного мяса внутри? Здесь, в открытом космосе, она была подвешена и потеряна; не летая, но и не падая, дрейфующая и одинокая, всегда одинокая, даже с Керли рядом с ней, ждущего конца. – Капитан– Керли, я– , – у нее не получалось спрятать дрожь в своем голосе. – Это было твоей идеей пощады? Ты надеялся, что это будет безболезненно? Единственным ответом было начало сдавленного всхлипа и дрожащая голубизна глаза Керли. Что-то почти-водянистое начало вытекать с нижней стороны, и Аня не могла точно сказать, сколько из этого всего было гноем. Это, должно быть, было больно – плакать без слезных желез или век, сквозь инфекцию, просачивающуюся к горлу, ведь единственным доступным дезинфицирующим средство, который твой недо-опекун продолжал вливать в твое горло, был полоскатель для рта. Он нормально себя чувствовал? Аня надеялась, что да. Джимми был– Аня должна была дать ему таблетки перед тем, как заглотила бы оставшиеся. Аня должна была обо всем позаботиться. Где-то Дайске и Джимми весь корабль переворачивали вверх дном в попытках добраться до нее. – Джимми сказал, что даже эта ”чмошная попытка паллиативной терапии”— это больше, чем ты заслуживаешь за то, что убил нас. Он всегда что-то говорил. Это то, что ему нравилось делать, в последнее время. Говорить, говорить, говорить. А что же еще делать капитану без функционирующего корабля и надежного экипажа? Вот Свонси, глотающий полоскатель для рта так, будто мог найти секрет ко всем мелким радостям жизни на дне бутылки; пластиковая пустота была всего лишь очередным мирком, в котором он мог скрыться, сузившись до размера атома, даже если ненадолго, перед тем, как снова стать чем-то целым и воинственным. Дайске находился бы где-то рядом в том момент, когда его разум раскололся: треснувший зеркальный лабиринт, отражающий всю безнадежность вокруг него, с запахом этанола и сахара, с огромным трудом пытающийся отлипнуть от пола, как маленькая мышка в клейной мышеловке. Неудивительно, что Джимми говорил с ними вокруг да около — будто бы с мертвецами. Керли был почти-убийцей, но Джимми был самым худшим среди них, и, может, он узнавал эту самую чудовищность в ней: может знал, что была вакансия, которую он мог полностью занять собой, чтобы доказать, что он был способным, вырезая себе пространства, не предназначенные для него, напуганный мужчина, маленький мужчина, большой мужчина, слишком большой, я не ебанная медсестра, сказал он однажды, когда нашел сгорбившуюся над раковиной Аню, содрогающуюся в рвотных позывах сквозь звуки того, как Керли давился на таблетках, которые Аня попыталась, но не смогла, запихать в его глотку, потому что физически не могла причинить ему боль, но Джимми мог, каждый раз он жаловался насчет надлежащего распределения ресурсов – ты не тратишь кость на умирающую собаку, Аня – но ни разу не колебался, когда приходила его очередь проявить жестокость, всем своим весом надавливая на Керли и выворачивая остатки его челюсти, открывая, даже несмотря на его крики и пинки, что только усиливало его боль, его страдания были такими громкими, что Аня не могла глубже воткнуть свои пальцы в уши без риска выскрести куски ее мозга в процессе, и когда Джимми наконец, наконец выходил из медицинского отсека с его обслюнявленными и окровавленными руками, никакого плача не было и Аня могла почувствовать знакомую пустоту, устраивающуюся в ее животе. Аня задалась вопросом, в своем жестоком порыве, понял ли в своем новом виде Керли ее страх, став свидетелем чудовища, которому он отказывался смотреть в глаза до того момента, когда оно начало поедать его заживо. – Сказала же тебе, что он сделал, – сказала она без какой-либо горечи, – И ты сказал мне поговорить с ним. Этот мир был холодным. Космос был холодным, и голографическое солнце не проектировало никакого тепла. Когда она думала о смерти, ей представлялось что-то быстрое и простое; угаснувший огонь, лампочка, взорвавшаяся из-за собственного тепла. Вместо этого, конец подбирал ее с легкостью хирурга, отпиливающего ее замороженные конечности. Онемевшие пальцы, отяжелевшие ноги, набитые той же ватой, накопившейся внутри ее черепа, и со всем этим нечего было поделать. – Надеюсь, к тебе он относится лучше. Ты всегда был– Аня услышала, как что-то, словно яичная скорлупа, треснуло. Жидкость по плитке, катание бутылочки. Керли закричал, и этот звук сопроводил ее в темноту.