Часть 1

Были прежде по пояс косы, глаза – что мёд. Говорили вокруг – мол, замуж любой возьмёт, полюбить-то тебя такую не мудрено: твои косы – что ночь, а губы, мол, что вино. Хоть многие сватались юноши, только зря – ни с одним не связал старинный меня обряд. Был и тот, кто в ночи ходил под окно моё – только тело его в земле с давних пор гниёт. А отец повторял и в гневе, и во хмелю, – люби, кого хочешь, – пойдёшь, за кого велю. А отец на меня смотрел, как на свой товар – были золотом разукрашены рукава, были юбки расшиты жемчугом в частый ряд – уставала молва хвалы ему повторять. Говорили – мол, дочка в сказке, да наяву, но не ведал никто, взаправду я как живу: брошу слово не то, порою не так вздохну – тотчас в спину мою до мяса вгрызался кнут, тотчас плечи его тяжелая била плеть… Моя мать причитала: женский удел – терпеть, гнуться гибкой лозою, взгляда не поднимать – но в ночной тишине иное твердила мать: спрячься, дочка, и жди, подобно змее в норе, всякий враг и обидчик избран, чтоб умереть. Будешь молча терпеть, покуда достанет сил, – твоя боль превратится в огненный эликсир, малой капли его достанет, чтоб месть свершить. Моя злоба была остра, как железный шип, раскаленная ярость в венах текла, как яд… я казалась покорной, делала, что велят, темный взгляд опускала к ямке промеж ключиц, точно знала – еще наплачутся палачи, я свершу свою месть и кровью умоюсь всласть – всех убью, кто мою свободу посмел украсть. Моим мужем стал друг отца – кто еще-то мог? Уходя, запирал он дверь на большой замок, чтоб никто без него взглянуть на меня не смел, и сидела я днями в тесной своей тюрьме, расшивала цветами яркими черный шелк и молилась, чтоб этой ночью он не пришел – россыпь ран расцветала после его утех, и в кошмарах моих звучал его сытый смех. Муж мой был щедр на подарки и скор на гнев – жемчуга мне дарил и рвал их, рассвирепев, мои косы, бывало, на руку он мотал – так наказывал, если долго была пуста. Ему сына рожала, вовсе не закричав. Боль в душе разгоралась, плавилась, как свеча – но не знала, что будет хуже в десятки раз: отнял сына мой муж, да с первого же утра. Не кормила его, не зыбила колыбель – даже воля на время стала моя слабей. Только слезы считать – что камень рукой толочь. Я опять понесла – и верила: будет дочь, будет счастье, моя отрада, моя душа, уж ее-то оставит, вряд ли решит мешать… Он избил меня сильно, мне за молчанье мстя – родилось раньше срока мертвым мое дитя, моя радость легла в могилу, не став живой… Разорвал мою грудь да в клочья звериный вой, черной кровью из горла прянул и задрожал острым лезвием устремленного в цель ножа. Я горела огнем и звенела, как тетива, и из губ моих стылых ядом лились слова: «будь ты проклят, убийца, кровь твоя, загорись – моя боль пусть змеею жрет тебя изнутри, твое черное сердце пусть прогрызет червём, трижды трое ночей сгорай ты теперь живьём, будут прокляты ныне семя твое и кровь, пусть терзает тебя огонь девяти костров, пусть при жизни еще гниют потроха твои, ты умрешь, лишь меня своей мукою напоив». Моё чёрное слово точно попало в цель – хоть он слушал с улыбкой страшною на лице, потянулся, чтоб косы на руку намотать – но в тот миг расцвела внутри его злая тьма, прорастали сквозь плоть соцветия темных чар. Если б слышали вы, как страшно он закричал!.. Ненавистный мой муж мучительно умирал – трижды три раза от вечера и до утра, трижды три раза от рассвета и дотемна он умолял меня, жалобил, проклинал. Его боль полыхала ярким и злым костром, она выела мужу горло, глаза, нутро, она кожу ему сожгла, как сожгла и кость. Всё то, что в себе я носила, тогда сбылось. Я тогда постарела за день на сорок лет, мое сердце с погибшей доченькой спит в земле, седины в моих косах больше, чем черноты, исказили морщины правильные черты, помутнели глаза и стали как снег белы… Я проклятьем сожгла себя, развязав узлы, что вязала всю жизнь и боль запасала впрок – видно, мне на роду написан был этот рок. Сожалений в душе же не было ни на миг – разве что об отце, нечистый его возьми: и его прокляла бы, если б достало сил – чтобы мучился он, скулил, словно пес, просил, чтобы черная кровь его изнутри сожгла – он для этого сделал в жизни довольно зла. Но ему за обеих нас отомстила мать: целый год он сгорал, от боли сходя с ума, целый год он страдал и заживо долго гнил, и никак не сумел спастись он из западни. Мы таились и ждали, подобно змее в норе – всякий враг и обидчик избран, чтоб умереть, всякий враг и обидчик чашу допьет до дна… Счастье, что доченьке этого не узнать.