Шрамы

      Знойные пустыни Техаса озаряли оранжевые и жёлтые лучи заходящего солнца. Оно яркой половинкой выглядывало из-за далёкого горизонта, играя тенями высоких тёмно-зеленых сагуаро , чьи ветви походили на поднятые вверх человеческие руки. Рядом пёстро цвели невысокие кактусы, и тень их становилась тем длиннее, чем солнце — ниже.       Над светло-коричневой канадской шляпой пролетел, глухо разрезая воздух мощными крыльями, орёл. Эти птицы, всегда голодные, низко парят в поисках добычи и стремительно пикируют, заприметив за земле крохотную беззащитную жизнь, не оставляя ей шансов на спасение.       Голодные орлы не раз срывали шляпы с головы Жана... Поэтому сейчас он придержал головной убор ладонью, пригнувшись. Всякое может быть, а на нём, между прочим, новая шляпа!       Буланый конь по кличке Майкус устало фыркнул, встряхнув русой гривой. Он медленно двигался вперёд, явно нехотя цокая копытами.       — Я тоже устал, — несильно стягивая шершавые поводья, Кирштейн потрепал коня по шее. — Скоро прибудем в Дэдвуд там и отдохнем, — Кирштейн провёл ладонью по левому бедру, проверяя карман на наличие сложенной бумаги.       Никакой идиот не стал бы преодолевать двухдневный путь через пустыню ради несчастной бумажки. Жан не идиот. На горизонте уже виднелись ветхие домики Дэдвуда — города, который находится на приличном расстоянии от его родного города. Ему поручено передать важное письмо главе города, большому другу главы его города.       Запутаться можно, кто кому друг, а кому враг. Жан и не лез в личные отношения, работая на полставки почтальоном, а на полную — «бумажным» помощником президента. ***       Когда солнце зашло за горизонт, оставляя после себя тёмно-оранжевый залив на небе, Жан заехал в Дэдвуд. Жителей на улицах немного, как и всегда: большинство сидят в салунах, пока остальные работают. Он решил остановиться в борделе, ибо от гостиниц здесь одно название. Лучше скрипучая, проваливающаяся кровать с подушкой, чем кусок дерева и простыня, которую не стирали с покупки (про подушку можно вообще забыть).       Ещё два плюса борделя: бар и конюшни. Кирштейн спешился с Майкуса, оказавшись возле будки «сторо» — «ж» почему-то не было. Отдал два доллара жилистому мужичку и передал поводья, взглядом проводив его и лошадь в стойла, и тогда в его поле зрения попал вороный кватерхорс.       Такой красивый. Интересно, чей?       Вскоре Кирштейн оказался на первом этаже борделя. Они были в каждом городе и всегда оставались неизменны. В нос ударила привычная, но всё-таки не приятная вонь. В просторном зале находилось не меньше двадцати мужчин, уставших с дороги (от них больше всего тянуло потом) и чуть меньше женщин, одетых в неприлично короткие или открытые воздушные платья. Ткань застиранная, покрывшаяся серыми катышками, в некоторых местах разорванная. Причёски у всех разные, но зачастую собранные в пучок или конский хвост, чтобы бордовую от засосов шею и плечи оголить. Зато у всех, будто наперебой, губы разрисованные красные и сверкающие глаза, наполненные развратностью.       На каждого жителя, путника или, такого как он, ковбоя приходилось по блуднице или по две. А некоторые женщины даже на двух позарились, криво улыбаясь и громко хохоча с глупой шутки. Вот две пары уже поднимались на второй этаж, пока другие ещё развлекались флиртом.       Обводя взглядом грязную в прямом и переносном смысле картину, Жан направился к барной стойке, за которой, на удивление, сидел один... Или сидела одна посетительница?       Увидеть в бордели девушку не блудницу — редкое явление. Ещё и девушку, являющейся ковбоем — восьмое чудо света.       Длинные чёрные волосы, запутанные на концах, струились по хрупким плечам, доставая до узкой талии, подчёркнутой чёрным ремешком с серебряными сверкающими камешками. За такой ремешок блудницы готовы были подраться, Жан уверен. Сверху надета того же цвета потрёпанная желетка и некогда светлая рубашка, припорошённая дорожной пылью. Рядом на деревянной поверхности стойки покоилась тёмная зауженная спереди ковбойская шляпа с серебряным значком... змеи.       Такие значки крайне редкие и безумно дорогие, чтобы простой ковбой мог позволить себе один из них. Интересно, кем же является эта незнакомка.       Кирштейн уселся подле девушки, с полминуты изучая острый профиль лица. Она, казалось, его вовсе не замечала.        — Вечерка, приятель, — воскликнул бармен и, скорее всего, владелец борделя, протирая полки с бутылками алкоголя, — что заказывать будешь?        — Что заказала и эта красивая незнакомка, — Жан самодовольно ухмыльнулся, уже предвкушая ответное внимание.       Однако девушка не отреагировала, ни один желвак на лице не дернулся, только пальцы окольцевали стакан с остатками алкоголя.       — То есть, «Оживитель мертвецов»? — У Жана едва глаза не выпали, глядя на то, с какой непринужденностью та допила заказ.       — Да, его, — помедлив, согласился он.       Пока бармэн смешивал обжигающий горло джин, абсент и лимонный сок, Кирштейн продолжал разглядывать незнакомку. Почему она сидит одна? За барной стойкой обычно собирается не меньше десятка людей, а сейчас — ни одного.       Опускаясь взглядом ниже, осматривая худые плечи, локти, чистые ладони (тоже редкость), тот самый ремешок, широкие чёрные чапы с серебряными камешками, сидящие поверх обтягивающих штанов: мода, ничего не поделаешь. И не жарко ей? Рубашка с рукавами, закрывающими даже кисти, длинные чапы и густые тёмные распущенные волосы. В широких карманах, таких же, как у Жана, отчётливо вырисовывался пистолет.       Девушка, ещё и красивая, владеющая оружием... Кирштейн залип.       — Оживитель для мертвецов, — быстро глянув на девушку, произнёс владелец борделя, тут же отходя подальше.       Только Жан хотел спросить, почему «для», как произошло чудо.       — Сможешь выпить так, чтобы ни один мускул не дернулся на лице? — Постукивая отросшими чистыми ногтями, усмехнулась незнакомка.       — Сомневаешься во мне?       — Ты на дохляка походишь, — она засмеялась, услышав тихий удивлённый вздох.       Девушка с противным скрипом повернулась на стуле, оказываясь против лица Жана. В его глазах отражалась она: незнакомка с повязкой на левом глазу, глубоким шрамом на той же стороне и перекошенной улыбкой. Уголок обветренных губ был так же зашит, не позволяя нормально улыбаться.       Так вот, почему она сидела на крайнем стуле с левой стороны стойки. Не хотела, чтобы на неё смотрели, как на что-то экзотическое. А такой огромный шрам, ещё и на девушке, — экзотика.       — Ну что, согласен? — Не протягивая ладони, уточнила незнакомка. — Не просто так ты пялился на меня.       — Согласен, но при одном условии, — улыбка нарисовалась и на лице Жана. Интерес с каждой секундой разгорался, его не остановила даже внешняя грубость (хотя по тонкой талии и худым плечам не скажешь, что грубая). — Если выполню твоё условие, то ты скажешь своё имя и историю.       — Идёт, — девушка в азарте облизала губы, — эй, повтори оживитель и стакан воды приготовь.       — Ты тоже выпьешь?       — Конечно, это ведь пари, — мужик с неимоверной скоростью повторил напиток, ставя перед ней стаканы. Тот, что был с водой, оказался возле ладони Жана. — На счёт три.       — Раз... Три.       Кирштейн опешил, но, взяв себя в руки, примкнул губами к ледяному стакану, выпивая содержимое одним глотком. Это было фатальной ошибкой.       Его едва не вывернуло наизнанку, лицо перекосило ещё как и живот жутко закрутило, пока незнакомка заливисто смеялась, закрывая нижнюю часть лица смуглой ладонью.       — Вы все такие слабые.., — свистнула она, глядя на впалые бордовые щёки, горящие кончики ушей напротив. Жан хотел что-то ответить, но воздух второй раз обжёг губы, рот и горло. Он упал лицом в руки, не зная от чего больше покраснел: от того, что проиграл хрупкой (он всё ещё так считает?) девушке или от прожигающего внутренности алкоголя.       — Воды ему, — первый стакан был осушен, Кирштейн начинал приходить в себя. — Всё за твой счёт, смельчак.       — Разу... Разумеется, — откашлял он, залпом выпивая воду. — Не принято, чтобы... девушка платила.       Она хмыкнула, ладонью проводя по смолистым волосам. Воспитанный значит. Жан в это время вновь залип на незнакомке. Шрамы, естественно, портили картину, но не всю.       Когда четыре стакана остались пусты, рыжеватые волосы взлохматились от частых чесаний, девушка встала на ноги. Забрала шляпу и, надвинув наперёд, локтем упёрлась в стойку, глядя парню чётко в глаза. У того мороз аж сердце остановилось от близости, а физический жар вдруг стал ощущаться ярче, желудок уже горел огнём.       — Бывай, слабак.       Кирштейн проследил за вальяжной, расслабленой походкой незнакомки до деревянных ставен. Внимание привлек серебряный значок змеи, пришитый к левому кармашку. Кажется или в зале стало тише? Неужели её боятся?       Как бы там ни было, Жан брякнул долларами о стойку и чуть ли не бегом последовал за девушкой.       Однако, когда он на дрожащих от напряжения ногах оказался на крыльце бордели, её уже не было. По наитию завернув за угол, в поле зрения попала знакомая фигурка.       — Я знала, что ты побежишь за мной, — она стояла спиной и, на груди сложив руки в замок, курила. Ждала, когда недосторож выведет её лошадь.       Кирштейн молча поравнялся с всё ещё незнакомой девушкой. Он хотел узнать имя, но проиграл в споре — значит, не суждено.       Она перевела взгляд на звёздное небо, прислоняя к губам трубку. Табаком воняло ужасно, но парень терпел, потому что ради неё можно потерпеть. Давно Жан не чувствовал интереса к человеку, ещё и едва знакомому.       — Ты щенка напоминаешь, когда так жалобно смотришь, — пепел попал на рукав пыльной рубашки. Она зажала папиросу меж губ, недовольно пыхтя. Затем, всё же посмотрев в ответ, зацикливаясь на более-менее уложенных волосах, бросила окурок под ноги, в два счёта растоптав каблуком. — Лия.       — Жан, — с энтузиазмом ответил тот, чувствуя, как сердце сделало сальто.       — Это боевые шрамы, — негромко продолжила Лия, перебирая тонкими пальцами кончики волос. — Мне было поручено перегнать скот важной шишки из родного города к другому человеку. Обычно, перегон проходил гладко, но в тот день удача повернулась ко мне задницей... Сторожилы заметили и погнались за мной. У них было четыре метательных ножа, а у меня — наполовину заряженный пистолет. Я пыталась выйти сухой из воды, но они были слишком сильны. Итог сам видишь.       Жан стоял молча, боясь даже пошевелится. Непомерная щедрость — рассказать свою историю. Неожиданно она рассмеялась, вновь закрывая лицо руками.       — Сука, знаешь, что самое весёлое? Я уже три года работаю на человека, у которого скот пыталась угнать, — Кирштейн не смеялся, понимая, что у неё это на нервной почве.       Двое посмотрели в сторону стойл: пастух наконец-то выводил лошадь. Держал за поводья ту самую, вороную. Гладкая шерсть смолой переливалась в лунных лучах, прямо как у Лии. Не даром говорят, какой конь, такой и хозяин... Лошадь, как и девушка, не посмотела на Жана, гордо задрав голову.       — Хорошей дороги, — пробурчал мужчина, уходя в ветхий домик.       Лия запрыгнула на лошадь, сначала погладив лошадь по шее, а затем крепко сжав поводья. Она взглянула на Жана, вновь чаруя тёмными глазами.       — Почему... — он сглотнул вязкую слюну, очарованно глядя на девушку. — Почему ты рассказала мне это? Я ведь проиграл.       Она тихо заливисто засмеялась и, нагнувшись, запустила пятерню в рыжеватые волосы, ещё больше взлохмачивая.       — Потому что волосы у тебя мягкие и голос приятный, не как у других, — Лия вновь криво улыбнулась, в мыслях сравнивая Жана с щенком.       Она не прощалась, ведь оба знали, что никогда не встретятся. Неизбежность — худшее, что парень чувствовал за тот день.       Кирштейн смотрел Лие в след, любуясь хрупкой фигуркой в свете бледной луны. Она не обернулась, а он и не ждал. Слишком гордая для этого.