Часть 1

***             — Блять! — Выругивается парень и смотрит вниз на свои широкие штанины, остановившись под фонарём, сообщающим своим миганием о прекращении выполнения своей единственной задачи.       Он безуспешно пытается стряхнуть грязь и жижу, тряся ногами в воздухе, но вскоре понимает, что только зря тратит время, стоя под мелким дождём. Шумно и обречённо вздыхает, поднимает голову и смотрит вперёд на узкую улицу. Натягивает ниже капюшон, прячет руки в карманы дутой куртки и, поджав губы, направляется в сторону той же улицы.       Чон Чонгук. Тридцатилетний начинающий, но уже весьма успешный художник. О его успехе не говорит — кричит его недавно прошедшая в Нью-Йорке выставка, которая прошла на высшем уровне, и где его картины покидали обозначенные для них места достаточно быстро. Чонгук специализируется на пейзажах. Довольно распространённое и, на первый взгляд, неоригинальное направление. Но если бы только вы видели эти картины! У Чона неоспоримый талант воспроизводить на холсте мир его глазами. И, глядя на его работы, можно позавидовать тому, каким прекрасным он его видит. И те, пресыщенные серостью и унынием в жизни, высокопоставленные лица, или наоборот — коллекционеры всего прекрасного и индивидуального находят что-то в его картинах, что могло бы наполнить их взгляд неземным и недосягаемым. Он выделяется тем, что не боится импровизировать с красками, цветами, способами нанесения их на холст, или изображением чего-то обычного по-новому. Чего только стоит пурпурный закат из-под его рук. Эта работа — вкусное сочетание умиротворения, лёгкой, неотягощающей грусти о прошедшем и веры в наполненнное успехом новое. Бесспорно — Чон Чонгук умеет видеть и умеет показывать. Этот дар был дан Чонгуку не зря, наверное. Ведь видеть мир, а точнее природу, он умеет, а вот видеть людей — не очень. Показывать свой мир через свои картины на холсте он может идеально, а вот рассказывать и, что уж греха таить, просто говорить открыто он не умеет совершенно. Но об этом чуть позже.              И, к слову, это ещё не единственный диссонанс в Чон Чонгуке. Внешне мускулистый, высокий, с пирсингами и «рукавом», сосредоточенным, серьёзным взглядом темно-карих глаз, точенными чертами лица и чаще — в спортивном стиле, парень является достаточно мягким, где-то даже стеснительным, чувствующим себя комфортнее наедине с собой, чем в обществе, человеком. Хотя… Был один человек в его жизни, с кем он был самим собой и чувствовал себя он с ним абсолютно свободно. Была… В далёком детстве. Почему была? Да потому что — жизнь. Всё бонально — переезд, учёба, работа, ставшие редкими звонки, потом и сообщения, сошедшие на «нет», ну и в итоге — смена номера и вечное откладывание сообщить новый. А когда, все-таки, набирается старый номер, оказывается, что и абонент сменил его и, наверное, так же забыл сообщить — классика жанра, ничего интересного и нового. Всё именно так, как происходит во взрослой, полной забот жизни. Подруга детства осталась в детстве.       Так вот, после возымевшей колоссальный успех выставки, Чон Чонгук решил взять отпуск и вернулся домой — в Сеул, несмотря на возмущения своего менеджера Люка, чья личность в этой короткой истории имеет тоже небольшую, но роль. Да и с семьёй давно не виделся — соскучился.       Собственно от них он сегодня и идёт. За почти неделю, что он уже находится в Сеуле, Чонгук провёл только пару вечеров в своём новом доме, за строительством которого следил его старший брат, пока тот писал картины днями и ночами. И, по правде говоря, он более, чем доволен. Дом находится в старом престижном районе города, практически под горой Намсан и вид с его верхнего этажа на город просто умопомрачительный. Правда в такую осеннюю погоду неровная дорога и узкие улочки лишают права добраться до дома чистым и сухим, а от авто он принципиально отказывается на время отпуска. Так сказать, наслаждается родным городом в полной мере.       За неделю, которую он здесь находится, на этой улице ничего особо не меняется. И обещанный шум и яркая ночная жизнь в этом районе, кажется, сосредоточены только в одном строении недалеко от его дома. Чонгук прямо сейчас, ещё не доходя до него, видит почти с десяток машин VIP-класса, стоящие в один ряд и загораживающие добрую половину дороги. Всё же, хорошо, что Чонгук не на авто — пришлось бы объехать пол-квартала. Слышит басы музыки, что звучат за высоким каменным ограждением, на котором распластались уже высохшие ветви какого-то ползучего растения. Он бы подумал, что этот «замок» — какой-то ресторан, или развлекательный центр, только вот никакой вывески, обозначающей это предположение не было, да и постоянно глухо закрытые высокие ворота говорят о том, что это здание вряд ли открыто для посетителей. «Замок мафии какой-то, честное слово!», — думает про себя Чонгук, оглядывая камеры наружного наблюдения и того бугая, что выходит с хмурым лицом и сигаретой в зубах, осматривает улицу, не задерживая на Чоне взгляд, и снова скрывается за воротами.       Есть ещё один примечательный элемент на этой улице — она. Она попадается на глаза Чонгуку каждый день, или вечер. То сидит на каком-то старом грязном коврике под козырьком небольшого магазинчика, то просто расхаживает по улицам на районе, то стоит с разными людьми. Чонгук заметил, что они, эти люди — всегда мужчины и по виду совсем не бедные. В то время, как она постоянно в каких-то поношенных, висячих «мешках», при виде которых возникает одно желание — закинуть их в стиральную машинку на добрых два часа. Причём, вдогонку закинуть и её саму туда же. Чувство, будто это лицо не видело даже простого мыла полгода, как минимум. Что уж говорить о вещах, на которых уже которым слоем высыхает уличная грязь. Чону кажется, что на её лице тёмных разводов с каждым днём становится всё больше. И даже низко натянутая бейсболка, на которую натянут ещё и капюшон от безразмерного худи уже непонятного цвета и года пошива, не помогает скрыть измазанное личико. Интересно, сколько ей лет и о чем вообще она может толковать с теми людьми, с которыми стоит, вдавливая свою маленькую голову в плечи?       Сегодня она сидит на своём коврике возле закрытого магазинчика с низко опущенной головой, прижимая колени к груди и обхватив их руками. И вообще, как-то нездорово это выглядит со стороны. Чонгук чуть замедляет шаг, ещё не совсем будучи уверенным, что он собирается делать. Но, хотя бы, убедиться в том, что она жива, он считает уместным.       — Эй, — тихо зовёт он девчушку, чуть наклоняясь, непонятно зачем. — Ээй? Ты в порядке? — Делает шаг в её сторону. А девчонка даже не реагирует. Неужели совсем окоченела? Блин! Да что ж такое? Чонгук уже смелее делает ещё пару шагов, вытаскивая одну руку из кармана, чтобы… Ну, наверное, проверить жива ли, если потребуется.       — Ты слышишь меня? — Чуть громче произносит он, глядя на неё и хмуря брови. И только ему остаётся буквально шаг до ступени, на которой она и находится, плечо девченки чуть плавно отводится назад, будто в раздражении.       — Иди куда шёл, — не поднимая головы, отвечает приглушенно, недовольно и чуть поëрзав на месте.       Чонгук сначала замирает, а потом, озадаченно хмыкнув, медленно разворачивается и отходит. Нормально вообще? Он тут, так то, собирался наверное помощь предложить, если вдруг нужно. А она ещё и грубит ему. Даже голову не подняла. Блин! А может…       — Тебе, может, помощь нужна? — Всё же решает уточнить ещё раз Чон, оборачиваясь на тёмный комок.       — Просто пройди мимо и иди уже домой! — Чуть громче и более раздражённо бросает она в ответ так же, с опущенной на колени головой.       Ну! На «нет» и суда нет. Чонгука дело спросить. И раз ей нравится вот так сидеть на холоде на грязном коврике, пусть сидит. Интересно, а она бездомная, или просто уличная жизнь так нравится? Вещи то она один раз сменила все-таки. Может, просто соседи как-то помогают?       Чонгук не очень долго размышляет об этих вопросах. Ровно до того момента, как оказывается дома. А там его ждут тёплый душ и удобная постель. Ну, ещё и чистый холст — может быть, он сегодня попробует что-то новое для себя? ***       — Мам, я дома! — Девушка закрывает за собой дверь трехкомнатной квартиры, замечая в тёмной гостиной свет от приглушенно работающего телевизора. Сколько бы она не просила свою маму не ждать её с работы, та упрямо засиживается до поздна, отказываясь ложится до её возвращения. -Лия, детка, — невысокая худощавая женщина тут же появляется в прихожей и оглядывает взволнованно дочь. — Господи, когда уже закончится это задание? Ты выглядишь ужасно!       Госпожа Юн каждый вечер на протяжении вот уже почти года встречает своё единственное дитя одними и теми же словами. Конечно, её можно понять. Она воспитывала и поднимала дочь на ноги одна. Ей пришлось несладко после того, как их оставил отец и ушёл из семьи, заявив о каких-то перспективах за границей и о том, что потом их заберёт. Но, как известно, «потом» — понятие растяжимое, и в данном случае оно растягивается вот уже девятнадцатый год. И когда Лия заявила, что будет поступать в Национальный Университет Полиции, госпожа Юн была удивлена, но перечить не стала. А когда девушка устроилась работать по специальности, женщина подумала о том, чтобы возразить, но… А куда собственно идти работать, если отучилась дочь на эту профессию? Когда начались вот эти непонятные и совсем ненравящиеся женщине задания, что-то говорить и смысла уже не было — молчала ведь до этого. Что уж теперь?       — Спасибо, мамочка, — усмехается на вид совсем хрупкая, невысокого роста, с длинными тёмными волосами и почти детскими чертами лица девушка, целуя госпожу Юн в щеку. — Ты вот выглядишь прекрасно!       — Подлиза, — тянет женщина в ответ и улыбается нежно, гладя измазанное непонятно в чем лицо дочери. — Иди в душ, я разогрею ужин.       — Мне сегодня звонила Чон Ëн, — говорит госпожа Юн уже за ужином на небольшой кухне светлых тонов, сидя за столом, и не замечает, как дрогнула рука дочери, когда она цепляла лапшу палочками. — Пригласила на ужин.       — Правда? Как у них дела? — Наигранно безразлично спрашивает Лия, отводя взгляд в сторону.       — Они здоровы, слава Богу, — отвечает женщина и встаёт со стула, когда слышит щелчок чайника с закипевшей водой на столешнице за её спиной. — Чонгук приехал. Ты знала?       Госпожа Юн не особо интересуется старыми, или новыми друзьями дочери. Она давно перестала спрашивать о чём-то, что происходит в личной жизни Лии. Ведь явно то, что этой жизни у девушки нет. «Уже замужем за работой», — отвечает Лия уже привычно и обыденно на подобные вопросы, " И лучший друг — это тоже работа!».       — Эмм… Да, я, кажется, видела его. Вымахал, — бубнит Лия, глядя в свою тарелку. — Спасибо, мам, за ужин. Было вкусно, — целует в щеку, встаёт и берёт грязную посуду в руки. — Иди ложись. Я помою и тоже лягу. Завтра рано в отдел.       Госпожа Юн оглядывает дочь внимательно. Что-то её напрягает в ответе Лии, но лишь пару секунд. Она провожает стройную девушку с мокрыми распущенными волосами в белой майке и шортах заботливым взглядом.       — Чон Ëн пригласила нас на ужин в выходные, — тихо говорит женщина, зная ответ заранее.       — Сходи одна, мамочка, развейся. Я не смогу пойти. На работе буду, ты же знаешь. Передавай им привет от меня. — Лия тоже знает, что мама не станет больше спрашивать или обсуждать это. — Спокойной ночи, мам, — уже закрывая кран и оборачиваясь с полотенцем в руках.       — Добрых снов, моя девочка.       Чон Чонгук уже давно не тот мальчик, с которым она росла и делила яблоки с конфетами пополам. Не тот, кто прибегал к ней после школы, потому что они учились в разных, и заваливался прямо на её кровать, сцепив пальцы в замок на груди, чтобы перевести дыхание, глядя в потолок, а потом делился с ней событиями дня. Не тот, кто делился мечтами и слушал, затаив дыхание, её.       Чон Чонгук теперь известный художник, который её даже не узнал. Ни с первой встречи, ни со второй, ни с пятой. ***       Тем временем, Чонгук наслаждается отпуском в своей манере — тихо, спокойно и один. Два следующих дня он посвящает пешим прогулкам по немноголюдным местам, делает наброски в своём скетчбуке и даже выезжает к реке Хан на целых полдня со своим мольбертом, красками и холстами. Грех было не воспользоваться ясной погодой, которая будто была подарком. На его улице ничего особо не меняется, да и он настолько привык к этому постоянству, что, кажется, не заметь он скопления подозрительных людей, машин и суеты возле каменной высокой ограды, или той девчушки — замарашки где-то поблизости, Чонгук бы, скорее всего, подумал о том, что пора забеспокоиться. Вчера, к примеру, Замарашка была, по его мнению, более чистой, чем обычно, и на её чуть дольше обычного задержавшийся взгляд на его лице, он поздоровался еле заметным кивком головы. Соседка же, как-никак.       А сегодня он снова возвращается с ужина от родителей. Ощущения странные — смешанное чувство ностальгии, лёгкой грусти и приятного волнения. На ужине была женщина из прошлой жизни. Мама того самого единственного друга Чона. Лии, правда, не было. Но, тем не менее, Чонгук ощутил странное, еле заметное тепло, которое выражалось улыбкой на его лице весь вечер. Впрочем, как и сейчас.       Он заворачивает на свою улицу с той же улыбкой. Коротко оглядывает уже привычную обстановку — машины на месте, Замарашка — тоже. Отчего-то и этот факт у него вызывает спокойствие, и улыбка становится даже чуть шире. Лампу в фонаре, видимо, заменили потому что свет не мигает и освещает достаточно хорошо. И это тоже является поводом для хорошего настроения. Вообще, сегодня у Чонгука замечательный день.       Он приближается к магазинчику, на ступени которой привычно сидит Замарашка. Чон на неё смотрит и невольно замедляет шаг, а потом и вовсе останавливается и поворачивается к ней на пятках, чуть поджимая губы и наклоняясь в бок. Он сам не знает, для чего и зачем, но сегодня он, кажется, хочет узнать чуть больше о «соседке».       — Кхм, — чуть прочищает горло, или просто хочет привлечь внимание, не знает, — привет?       Девчонка «в мешках» еле заметно ведёт плечом, но молчит. И головы не поднимает. Наверное вчера, или в любой другой день Чон бы понял, что говорить с ним не желают и пошёл бы дальше. Да, скорее всего, в любой другой день он бы вовсе и не заговорил. Но сегодня Чонгук немного выпил, весь вечер плавал в воспоминаниях о далёкой подруге и долгих вечерах за разговорами по душам с ней. И вообще — настроение немного «просто пообщаться». Поэтому Чон медленно раскачиваясь подходит к ступени и садится рядом с маленькой тёмной фигуркой, чей образ, к слову, уже красуется на паре его работ. Фигурка никак не реагирует на это действие, а Чонгук бросает на неё короткий взгляд, снова замечает тёмный развод на её щеке и усмехается. Верхняя половина лица её скрыта под козырьком бейсболки, а подбородок спрятан в горловине поношенного худи. Волосы спрятаны под капюшоном, руки — в карманах, а колени согнуты и поджаты к груди. Чонгук понимает, что настолько сгруппироваться может только худенькое тельце, и она, скорее всего, ещё совсем молодая.       — Привет, — ещё раз тихо проговаривает Чонгук и зачем-то чуть наклоняется к ней плечом, немного задевая её.       Девочка лишь поворачивает немного голову, стараясь не высвобождаться из горловины, в сторону машин и высоких железных ворот. Возвращается в прежнее положение и продолжает молчать.       — Как тебя зовут? — Чонгук прослеживает тот путь глазами, куда она смотрела и не думает даже сдаваться. Видимо, накрыло его сегодня хорошо.       — Иди домой, — тихим и хриплым голосом, почти шёпотом бросает недовольно фигурка.       — И почему ты меня постоянно гонишь домой? — Усмехается Чонгук, обнажая зубы. — Чувствую себя мальчишкой, который загулялся. Так, — чуть наклоняет голову, потому что очень хочет увидеть лицо, — как тебя зовут?       Фигурка молчит, и Чон понимает, что, скорее всего, отвечать не собирается. Но Чонгук сегодня ведь в ударе?       — Тогда я буду звать тебя Замарашкой, — тихо смеётся он, снова задевая её плечо своим и тоже сгибает колени, обхватив руками. И как она так сидит столько времени? — А я Чонгук. Рад знакомству.       Замарашка снова поворачивает голову в сторону машин, и на этот раз горловина всё же соскальзывает с её подбородка. Чонгук успевает заметить чуть пухлые розовые губы прежде, чем она быстрым движением поднимает руку, и пальцами, первые фаланги которых только и видны из-под растянутой манжеты, хватает край горловины и возвращает на место. Но Чонгук ещё успевает заметить и то, что коротко стриженные ноготки без лака на этих тонких пальчиках достаточно ухожены и чисты. Странно для всего образа, не так ли? Но Чонгук, как мы помним, мир и природу видит идеально, а вот людей — совсем нет. Поэтому этот факт не привлекает его должного внимания и просто теряется где-то в дальних уголках его сознания.       — Сегодня их чуть меньше, кажется. Не так ли? — Произносит он немного задумчиво. — Этих машин, — уточняет, будто бы его переспросили. — Странный дом.       — Чонгук, тебе пора идти, — раздражённо выдаёт девчонка, чуть поерзав на месте.       — А тебе… — Чонгук не знает, как продолжить. Хочет спросить не пора ли ей домой, но боится, что обидит, или заденет. Мало ли, может быть у неё и дома нет. — Нууу… — поджимает губы, — ты здесь останешься?       Замарашка, видимо, догадалась о мыслях Чона. Потому что он слышит тихое хмыканье с её стороны и еле заметные пара покачиваний головы, чему он улыбается. Ведь добился хоть какой-то реакции на себя. Эх, Чонгук, Чонгук!       — Я то…- Замарашка замолкает, когда появляются чужие голоса за воротами почти напротив. Чуть вздрагивает даже. — Тебе пора, — грубо бросает она, будто очнувшись.       — Замарашка, ну…       — Пошёл отсюда! — Шипит зло и толкает плечом его. — Вали, сказала!       Чонгук немного хмурит брови, всматриваясь в профиль, и ловит негативные волны от неё. Он в моменте, кажется, возвращается в свой привычный образ и, немного подумав, встаёт с места. Оборачивается на дом, откуда слышны голоса, снова смотрит на девчонку и делает шаг назад, отдаляясь медленно, но не отводя с неё глаз.       — Пока, Замарашка, — всё же проговаривает тихо, будучи уверенным, что ему не ответят и поворачивается в сторону дома. Слышит тихое «Пока, Чонгук» за спиной и улыбается, ускоряя шаги.       А Замарашка провожает его взглядом. Спрятанные губы поджимаются. А потом слышится тихое «Блять, Гук! Ты, как всегда, не вовремя!»       Через час тёмная маленькая фигурка ловко взбирается на каменную стену в тени и через секунду изчезает за ней. А через улицу в неприметном фургоне беснуется один парень, шипя в микрофон, что нельзя отходить от плана, не имея веских причин и без согласования с начальством. Что если Лию поймают, её спасти могут и не успеть.       А у Лии есть эта веская причина. Причина — Чон, будь он неладен, Чонгук! Который появился не пойми откуда и путается под ногами. Причина — это то, что Лия теряет бдительность с ним. Причина — это то, что вся её работа, проделанная за год, летит к чертям собачьим, и её — внедренного сотрудника, судя по появившимся вопросам и почти незаметным взглядам, скоро рассекретят. Причина — это то, что Чонгук тоже уже привлёк их внимание. И теперь Лия боится уже и за него. Причина в том, что она ни за что не провалит своё настолько крупное дело. Ведь старший инспектор — её наставник, ей доверил это дело. И столько всего сделано за этот год. Она не позволит всему этому превратиться в огромную кучу из «ничто».       Ведь осталось совсем немного! И они, наконец, соберут все доказательства и факты для того, чтобы упечь за решётку одного из крупных наркодилеров города.       А ещё через пятнадцать минут Чонгук слышит приглушённый звук, который ему кажется — похож на выстрел. Он немного вздрагивает и подбегает к монитору компьютера, открывает приложение и смотрит на записи камер наружного наблюдения. Не заметив ничего подозрительного, Чон выдыхает, выходит на крытый балкон своего дома на втором этаже и осматривает абсолютно спокойную улицу. Наверное дети на соседней улице балуются бомбочками. Чонгук возвращается к своему мольберту, смотрит на изображённый, спрятанный почти полностью профиль тёмной фигурки, поджимающей коленки к груди, с тёмным разводом на щеке и в нижнем правом углу пишет тем же углем в испачканных чёрных пальцах уже привычное «Замарашка».       — Кëниль, — парень в фургоне, который за малым не сгрыз себе губы за последние полминуты и не вырвал клок собственных волос, наконец слышит сорванный шёпот в наушниках. Он вздрагивает всем телом, сидя в кресле за аппаратурой, и выпрямляется, приложив указательный палец к наушнику.       — Лия?       — Я рядом, — тяжёлое рванное дыхание прерывает каждый слог девушки. — Открывай дверь.       Лия уже не бежит. Она с трудом восстанавливает дыхание, а адреналин в крови туманит взгляд. Она не чувствует боли в плече, не чувствует, как горячая кровь пропитывает ткань. Она улыбается от мысли, что всё получилось. Улыбается тому, что обдолбанный сын наркодилера после выстрела лишь пробормотал, что его заебали эти драные беспризорные кошки, что лазиют везде. Кошка, к слову, была. И Лию спасло то, что сразу после выстрела она с дрожащим и скрипучим криком спрыгнула со стены под фонарём, отвлекая от нее — в тени. Но это всё уже неважно. Ранение несерьезное, только задело. А вот флешка, которую она сжимает в кулачке — нечто весомое, что дополнит копилку, с помощью которой они и смогут закрыть важное звено в распространении наркоты. Совсем скоро это дело будет закрыто.       Лия, как и всегда, умело скроет повязку от мамы. Для госпожи Юн этот вечер не будет отличаться чем-либо от других. А вот на следующее утро Лия хорошенько получит по шапке от старшего инспектора, который начнёт свой громкий монолог от отстранения от дела, а закончит крепким отеческим объятием.       После обеда она снова переоденется в грузовике, который постоянно меняет своё место нахождения, снова измажет своё лицо в грязи, появится на районе, снова зайдёт в этот «замок» через ворота, снова положит в карман несколько пакетиков белого порошка, и снова выйдет на улицы сбывать её по граммам. Снова будет шептать в ту же собачку от замка толстовки имена или клички всех покупателей и детальное описание их внешности, по которому на соседней улице в фургончике будет составляться автоматический фоторобот. Это то, чем в основном она занимается последний год под видом оборванки, чьи родители алкаши, а ей приходится выживать. И за эти две недели, пока отсутствует сам наркодилер, а его сын, падкий на кайф, временно за главного в «замке», Лия смогла раздобыть намного больше информации, чем за весь прошлый год. А ради такого можно потерпеть и мелкие травмы. ***       Сегодня Чонгук провёл весь день дома. Поэтому Замарашка его встречает сегодня не тогда, когда он возвращается, а когда он выходит на вечернюю прогулку. Она так же сидит на своём месте (прожигает время и просто дожидается момента, когда родители алкаши уснут, в самом безопасном месте — у ворот хозяина) на коврике. Так же изображает камень в надежде на то, что Чон просто пройдёт мимо. Но художнику нужны новые ракурсы и «пища для творчества». А поскольку он в последнее время с пейзажей перешёл исключительно на изображение одной тёмной фигурки, пройти мимо он не может.       — Замарашка! — Чонгук практически плюхается рядом с ней и поддевает, можно сказать, уже по привычке её плечо своим. Благо, здоровое плечо. — Привет.       Молчание…       — Как твои дела? Что нового? — Он привычно наклоняется вперед в надежде увидеть немного больше, чем обычно.       Молчание…       — У меня тоже неплохо. Я весь день просидел сегодня дома. Вот вышел подышать немного свежим воздухом. Лия смотрит в сторону «замка» и думает лишь о том, что «идиот Чон Чонгук».       Молчание…       — Вчера у нас здесь было немного шумно. Ты не заметила? Или уже ушла к тому времени?       » Блять, с каких пор ты такой общительный, придурок?!»       И правда! Чонгук в последнее время, кажется, и забыл, что он вообще-то не любит много говорить, а тем более — с незнакомыми. Лия под горловиной кусает губу нервозно — необходимо увести его отсюда.       Молчание…       — А чем ты обычно занимаешься, кроме того, что сидишь здесь и болтаешь с разными парнями на улице?       «Идиотина!»       Лия просто встаёт и уходит, оставляя Чона с приоткрытым ртом. Только, когда немного отходит и оказывается (уже знает точно) в слепой зоне камер «замка», останавливается и оборачивается на Чонгука, который так и сидит. Стоит так с пару секунд, ждёт пока «Идиотина» допетрит, смотрит, как тот неуверенно встаёт и медленно идёт в её сторону, а когда почти доходит до неё, разворачивается и продолжает идти, уводя его с улицы.       Чонгук так и идёт за Замарашкой позади на тройку шагов вот уже минут десять. За это время она успевает сообщить напарнику через микрофон на собачке замка, что на сегодня работа закончилась и отключить его. Позволяет себе сегодня немного отойти от задания. У отдела есть достаточно информации для проверки и обработки, которая займёт пару суток точно. Лия понимает, что не позволила бы себе подобного, не будь Чонгука. Но… Можно ведь сделать себе небольшой подарок? М?       Когда они отходят от района достаточно далеко, она останавливается и, не оборачиваясь, просто ждёт. Чонгук тоже сначала тормозит, но, видимо, поняв намёк равняется с ней и смотрит на козырёк бейсболки — это всё, что он сейчас может видеть. Он не думал совершенно ни о чем, пока шёл за ней. Искал в голове хоть что-то, но не мог ухватить ни единую мысль. Лишь тупо шагал за маленькой фигуркой в темной безразмерной одежде. Как будто был на привязи. У обоих руки в карманах. Они стоят друг напротив друга посреди пустого тротуара на ярко освещённой яркими разноцветными огнями улице.       Сейчас её опущенная голова находится на уровне его груди на совсем маленьком расстоянии. А Лия ловит себя на мысли, что, наверное, хочет уткнуться лбом ему в эту широкую грудь. Ловит эту мысль… И отпускает будто бы тонкую ленточку от воздушного шарика, который унесется потом в небо.       — Привет, Чонгук, — слышит Чон приглушенное.       На его красивом лице появляется лёгкая улыбка, а вокруг уголков глаз — небольшие морщинки. Замарашка впервые с ним говорит без раздражения и грубости.       — Привет, Замарашка.       Лия поднимает голову и смотрит на него из-под козырька, склонив голову к плечу. Она за столько лет его видит так близко впервые — соскучилась? А Чонгук так сильно хочет повернуть эту бейсболку, чтобы открыть её лицо полностью, увидеть глаза. Сам не понимает, откуда взялось это желание, но… Так сильно хочется! И не решается. Пальцы в кулаки сжимает в карманах и не решается.       Они доходят до небольшого парка молча. Лишь изредка рукав Чонгука соприкасается с плечом Лии. Неприятные ощущения в плече под повязкой девушки в эти моменты совсем не являются причиной отойти от него подальше. Она лишь коротко сжимает веки и поджимает чуть губы, но плечом не дёргает и шаг в сторону не делает.       — Сядем? — Предлагает Чонгук, завидев в нескольких шагах впереди лавочку.       Лия только кивает в ответ и продолжает путь до неё. Лавочка стандартная, на четверых так точно. Но, когда Лия садится на один край, Чон решает сесть максимально близко к ней. И даже та пыльная одежда на ней никак ему сейчас не мешает.       — Ты довольно общительный, — говорит Замарашка тихо, глядя вперёд и зажимая ладони между бёдрами вытянутых прямо ног.       Чонгук усмехается от этих слов и наклоняет голову вниз, а потом поворачивает в её сторону.       — На самом деле, не совсем, — отвечает он. — Вернее, совсем не. Не знаю, почему, Замарашка, — дёргает рванно плечами. — Просто захотелось познакомиться с тобой. — Он снова смотрит вниз на свои колени. — Извини, если я доставил тебе неудобства.       Лия хотела бы сказать, что совсем нет. Но это неправда. Именно в это время, когда дело дошло до кульминации, и она должна быть максимально сосредоточена и внимательна, он ей, скажем честно, немного доставляет неудобства. Но ведь она понимает, что и он здесь не на долго, временно. Может быть, даже ещё лишь на пару дней, а может и завтра улететь снова. И старая подруга в ней так хочет с ним поговорить, рассказать многое, или его послушать, что и оттолкнуть раз и навсегда она не может. Просто не может. Неизвестно ведь, когда ещё она сможет его увидеть… Не на экране своего телефона.       — Ты, — делает она паузу, думая над тем, как бы не спалиться и правильно задать вопрос, — недавно переехал на ту улицу? Я не видела тебя там раньше. Но видела, как достраивали уже твой дом.       Чонгук снова поворачивает к ней голову и улыбается шире.       — Ты знаешь в каком именно я доме живу? — Неужели Чон продвинулся в том, чтобы слышать, или видеть?       Лия, прикрывает веки на секунду. Ты ведь думала над безопасным вопросом, Замарашка?       — Новый дом, новый человек… Логично, — отвечает она дернув здоровым плечом.       — Ну, да… Логично, — нет. Чонгук не продвинулся ни в чем. — Да, я заехал недавно. Вообще, я не живу здесь, — вздыхает и всматривается в ровный ряд огоньков фонарей перед собой с обеих сторон дорожки парка. — Приехал немного отдохнуть. В отпуск. И познакомиться со своим домом, — улыбается, глядя снова на этот почти ненавистный козырёк. — О! Смотри! Перекусим?       Чонгук быстро проговаривает, протягивая руку за её спину и показывая пальцем на, так кстати появившегося, человека с тележкой. Лия вскидывает голову от неожиданности и, совсем не успевая уловить короткое движение той же его руки, пальцы которых хватают за козырёк её бейсболки, удерживая на месте, поворачивает голову назад, открывая тем самым своё лицо. Она замирает на месте. Уже и не видит мужчину с тележкой уличной еды. Сердце пропускает удар и возобновляет своё отстукивание с бешенной скоростью. Чонгук улыбается широко, но пока что видит только чёрные волосы. Замарашка вдыхает воздух глубоко и медленно поворачивается обратно. Теперь ему доступен весь её профиль. Он сначала думает, что Замарашка сейчас снова бросит ему что-то грубое, а то и пошлёт, но та молчит, лишь глядя вперед и поджимая свои губы. Чон проводит взглядом по привычным тёмным мазкам на её щеке, теперь ещё и виску, и мягко касается указательным пальцем её подбородка. Медленно поворачивает к себе её лицо, чуть давя пальцем. Он так жадно всматривается в по-детски милые черты лица. Замечает ещё пару разводов на другой щеке и подбородку, улыбается, когда замечает мелкое подрагивание длинных тёмных ресничек. Чуть тянет её подбородок наверх, прося позволить увидеть её глаза, а когда та позволяет, поднимая веки и глядя в его, что-то в нём будто переворачивается. У неё почти чёрные большие глаза. Как будто он видел уже их. И что-то еле ощутимое происходит внутри, будоража лёгким волнением. Опускает свой взгляд на маленький носик, румяные щёчки под разводами, пухлые, розовые, влажные губы. Что-то знакомое всплывает, но он никак не может уловить. Да и показалось наверное. Он возвращает внимание на глаза девушки и снова широко улыбается, но на этот раз ещё и нос морщит при этом.       — Ты, — издаёт короткий смешок, не отпуская подбородок девушки, которая после этого «ты» замирает с мыслями о том, что «неужели узнал?!», — и правда — Замарашка!       Лия прикрывает веки и, честно говоря, не понимает огорчена она, или рада. Она прекрасно понимает, что узнай он ее, появилось бы больше проблем. Но где-то глубоко внутри, она почему-то была уверена, что, если она откроет лицо, он обязательно узнает подругу детства. Чуть поджимает губы и резким движением головы освобождается от его касания.       — Э-эй, — касается он её плеча, а она чуть шипит от боли, поскольку на этот раз он немного сжимает его пальцами, — ты чего? — Смотрит на неё и уже не смеётся, когда видит искажённое от боли лицо девушки. — Ты… Ты обиделась? Тебе больно? П-прости, я… — одергивает руку и немного отсаживается.       — Всё нормально, — тихо отвечает Лия, собравшись. — Ты предлагал перекусить, — отвлекает и смотрит на него уже открыто. Всё-равно этот придурок её не узнал. Нечего бояться.       — Ох! — Чонгук быстро забывает о своих вопросах встрепенувшись и смотрит в сторону уже удаляющегося мужчины. — Я сейчас! Никуда не уходи! — Бросает он уже через плечо, убегая за едой.       Да куда она уйдёт? Лия из-за всех сил сейчас просто пытается не умереть на этой лавочке в этих лохмотьях с перемазанным лицом. Она не понимает, что именно творится внутри, там — в её сердце. Этот Чонгук — совсем не тот. Да и в того она была влюблена, если можно так назвать что-то, что происходит в детстве. А сейчас… Она вздыхает тяжело, глядя на него, суматошно ищущего что-то в карманах стоя у тележки, а потом вдруг оборачивается на неё, смотрит пару секунд и… улыбается. Просто в моменте замирает и улыбается ей такой улыбкой, что у неё в груди разливается сладкая патока, обдавая согревающим теплом. И она улыбается в ответ. Знала бы Лия, как она выглядит мило сейчас в его глазах. Маленькая, утонувшая в этих мешках, поджимающая плечи, с измазанным не пойми в чем детским личиком и блеском в глазах и… так смущённо улыбающаяся. Прекрасное создание…       Лия в данное время совершенно забывает о своём деле, задании, внедрении, о наркодилере и старшем инспекторе. Лия сейчас просто девушка, которая, кажется, влюбилась в своего друга детства, который её даже не узнал.       Просто Замарашка, которая греется улыбкой того парня, который идёт к ней с корн-догами в обеих руках. Просто девушка, которая хочет прожить эти моменты и другие, какими бы они ни были, с этим парнем, который садится на лавочку, перекинув одну ногу, лицом к ней и с той же широкой улыбкой протягивает ей корн-дог с тихим «осторожно, он горячий». А в следующую секунду откладывает свой, завёрнутый в салфетку, позади себя на деревянную поверхность и выуживает из кармана небольшую упаковку влажных салфеток.       — Очень предусмотрительный мужичок — этот продавец, — смеётся он, — хороший предприниматель. Продаёт ещё и салфетки.       А Лия, как-то и правда, по-детски залипает на его длинные пальцы и впервые замечает на правой кисти татуировки. Просто молчит и разглядывает их. Неожиданная прохлада и влажность на щеке заставляет вздрогнуть и посмотреть на лицо прямо перед собой.       — Прости, Замарашка, — тихо, но весело проговаривает он, — ты, конечно, и так красавица, но думаю без этих разводов ты будешь ещё прекрасней. — Чонгук чуть хмурит брови, сосредоточенно и бережно вытирая её лицо. От всей серьёзности, с которой он подходит к этому действию, даже прикусил кончик языка.       А Лия, забыв о том, что можно и нужно дышать, уже даже не слышит его слова, завороженно растворяясь в моменте. Вдруг так захотелось прикоснуться к нему. Ощутить тепло и мягкость кожи. Провести пальчиком по бровям, опуститься к уголкам глаз, пробежаться по мелким морщинкам, спуститься по щеке, задержаться у уголка губ, провести по их контуру. Необъяснимое чувство и желание навсегда запомнить это ощущение прикосновения к его теплу и каждой детали прекрасного лица.       Из забытия Лию вырывает одно быстрое движение Чонгука — он указательным пальцем резко цепляет кончик её носа, тихо смеясь, а когда она проморгалась, выдает:       — Ты, наверное, спать уже хочешь, ребёнок!       Ребёнок? Ребёнок! Лия чуть нахмурилась на это его обращение и чуть не задохнулась от чувства какого-то разочарования, или отчаяния. Ребёнок, блять! Замарашка! И вдруг ее осенило мыслью, что Чонгук и правда воспринимает её, как ребёнка, маленькую девчушку. Вот откуда эта забота и нежность. Она обречённо выдыхает с усмешкой на губах и опускает голову, ловя глазами корн-дог в руке.       «А это, видимо, жалость к бездомному ребенку», — думает она.       А чего, собственно, она хотела? Она ведь для него, действительно, Замарашка-ребенок без дома, которая живёт не пойми где и ошивается всё время на улице. Неужели она в серьёз могла подумать, допустить мысль о том, что известный художник Чон Чонгук мог посмотреть на неё, как на девушку? Вот в таком вот обличии. Лия то и в своём настоящем образе не дотягивала до его уровня. О чем уж тут говорить?       Но открыться она не могла, не имела права. Поэтому:       — Я не люблю корн-доги, — кладёт она угощение в салфетке на скамью между ними, не поднимая головы, — спасибо, — тихое шелестит. Я пойду, Чонгук, — встаёт так же с опущенной головой, поправляя бейсболку. — Лучше не подходи ко мне больше и не заговаривай, — сует руки в передние карманы, делая шаг назад под непонимающим, хмурым взглядом парня. — И держись подальше от того дома. — Разворачивается и спешно уходит, не позволяя сорваться слезе с ресниц и смахивая её одним пальчиком.       Необходимо обрубить эти зарождающиеся чувства сейчас, чтобы этот бред не успел её искалечить.       А Чонгук так и остаётся сидеть на лавочке замерев и с приоткрытым ртом. Он провожает быстро удаляющуюся тёмную фигурку и совсем не понимает, что творится сейчас внутри.       И не будет понимать ещё несколько последующих дней, пока он будет безвылазно находиться дома и переносить на холст все образы со всех ракурсов одной странной Замарашки. Терять счёт времени, пока хаотичными быстрыми движениями кисти будет выводить её маленькую темную фигурку, пачкая белое полотно чёрным углем, зажимая его почерневшими пальцами. В одних домашних широких штанах будет сидеть на полу в своём цокольном этаже в одной из комнат, в которой эта фигурка в разных позах будет заполнять чуть ли не весь пол.       Он будет сидеть особенно долго над одной из них, где изображено её чистое открытое лицо. И это будет первая его работа с изображением Замарашки, где он использовал не уголь, а краски. Эти широко распахнутые глаза, обрамлённые густыми чёрными ресницами не дадут ему покоя ночами. Ему будет казаться, что эти глаза преследовали всю его жизнь. Чонгук начнёт терять себя в глазах, что чернее ночи. Чонгуку захочется Замарашку узнать. Узнать о ней и её жизни, … И, чтобы рядом была — захочет.       Чонгук сегодняшней ночью уснёт прямо на полу рядом с ее глазами на чистом лице, что будут изображены на холсте, на котором так и останутся его перепачканные в краске пальцы рядом с размашистой подписью в нижнем уголке «Замарашка». ***       Лия сегодня в отличном настроении в отличие от последних дней после вечера в парке. Она долго думала, копалась в воспоминаниях и самой себе. Она, честно говоря, скучала. Каждый раз, когда проходила мимо дома Чонгука, или краем глаза цепляла его, жевала свою бедную губу и думала лишь о том, что «Ну хоть краешком глаза бы…». Но нет. Чонгук не появлялся уже четвертые сутки. Она каждый вечер выискивала его в тесном переулке в надежде на то, что он ещё здесь, не уехал. Но отсутствие какого-либо подтверждения в обратном оставляло всё меньше и меньше шансов на то, что она его ещё хоть раз увидит.       Сегодня, проходя снова мимо дома со строгим геометрическим серым фасадом, Лия решила не мучать себя больше и отпустить ситуацию. Хотя бы на сегодня. Потому что сегодня от неё требовалась максимальная сосредоточенность на своём деле. Потому что сегодня — последний вечер перед возвращением главной цели — хозяина «замка». Потому что сегодня она должна раздобыть последнюю улику — забрать из кабинета камеру с записью встречи его бездарного нарика-сына с одним из поставщиков, состоявшуюся вчера. Камеру она оставила там без проблем, а сегодня необходимо её забрать. Желательно тоже — без проблем.       А вообще, Лия до сих пор не могла поверить в то, что у неё это всё получилось. Год назад, когда она внедрялась в этот дом с диким волнением и, даже, страхом, она только молилась об успехе. Да, конечно, дело затянулось, но на то, чтобы заработать доверие ушло немало времени и терпения. А это время, когда главный отсутствовал, она воспринимала, как подарок с небес, не иначе. Потому что его сын, оставшийся за главного на то время, когда отцу пришлось уехать по срочным делам и прихватить с собой практически всех своих людей, благополучно улетел во все тяжкие, почувствовав свободу. Он оставался более или менее вменяемым лишь в те редкие встречи, одной из которых и была вчерашняя. И, судя по тому, что ни вчера, ни сегодня не было изменений в поведении «замкочадцев», эта самая вменяемость не оказалась достаточной, чтобы что-то заподозрить, а уж тем более заметить камеру.       Таким образом, сегодня вечером помощник инспектора Лия Юн, сидя на своём коврике недалеко от «замка» негромко хмыкает, когда единственный фонарь гаснет не без помощи её напарника, и она остаётся в полной темноте.       Пора начинать.       Лия уже привычно взбирается на каменную стену, спрыгивает в темноту, и идеально по слепым зонам камер, пробирается в дом. С гулко стучащим сердцем она хватает с полки на самом видном месте неприметную ручку, в которую встроена та самая камера. Почти уже на выходе из дома, краем глаза замечает в стороне тень, мелькнувшую в полумраке. Лия не успевает даже повернуть голову, как слышит гневное «Кто здесь, черт подери?!», а следом и выстрел. Мимо. Она уже не заботясь о том, чтобы оставаться тихой и незамеченной, срывается с места, преодолевая оставшиеся два шага и выпрыгивает из окна в небольшой сад. Лия слышит позади быстрые шаги и крики предположительно двоих мужчин, когда взбирается на стену в той же слепой зоне. Спрыгивает на землю и пробежав несколько шагов, как и бычно — в сторону выезда с улицы и к напарнику, видит свет от фар заезжающей машины… наркодилера.       «Сука!»       Она резко разворачивается и со всех ног несется в обратную сторону, вверх по улице. Только сейчас слышит голос напарника в наушниках:"Лия, мать твою, что происходит?! Не молчи!».       — Дай мне несколько минут, — тихо отвечает она в темноту, не заботясь о том, различил ли микрофон её шёпот, но слышит облегчённый выдох Кëниля.       Она бежит из-за всех сил. Не позволит, ни за что не позволит им сейчас настигнуть и поймать. Слышит за спиной топот нескольких, значит просекли направление. Она нервно оглядывается вокруг и вдруг резко останавливается. На раздумья уходит лишь секунда и, бросив взгляд в сторону приближающихся голосов, понимает, что деваться некуда. «Он всё-равно уже уехал», — проносится оправдание своего поступка в голове, и через пару секунд она уже спрыгивает с ограждения участка Чонгука в его небольшой сад. Лия замирает, прижавшись к стене, что закрывает её от преследователей, и слушает тихий мат и топтание на месте.       — Куда он делся?       — Не знаю я, блять! Головы нам не сносить! Сука!       Когда она слышит удаляющиеся шаги, облегченно выдыхает, скатываясь по стене, и садится на корточки, прикрывая лицо руками.       — Кëниль, — выдыхает, касаясь губами холодный металл замка.       — Ушла?       — Да, я в безопасности…       Чонгук разлепляет глаза с трудом. Он уснул и замёрз на полу в своём цокольном этаже. Проснулся от ломающей боли в мышцах и от холода. Со стоном еле встаёт и смотрит вниз на портрет, возле которого забылся. Твёрдо решает завтра встретиться с Замарашкой и… А что дальше он пока не знает. Но встретиться с ней ему необходимо.       Чон, еле передвигая затекшими ногами, выходит из комнаты и поднимается на этаж. Работающая плазма на стене подсвечивает гостиную и часть кухни, отделанные в светлых тонах. Он шаркает босыми ногами на кухню и включает чайник, громко зевая и растирая ладонью одной руки предплечье и плечо второй. Конечно замёрзнет — уснул-то в одних штанах. Медленно поворачивается в сторону плазмы просто глянуть, забыл даже на каком канале он оставил в покое пульт утром. И так и замер со всё ещё разинутым ртом и ладонью на предплечье. Чонгук проморгался, быстрыми шагами подходя к экрану вплотную, отчего пришлось немного задрать голову. Наклоняет её чуть к плечу и прищуривается, не веря своим глазам. Там на одном из записей с камер секунду назад кто-то перелез через ограждение на его участок. И прямо сейчас стоит, воровато замерев. Это что? Это кто, блять? Что за нахрен творится?! Чонгук, не отрываясь от экрана, вслепую начинает шарить по поверхности на комоде, ища телефон. Сейчас он вызовет полицию и…       — Что, блять?! — Пораженно он обрывает поток мыслей, вглядываясь в фигурку, что сейчас повернулась спиной к стене и оседает медленно. А на другой записи несколько мужчин озираясь по сторонам, явно в поисках кого-то или чего-то, проходят мимо его ворот. Он снова смотрит на незванного гостя, который растирает лицо маленькими ладошками, а когда это лицо поднимается вверх к небу, Чонгук узнаёт, — Замарашка?       Чон срывается с места и выбегает из дома через выход на внутренний двор как есть — с голым торсом и босиком.       — Блять, — шипит он, когда понимает, что без обуви, но не возвращается. Бежит к девушке и встаёт прямо перед ней на мокрой траве.       А Лия, услышав приглушённые быстрые шаги, так и замирает с закрытыми глазами и оперевшись спиной и головой к стене. Она открывает медленно один глаз и смотрит. Чонгук переносит вес на одну ногу, чуть выставляет вторую и скрещивает руки на груди, прищурившись и наклонив голову немного к плечу. Лия бы обязательно что-то сказала и, может быть, объяснила бы каким-нибудь образом своё вторжение, но подсвечиваемые лунным светом его голые шея, плечи, руки — «О, Боже! Этот рукав!» и напряжённый пресс с блятскими кубиками напрочь выбивают все приличные слова и мысли из головы. Она открывает и второй глаз, дерганно и резко встаёт на ноги, возвращая своё внимание на его лицо и:       — Что ты здесь делаешь?! — Решает, что лучшим сейчас вариантом будет просто сразу начать оборону.       На что Чонгук округляет глаза и приоткрывает рот от услышанного. Это ж надо?!       — Пришёл спросить тебя о том, что ТЫ здесь делаешь?! — Выпаливает он разведя руки в стороны.       — Ну, — теряется на секунду Лия, хлопая глазами и понимает, что начала, скорее всего, неправильно, — это… Я здесь стою, вот.       Лия опускает голову и пытается разглядеть в траве что-то интересное. Может быть, какие жучки здесь обитают такие же… божественно красивые, как хозяин этого участка?       — А я здесь живу, вот! — Отвечает немного недовольно парень. — Я чуть полицию не вызвал, когда увидел, что кто-то ошивается в моём саду! Кто так вообще в гости ходит? Сказала бы, что хочешь прийти и зашла бы через ворота!       Конечно, Чонгук помнит о тех мужчинах, которых видел на записи на улице. И, скорее всего, они искали именно её. Но ведь Замарашка не скажет правду. Он знает! Видимо, уличная хулиганка чем-то насолила компании.       — Тебя не было столько дней! — Не успев обдумать слова, она выпаливает первое, что крутится в голове, вздернув подбородок возмущенно. — Я думала, что ты уже уехал! Кто ж тебя знает-то?! Я не могла знать, что ты в доме!       В конце своей обвинительной и эмоциональной речи, она вдруг округляет глаза от ужаса и прикрывает ладонью рот, понимая, что несёт чушь несусветную, которую, по всем законам жанра, поймут неправильно.       «Идиотка, блять!», — Слава Богу, эту мысль она не озвучивает.       — То есть, — снова щурится Чонгук, глядя на неё, и прячет руки в карманы домашних штанов, перенося вес на другую ногу. Ну вот! Закон жанра! — Ты думала, что в доме никого нет и поэтому решила вломиться?       — Да я не вломилась! — Взмахивает Лия руками и, наконец, услышав-таки голос напарника в наушниках, замолкает, пока парень перед ней в нетерпеливом ожидании вопросительно смотрит на неё.       — Тебя ждать? — Кричат ей прямо в ухо через аппарат. Лия не долго думая, отвечает напарнику, а заодно и продолжает речь Чонгуку:       — Неет, — эмоциональным тоном, таким же, каким и говорила. А когда слышит «ок» от напарника, сосредотачивается на всё ещё ожидающего её парня. — Я просто… Нууу… Да блин, спряталась я здесь! За мной гнались какие-то мудаки, а я просто укрылась от них на время, пока они уйдут!       Лия смотрит на Чонгука своими огромными затягивающими в глубину, по мнению последнего, глазами. И, поняв, что ответа не будет, снова опускает голову и тихо, почти обиженно бурчит:       — Прости. Я пойду, — разворачивается к нему спиной и начинает снова взбираться на стену, решив уйти тем же путём, каким и пришла.       А Чонгук, покачав головой и усмехнувшись, шагает вперёд и, одной рукой перехватив девушку, успевшую уже зацепиться за верхний край стены и подтягивающуюся на руках, поперёк живота, как ребёнка снимает со стены. Лия испуганно вскрикивает, хватаясь пальцами за крепкое предплечье, когда теряет опору, но через пару секунд её уже ставят на ноги и хватают за запястье. Чтобы не убежала, наверное.       — Я замёрз из-за тебя, — наигранно строго выговаривает Чон. — А твои мудаки могут быть ещё там, на улице. Так что, — тянет её в сторону дома, — идём домой. Чайник, наверное вскипел уже.       Эх! Чай это хорошо. Чай Лии тоже не помешает сейчас. Она незаметно снимает маленький круглый наушник и прячет в карман, где лежит заветная ручка, застегивает на нём замок и входит в дом за Чонгуком, который всё ещё держит её запястье, но уже ослабил хватку. Зайдя внутрь и подняв взгляд, Лия чуть приоткрывает рот, а потом коротко жмурится, увидев на более ярком свету от большой плазмы на стене его широкие плечи, мышцы, которые перекатываются под молочной кожей и узкую талию, при виде которой она думает, что ей могут позавидовать даже девочки. Она коротко облизывается, глядя на поясницу и неожиданно рванно для Чонгука вырывает наконец руку. Тут, как минимум, Бог красоты расхаживает полуголый, а она вон — Замарашка просто какая-то.       — Я могу идти сама, — тихо объясняет девушка свой поступок, а когда Чон оборачивается, она замечает небольшие мазки и нежирные пятна краски на его лице, груди и животе. Переводит взгляд на его кисти, а её губы растягиваются в усмешке, и Чонгук слышит впервые её тихий смешок. Невозможно не улыбнуться в ответ на это.       — Чегооо?! — Тянет он, глядя на неё, на что Лия поднимает на него игривый взгляд. Чонгук сегодня, скорее всего, умрёт от умиления.       — А ещё меня называешь Замарашкой, — уже громче и смелее смеётся девушка. — Посмотри на себя! Ты же весь в краске!       — Это, — указывает он измазанным пальцем на мазок на груди, приподнимая брови и принимая игру, — профессиональная мазня! А это, — тычет тем же указательным на её щеку с умным видом, — просто мазня. Уличная.       Лия продолжает смеяться, а Чонгук медленно, кажется, растворяется в этом заразительном смехе. Но его полное исчезновение в этой милоте грубо и громко прерывается звуком сирен с улицы. Лия замолкает тоже, прислушиваясь, но не удивляется, как Чон, а просто смотрит, как тот проходит глубже и смотрит на экран плазмы.       — Интересно, за кем они так торжественно приехали? — Тихо проговаривает он, замечая лишь мигающий свет на экранах.       — Наверное, ловят хулиганов, — отвечает довольно Лия, а мысленно выдыхает облегченно, понимая, что дело практически закрыто. Наконец она сможет избавиться от этих лохмотьев и образа грязной оборванки. — Ты же говорил, что замёрз и обещал чай! — Напоминает Лия, не имея никакого желания продолжать ни говорить, ни думать о том, что сейчас происходит на улице за углом.       Чонгук поворачивается к ней и, коротко кивнув, проходит на кухню.       — Ты не голодна? — Оглядывается он на Лию, которая смотрит куда угодно, только не на него, пряча руки за спиной. И до него доходит, что он до сих пор щеголяет перед ней полуголым. Становится как-то неожиданно неловко.       — Ээмм, — чуть взволнованно оглядывает себя, потом её. — Слушай, давай так, Замарашка, мы сейчас оба пойдём в душ, — Лия вскидывает резко на него голову, глаза её округляются. — То есть, блять! — Тихо выругивается Чон, — По отдельности! В разных комнатах! Не вместе! — Трясёт он руками перед собой, видя её шок, и улыбается. — Я — в свою комнату, а ты — в гостевую. Переоденемся в чистое, я дам тебе что-нибудь из своего. А пока мы будем пить чай, твоя одежда быстро постирается и высушится. Идёт? Лия немного тушуется, услышав предложение, и прикусывает губу, на что у Чонгука не хватает сил смотреть, и он отводит чуть взгляд. Она понимает, что нужно, конечно, отказаться, а по-хорошему — так вообще сейчас же убежать отсюда. Но… Но ведь только сегодня она думала, вспоминала о нём, а вернее — и не забывала. И последние дни всё выискивала его вокруг, жалея о том, что может больше никогда и не увидит его больше. С заданием она справилась, дело сделано. Так, может быть, она заслуживает один, только один короткий вечер с Чонгуком? Ну, в конце концов, что может случиться за пару часов, верно? А потом она обязательно снова вернётся к своей обыденной жизни. К жизни без друга детства, без мальчика, который ей так нравился, но с которым дружила. Без парня, в которого влюбилась так быстро, и позволила своему глупому сердцу такую слабость.       Один вечер. Всего несколько часов. В собственном образе.       — Только с одним условием, — выдаёт она, а Чонгуку кажется, что с этими словами она вдруг стала… другой? Как будто распрямилась, немного стала выше, плечи расправились, лицо открылось, будто скидывая какую-то маску, даже в глазах будто исчезла какая-то детская стеснительность. Он смотрит на нее и снова кажется, что эти глаза он знает всю свою жизнь. Этот взгляд кажется… Родным? Близким?       — Какое условие? — Спрашивает, чуть сдвинув брови к переносице.       — Что ты не предстанешь снова передо мной полуголым, — тянет Замарашка уголок губ. И снова Чон думает о том, что ребёнок, коим он считал её, не может так смотреть и так улыбаться. Прав и возможностей таких у ребёнка быть не может.       — Принимаю, — короткое и задумчивое в ответ с такой же улыбкой — после.       Лия выбирает между предложенными Чонгуком шортами и пижамными штанами — последнее и футболку. Забирает из его рук полотенце и скрывается в гостевой. Она быстро печатает сообщение старшему инспектору, что последнюю улику принесёт завтра ранним утром, а сегодня ей необходим этот вечер. Старший не возражает. Он понимает, что Лия безумно устала от этого дела и ей необходим отдых. Затем она сообщает маме, чтобы та не ждала, поскольку дела затянутся ещё на пару часов, выключает телефон и поднимает голову, глядя на своё отражение в подсвечиваемом по периметру зеркале.       — Замарашка, — тихо произносит Лия уже, кажется, полюбившееся от Чонгука и улыбается своему отражению. Наверное, она не прочь оставить это имя и на сегодня.       Девушка скидывает ненавистную ей одежду и бросает её в машинку, что стоит позади неё, решив не тратить время на это потом. Ей лучше не задерживаться сильно здесь. Она может не выдержать.       А Чонгук, стоя под упругими струйками тёплой воды, оперевшись обеими руками об мокрый светлый кафель на стене, улыбается. Сам не знает чему именно, но ему сейчас отчего-то внутри хорошо. Он проводит ладонью по лицу, пальцами зачесывает отросшие волосы назад и выключает воду.       Когда Лия выходит из комнаты и направляется в сторону кухни, она ловит себя на мысли, что дом кажется изнутри ещё больше, чем снаружи. Многочисленные комнаты на первом этаже, огромная гостиная, смежная со светлой кухней, лестница из цельного дерева на верхний этаж.       Но всё это ей кажется каким-то безжизненным без того парня, который стоит спиной к ней на кухне и возится у столешницы. На белой футболке в районе чуть выше лопаток и до верхнего края виднеется влажное пятно от всё ещё мокрых волос. Она обтягивает широкие плечи, а ниже — свободная. Лия подходит бесшумно босыми ногами. Она тоже решила не тратить время на сушку волос феном. Только полотенцем просушила. Поэтому длинные чёрные волосы сейчас так же увлажняют заднюю часть такой же белой, как и у Чона, и немного холодит кожу, что сейчас ей скорее помогает, чем мешает. Его одежда висит на ней так же, как и те лохмотья, в которых она пришла сюда, но сейчас это ей безумно нравится. Ведь сейчас она пахнет Чонгуком.       Лия стоит уже некоторое время, неотрывно глядя на то, как ходят лопатки парня и мышцы плеч под тканью.       — Более молчаливого создания я ещё не встречал, — тихо начинает Чонгук не оборачиваясь. — Хотя, всегда думал, что молчаливее меня не сыскать.       — Ты совсем не молчалив, — так же отвечает Лия и наблюдает, как тот откладывает нож на поверхность рабочей зоны и разворачивается к ней лицом, оперевшись поясницей на край. Они оба замолкают в эту секунду. Помещение уже не в полумраке. Света достаточно, чтобы разглядеть друг друга до мелочей. Они оба жадно впитывают образ другого, не желая разбавлять этот момент ни голосами, ни мыслями о том, что это может показаться неприличным. Чонгук скользит по чертам лица, которые впервые видит без масок, не прикрытые никакими тканями или пылью. Он не пытается выбраться из этого плена. С нескрываемым наслаждением смотрит в глаза, гладит взглядом влажные волосы, маленький носик и пухлые губки. Умиляется румянным щекам и аккуратному подбородку. Скользит по тонкой шее и наполовину открытому плечу. Светлая кожа будто переливается на свету. Нет. Она не ребенок, она — прекрасное создание, которую он нарёк Замарашкой.       Лия же бегает по всему его образу глазами, пытаясь запомнить каждую мелочь. Особенно жадно она ловит россыпь родинок, расположение которых на лице она помнит точно до милиметра. Проходит по каждой из них, в мыслях нежно лаская и целуя. А когда доходит до той, что находится прямо под нижней губой, невольно выдыхает и облизывает свои коротким движением кончика языка.       Чонгук, который прямо сейчас наслаждается этим зрелищем, вдруг мелко вздрагивает от пробежавшего заряда по позвоночнику и сглатывает вязкую слюну. Он прикрывает веки на пару секунд — необходимо собраться и держать свои хотелки при себе. Он ведь даже имени её не знает.       — Садись, — кивает он в сторону высокого стула за светлым мраморным столом не отрывая взгляда с её глаз. — На ужин сендвичи.       — Весьма хорошая альтернатива корн-догу, — улыбается Лия и садится на предложенный стул.       Чонгук садится напротив неё после того, как ставит на стол между ними тарелку с двумя на скорую руку приготовленными тёплыми сендвичами и две одинаковые чашки с чаем.       — Спасибо, — тихо говорит Лия, обхватив тонкими пальцами свою.       Чонгук снова смотрит на эти пальчики и снова в голове проносится тот факт, что аккуратный маникюр никак не вяжется с её привычным образом, но снова лишь на пару секунд. Он смотрит на влажные губы, которые прямо сейчас обхватывают края чашки чуть вытянувшись, и переводит взгляд выше — к чёрным глазам.       — Как тебя зовут? — Тихо спрашивает он, чуть наклонив голову. Лия не замирает, не смотрит загнанно, не вздрагивает. Она смотрит так же прямо и спокойно. Но это спокойствие только снаружи. А внутри её разрывает на части от желания сказать это имя, рассказать кто она на самом деле, раскрыть все карты и наорать на него из-за того, что не вспомнил. Но вот страх, что сразу пропадёт тот блеск и интерес в его глазах оказывается сильнее. Потому что так, как Чонгук смотрит на Замарашку… А вдруг он посмотрит на Лию, подругу из детства, по другому? Этот взгляд ей нравится больше. Да, она может показаться эгоистичной сейчас. Но кто бы не хотел видеть на себе полный интереса блеск в глазах того, в кого влюблён? Она останется интересной Чонгуку Замарашкой, и забудет на сегодня о Лии, которую тот и не вспомнил.       — Замарашка, — отвечает она, не сводя глаз и тянет уголки губ чуть вверх.       Чонгук опускает голову и усмехается её ответу. Неужели это такой секрет? Но… Раз она так хочет скрыть своё имя, значит он не будет настаивать. Пока.       — Ладно, Замарашка. Я понял, — соглашается он на это правило и скрещивает руки на груди, откидываясь на спинку стула. — Ешь, пока не остыло.       Лия тянет руку вперёд, рукав футболки задирается выше и открывает край водостойкой повязки на плече. Взгляд Чона ловит её мгновенно и он подаётся вперёд, хмуря брови.              — Что это? — Тихо спрашивает, не отрываясь от белого края пластыря.       Лия мысленно чертыхается на то, что забыла об этой мелочи, но быстро собирается.       — Я зацепилась за торчащий гвоздь на стене, когда бродила по заброшенному зданию. Просто царапина. — Пожимает плечами для достоверности, не оставляя сомнений в глазах напротив.       Вечер проходит спокойно. Они допивают чай за скудной беседой и долгими взглядами друг на друга. Но Чонгуку спокойно. Он не против. Лия после ужина уходит в комнату переложить постиранные вещи в сушилку, скользит взглядом на маленький кнопочный телефон, наушник, снятую собачку-микрофон с толстовки и на ручку, что лежат на прикроватной тумбе. А когда выходит обратно, видит, как Чонгук убирает со стола посуду.       — С тебя был ужин, Чонгук, — говорит она, подходя ближе. — А с меня мойка посуды.       Чонгук смотрит на неё с улыбкой и качает головой.       — Ты лучше выбери фильм какой-нибудь пока. Я быстро. — Он указывает подбородком в сторону плазмы. — Пульт на комоде.       — Не хочу смотреть фильм, — смешно щурит нос девушка, на что получает удивлённый взгляд.       — А чего ты хочешь? — Оборачивается он на девушку, когда та садится на прежнее место.       — Расскажи мне о себе что-нибудь, — просит она, ставя локти на стол и упираясь виском в сомкнутые пальцы. — Мне интересно. Если ты не против, конечно.       Ей правда интересно всё, что касается Чона. Девушка хочет взять с этого вечера всё, что можно. Ведь мало вероятно, что он может повторится. Она бы хотела услышать о том, как сложилась жизнь того мальчишки.       Лия мягко улыбается, слыша тихий смешок со стороны, а потом наблюдая, как Чонгук вытирает руки полотенцем и обходит неспешно стол, направляясь в её сторону. Она немного напрягается и опускает руки на стол, когда тот приближается и становится настолько близко к ней, что она может рассмотреть вязку тонких нитей его футболки. Она не решается поднять голову, боится увидеть настолько близко его губы и ту родинку, что является для неё искушением. Чонгук стоит так несколько секунд, а после — отодвигает стул из-под стола за своей спиной и садится к ней лицом, оперевшись локтем на поверхности стола.       — Что именно тебя интересует? — Смотрит внимательно, боясь упустить малейшую реакцию на её лице.       — Нуу, — тянет чуть смущённо Замарашка, — что нравится смотреть, слушать? Чем ещё занимаешься, кроме живописи? Есть ли друзья, подруги? Мне всё интересно. Расскажи.       Лия смотрит в упор прямо и смело, не отводит глаз, позволяет ему видеть и читать. Только бы смог.       Чонгук растягивает губы в улыбке и переводит взгляд на влажные волосы, которые на кончиках уже успели немного подсушиться и сейчас легко вьются. Провести бы пальцами по ним, перебирая пряди и… наматывая их. При мысли, с каким бы удовольствием он наматывал эти пряди на свои пальцы, он гулко сглатывает и на секунду прикрывает глаза. Ему кажется, что вдруг становится душно, хотя дверь во внутренний двор закрыта не вплотную, пуская свежий прохладный воздух в помещение. Ругает себя, но картинка в голове прокручивается дальше, вырываясь из-под контроля, и показывает Чону, как её хрупкое тело могло бы изгибаться под его жадными руками. Он резко открывает глаза, когда слышит тихое:       — Чонгук?       — Кхм… Прости… Друзья? — Переспрашивает он, возвращая взгляд на лицо девушки. — Их совсем немного и не знаю, если честно, насколько мы друзья. — Отвечает чуть собраннее, запрещая себе слабость погрузиться в те мысли, которые отдаются тяжестью в паху. — Подруги, — задумывается Чонгук, а взгляд чуть становится отсутствующим. — У меня была когда-то подруга, — он тепло улыбается, а Лия чувствует, как это тепло разливается в её груди. — Это было так давно, Замарашка, — понижает голос, опуская голову. — В детстве, ещё в школьные времена. Она была на два года младше меня и мы не учились в одной школе, но она была и есть, наверное, до сих пор единственным человеком, с которым я мог говорить бесконечно долго и обо всём на свете. Но… — Чонгук поднимает глаза и снова смотрит на неё, будто возвращаясь, — время шло, я уехал учиться, потом работа… В общем, мы просто потерялись. Знаешь, — он вдруг опускает уголки губ и сводит брови к переносице, будто чего-то не понимает, — недавно, в тот вечер, когда ты накричала на меня, — усмехается, чуть качая головой, — её мама была у родителей в гостях. Я тоже там был. Когда мама сказала, что госпожа Юн придёт в гости, я тоже решил сходить. Думал, что и Лия будет, но… — Чонгук не видит, как прикрывает глаза эта самая Лия, услышав своё имя из его уст, потому что склоняет снова голову, — она не пришла. А её мама сказала, что ей было жаль пропустить эту встречу, но она сильно занята на работе. Мне даже стало немного обидно, Замарашка. Ведь столько лет не виделись. А когда-то ближе друг друга у нас не было на всём белом свете.       Видно, что Чонгук расстроен, может даже, обижен. Он не понимает. Ну неужели нельзя было выкрасть из повседневной жизни часик и увидеться? Неужели не было интересно? Ведь он часто вспоминал о ней. И, скорее всего, место самого близкого друга до сих пор в его душе было занято именно ей. На его лице скользит грустное разочарование.       А Замарашка прямо сейчас хочет закричать, что они встретились тем вечером! Что она бы ни за что не пропустила ту встречу, не будь она уверена, что тем же вечером увидит его! Что она всё та же! Что вот она — прямо перед ним в его футболке и пижамных штанах, сидит и ждёт, очень хочет обнять, прижаться крепче и рассказать всё-всё! Хочет прокричать всё это и уткнуться в его плечо лбом… Хочет… Так сильно хочет… Но вдруг ей становится…страшно? Стыдно? Она не знает, но лишь поджимает губы и неуверенно, чуть дрогнувшими своими подхватывает его пальцы свисающей со стола безвольно кисти. Мягко касается подушечками, не зная правильно ли делает. А Чонгук, чуть затаив дыхание, боясь спугнуть, смотрит несколько секунд на это, а потом поднимает голову к её лицу.       — Я могу быть твоей подругой, — тихо говорит она с грустной улыбкой, — если ты не против.       Чон усмехается по-доброму и в ответ цепляет её пальцы своими, удерживая легонько.       — Ты — Замарашка, — отвечает. А «моя» произносит лишь в мыслях. — Невозможно в этой жизни кого-то заменить кем-то. У каждого своя роль и своё место, Замарашка.       Не особо задумываясь, он тянет вторую руку к её волосам и гладит, еле касаясь пальцами. А Лия замирает на месте, боясь пошевелиться, нарушить, разрушить этот момент своим дыханием. И отчего-то это его «ты — Замарашка» сейчас ей так нравится. Отчего-то это имя, сейчас произнесённое так мило и ласково, заставляет улыбнуться.       — Я скучал по тебе эти дни, — проговаривает тихо Чон, касаясь тыльной стороной двух пальцев контура её скул. — Ты так быстро убежала в тот вечер. Я хотел попросить прощения, если вдруг ненароком обидел тебя. — Лия смотрит на ласкающий взгляд и тонет в этой нежности и ощущениях. Её сердце готово разорвать грудную клетку, а пульс, кажется, слышен по всей округе. Её разрывает на части прямо сейчас изнутри от всех чувств, что она испытывает, глядя на то, каким теплом и молчаливым отчаянием делится Чонгук. — У меня столько вопросов, Замарашка, — продолжает тот, оглаживая взглядом мягкие линии её губ. — Но я знаю, что не получу сейчас ответа ни на один из них. Но… — Чонгук немного придвигается к ней ближе будто привлекаемый какой-то ненавязчивой силой, а Лии кажется, что ещё секунда и она просто перестанет дышать. — Прости, — продолжает Чонгук охрипшим голосом, — но я не могу больше.       Чонгук отпускает, перестаёт сопротивляться тому сумасшествию, что терзало его все последние дни. Он выпускает на волю сдерживаемое до сих пор отчаяние и непонятную тоску по этой знакомой незнакомке.       Лия шумно вдыхает последний глоток воздуха перед тем, как окончательно потерять себя, за мгновение до того, как горячие сухие губы накрывают её влажные. Она, кажется, погибает в этот самый момент. Чонгук не напирает, не требует. Он лишь мажет медленно губами по границам её дрожащих, чуть приоткрытых. Он не касается её руками, лишь один указательный палец замер на её подбородке. Чонгук даёт возможность отстраниться, отказаться, использовать шанс, чтобы не шагнуть глубже, но Замарашка лишь прикрывает глаза и осторожно, еле касаясь, кончиком языка касается его нижней губы, когда та снова проходится по её верхней. Чонгук замирает на секунду, распахивая глаза, и, когда видит затуманенный наслаждением взгляд, впивается уже совсем не невинным поцелуем. Он со свистом втягивает через зубы воздух, выдыхаемый ей и скользит меж её губ языком, уже требуя пустить глубже. Лия запрокидывает чуть голову, позволяя вставшему над ней Чону всё, что только тот пожелает. Он жадно вылизывает её рот, схватив ладонями её лицо и наклоняя для ещё большего проникновения. Она отчаянно, сдавленно и коротко стонет ему в губы, когда его язык пробегается по небу, и цепляется тонкими пальчиками за его футболку на боках. Чонгук тянет её вверх, заставляя встать и прижимает поясницей к краю стола. Он прижимает её к себе, вжимает её хрупкое маленькое тело в себя, обхватив руками талию и шею. Нет сил оторваться. Не хватает разума прекратить это, пока не станет поздно. Нет желания оставлять эти податливые, мягкие губы. Чонгук чувствует себя скитальцем, который нашёл свое место. Воздуха в лёгких не остаётся, голова кружится, глаза слезятся — Лия теряет себя и нет желания находить вновь. Она растворяется в этом поцелуе, расщепляясь на мелкие атомы в желании стать всем, чем только сможет и всем, что необходимо этому парню. Лишь сегодня. Лишь на одну ночь. Но стать всем. Другом, подругой, любовницей, любимой — да совсем не важно кем именно! Главное, чтобы он не переставал сжимать её в своих жадных руках! Чтобы губы не отстранялись ни на секунду от неё.       Неизвестно, сколько это продолжается, но она с трудом разлепляет веки, всё ещё цепляясь за его плечо и шею пальцами, когда губы чувствуют пустоту, а тело покрывается неприятными мурашками от холода, потому что перестало чувствовать его язык. Чонгук смотрит таким же поплывшим взглядом, а в глубине его глаз горит искра, готовая и ждущая лишь одобрения, чтобы взорваться полыхающим пожаром, из которого они уже не смогут выбраться. Он смотрит вечность перед тем, как сглотнуть под её обжигающим взглядом густую слюну и дать ей последний шанс не сгореть.       — Если ты меня сейчас не остановишь, — хрипит он полушепотом, заглядывая в бездонную черноту её глаз, — потом я не остановлюсь.       Его Замарашка отвечает стойко и смело на взгляд, обещающий сжечь до тла, улыбается той свободе, что чувствуется внутри и:       — Если ты сейчас не остановишься, — отвечает тихим шершавым, срывающимся на сухой шелест голосом, — я не позволю тебе остановиться потом.       И вот он — пожар родившийся от искры в той самой тёмной глубине глаз одного художника.       Чонгук низко и гортанно издав непонятный звук сквозь сжатые губы, чуть опускается и хватает её бёдра, отрывая от пола босые ноги. Лия ловко и грациозно обхватывает его талию ногами, скрещивая их на его пояснице. Возвышаясь над ним, наклоняется к его влажным, чуть опухшим губам, прикрывая их лица спадающими чёрными волосами ширмой от всего мира, от мира за их границами, от «вчера» и «завтра». Она целует жадно, отчаянно, обхватив его лицо ладонями и тихо постанывая от ощущения горячих сильных ладоней на своих ягодицах. Чонгук же лишь краем глаза смотрит, куда шагает, чтобы случайно не задеть этим хрупким тельцем в его руках никакие углы и предметы, жалея те мгновения, в которые обязан сосредоточить своё внимание не на её губах. Медленно, бережно и осторожно он шагает по ступеням вверх на второй этаж, где находится его спальня, не желая наслаждаться этой близостью где-либо ещё.       Лия отказывается отпускать от себя Чона, когда её укладывают на постель, и прижимает к себе ещё крепче, хватаясь за его волосы на затылке и за плечи, как за единственное необходимое сейчас, чтобы чувствовать себя живой. Ногами ещё ближе тянет к себе, а Чонгук тихо усмехается её напору, удивляясь крепкой хватке и силе, с которой она удерживает его тело. Он не сопротивляется. Чонгук совсем не против быть теснее и ближе. Он накрывает её тело своим, опираясь на локти по обеим сторонам от её головы. Пальцы заводит в её волосы, наслаждается их мягкостью в купе со свежим цветочным запахом её кожи. Влажными губами мажет по скулам к мочке её уха и обхватывает её, мягко прикусывая зубами. Лия мелко содрогается и чуть поворачивает голову, предоставляя ему возможность ласкать себя. Её прохладные ладошки скользят под край его футбоки к крепким мышцам на груди, пробегаются по бокам и легко царапают напряжённый пресс, когда Чонгук проводит широким мазком по шее и чуть смыкает зубы на влажной коже. Он слышит сорвавшийся, но тихий стон своей Замарашки, а её пальцы оставляют на его коже рой мурашек, которые разбегаются по всему телу, пуская щекочущие импульсы прямо к напряженному уже члену. Лия извивается в нетерпении, выгибается и трётся бедром о его пах, чувствуя насколько сильно её хотят. Она хочет не меньше.       — Чон-гуук, — выдыхает она, когда его широкая ладонь скользит от её плоского живота по рёбрам до груди, натягивая ткань футболки. Он цепляет между пальцами твёрдый неровный бугорок, чуть зажимает и получает в ответ протяжный стон и впившиеся в его спину коготки. Шипит от удовольствия и поверхностной мягкой боли, когда те коготки смещаются в сторону, оставляя бордовые полосы, в то время, как он накрывает губами второй сосок, задрав полностью футболку на ней. Лия заводит пальцы в его волосы, мягко сжимая их у корней и выгибает спину от наслаждения. Её тяжёлое дыхание всё чаще срывается на стон, вызывая удовлетворительное мычание у Чона. Она прикрывает глаза и её алые губы растягиваются в томной улыбке от того, что она чувствует и ощущает. Её сначала пробуют, а потом и вкушают. Испивают и высасывают до последней капли. В ней сейчас нуждаются. И это чувство она сохранит навсегда. Эти ощущения она запечатает глубоко, скроет ото всех, как нечестно выигранное, как тихо украденное сокровище, которым она не поделится никогда и ни с кем.       Сегодня она забудет обо всём на свете, о самом мире. Нет ни дела, ни работы, ни дома, вообще ничего нет. Сегодня она никто. Сегодня она не Лия, не помощник инспектора, не дочь госпожи Юн. Не гражданка, не сотрудник, не дочь. Сегодня она Замарашка Чонгука. И это единственное, кем она хочет быть.       Чонгук одним движением стягивает с неё свою же футболку и бросает в сторону. На секунду задерживается, сидя между её бёдрами и смотрит на такое хрупкое свиду, но подтянутое маленькое тело. Лунный свет, проникающий сквозь неплотные занавески освещает и серебрит её молочную кожу, а два тёмных соска на аккуратных полушариях груди — как одно из самого вкусного, что может быть на свете. Он нетерпеливо цепляет пальцами резинку пижамных штанов и, чуть подавшись назад, стягивает и их. Щеки Лии ещё больше краснеют под этим взглядом, но она свой не отводит и не закрывается. Чонгук скользит жадно глазами от её согнутых и разведённых в стороны от него колен по бёдрам, влажным набухшим лепесткам между ними, по плоскому животу, по высоко и часто поднимающейся груди, шее, закушенной зубами нижней губе и смотрит в глаза, в которых готов утонуть и умолять не спасать его. Господи! Ни одному художнику на свете не удастся передать эту красоту.       — Ты совершенна, Замарашка, — шепчет он и Лия видит в его глазах и на лице такое наслаждение, что даже не думает о том, как нелепо звучат эти два слова в одном предложении. — Боже, ты так красива, — он припадает к её губам и лижет их языком поочерёдно, щекоча уголки. — Неземная, — шепчет на ушко, обдавая горячим языком, и спускается по шее под тихими стонами. — С ума меня сводишь, — шепчет в пупок, вжимаясь в её живот и шумно вдыхая её запах, ладонями блуждая по всему телу, а Лия уже крепче сжимает его волосы, боясь того, что не выдержит, не выживет, задохнётся от этой ласки и надрывного шёпота.       Она крупно вздрагивает и протяжно стонет, срываясь на голос, когда Чонгук накрывает губами её совсем уже мокрые от смазки лепестки и проводит языком широким мазком от промежности к клитору. Он слизывает её сок со стоном удовольствия, фиксируя её беспокойные бёдра.       — Мм, такая вкусная, — выстанывает он, не отрываясь от неё, а через секунду скользит языком внутрь, надавливая чуть большим пальцем на клитор. Лию прогибает, прошибает током, она вскидывает голову и смотрит вниз, где в полумраке между её ногами взъерошенный Чонгук дарит такие ласки, которых у неё ещё не было. Его глаза, которые сейчас прожигают её в ответ, обещают именно то, чего она боялась — сегодня она не выживет.              После этой ночи Лия не будет прежней. После Чонгука не станет Лии.       Чон меняет пальцы и язык местами, не разрывая зрительного контакта. Когда он вводит два пальца, Лия слабо сжимается, шумно вдыхая воздух через припухшие губы, но взгляд не отводит. Когда Чонгук давит на скользкие стенки и находит чувствительную точку, её начинает потряхивать, и она обессиленно падает на подушки. Он подползает к ней, нависая сверху и не переставая мучительные ласки. Его влажные спадающие волосы щекочут её лоб и щеки, но это сейчас совсем не беспокоит Лию.       — Посмотри на меня, — шепчет Чонгук. — Посмотри, пожалуйста.       Лия распахивает глаза, сжимая пальчиками простынь под собой, жадно вдыхает приоткрытыми губами горячий воздух. Фокусирует взгляд в его пламенем разгорающиеся глаза.       — Кто ты? — Надрывный шёпот Чонгука и резкий толчок внутри его пальцами. Лию выгибает, и она надрывно стонет прямо ему в губы, а в глазах щиплет от подступающей влаги.       — Кто?! — Чонгук, кажется, рычит уже. В его глазах смешалось столько всего, что Лия теряется в лабиринте этих эмоций и чувств.       — Зам-марашка, — тихо шепчет она, упрямо заглядывая в глаза и содрогаясь от очередного грубого толчка.       Чонгук водит её по острому краю между болью и наслаждением. Лия послушно идёт за ним, ступая босыми ногами по острию грани.       Он с гортанным урчанием, совсем не удовлетворённым, руками шире разводит её бёдра, устраиваясь удобнее. Не отрывая взгляда приставляет болезненно напряжённый член к мокрой сокращающейся дырочке и одним плавным движением входит, мучая не только её, но и себя. Лия прогибается, обхватывает его бёдра своими ногами и пытается двинуться самой навстречу, но Чон крепкой хваткой длинных пальцев фиксирует её таз, не позволяя сдвинуться и на сантиметр. Девушка хнычет, стонет громко и сорванно, отчего и Чонгуку крышу сносит, но он из последних сил держит себя в узде. Он хочет её имя.       Медленные тягучие движения заставляют плавиться. Лия мечется по постели, уже не сдерживая крики. Она царапает ноготками бёдра Чонгука, требуя большего. Он лишь стискивает зубы, наблюдает за своим наваждением, сходя с ума. У самого в жилах кипятится кровь. Он выходит резко со стоном, переворачивает Лию на живот, подталкивая под коленками. Заставляет выпятить попку. Лия хватается одной рукой за изголовье кровати, а второй сжимает подушку. Её волосы чёрным шёлком покрывают спину, когда она прогибает её, а Чонгук, кажется, теряет связь с этим миром от этого вида. Одним грубым быстрым толчком он врезается в её горячее нутро до основания, растягивая гладкие тугие стенки. До шлепка своих бёдер об её, и она вскрикивает громко, запрокинув голову назад. «Дикая кошка», — думает Чонгук, глядя на её изгибы и на, кажется, безграничную, невероятную пластику. Медленно скользит назад, сам стонет от ощущений, сжимая пальцами молочную кожу на её полушариях так, что те подминаются, образуя крутые волны между его пальцами. Хриплые, сухие стоны Лии разрывают его на части, а мольбы о большем заставляют рычать. Чонгук сейчас похож на дикого зверя с влажными взлохмоченными волосами, свисающими сосульками вокруг лица. Он, собственно, и чувствует себя зверем, которому никак не удаётся сломить свою жертву.       С очередным резким толчком, он наклоняется к её плечам и кладёт ладонь на её шею, чуть сжимая пальцы и чувствуя под ними, как она сглатывает.       — Кто, — хрипит утробно ей на ушко, а у Лии глаза закатываются от всего происходящего. — Кто ты?! — Почти воет, цепляя зубами ушную раковину и тянет на себя, заставляя отцепиться от изголовья и встать на колени. — Кто?! — Вдалбливается выставляя своё болезненное отчаяние на обозрение, а Лии хочется выть от этого. Хочет прокричать, но до сих пор боится, что всё происходящее исчезнет в тот же миг, как Чон услышит её имя. — Ктооо?!       Стоны и крики Чонгука сливаются с такими же громкими — Лии, образуя мучительную музыку для обоих. Лия роняет первую слезу с ресниц, прикрывая глаза. Невозможно больно и невыносимо сладко.       — Твоя! — Вдруг кричит она неожиданно для обоих. — Кем бы ни была, как бы ни звали, я — твоя! — Чонгук, кажется, забывает дышать и замирает, всё ещё находясь внутри. Он опускает ладонь, сжимавшую её шею, на её влажные от испарины плечи, прижимая к себе. — Без тебя я никто и звать меня никак, Чонгук, — шепчет она, повернув голову вбок и заглядывая в его глаза. Выворачивает себя на изнанку, собственноручно раскрывает свою душу и протягивает её ему. Отдается. — Всё это не имеет никакого смысла. В этом мире я лишь ТВОЯ. Вот кто я.       Чонгук сводит брови к переносице, осмысливая услышанное. Он хотел узнать лишь имя, а ему отдали в руки смысл жизни. И кто он такой, черт его дери, чтобы отказаться от такого неизведанного и желанного счастья? Он обводит взглядом её лицо, будто знакомится заново. Вот так, соединённый с её телом, находясь сейчас в ней, он знакомится с той, которая сдалась ему, дала право и на имя, и на фамилию и на саму суть. Его взгляд цепляется за мокрые дорожки, тянущиеся от ресниц. Глядит в бездонность, что темнее самой непроглядной ночи и, не прикрывая глаз, тянется ближе. Губами сцеловывает влагу от подбородка, двигаясь плавно вверх. Упирается своим в её взмокший лоб.       — Моя? — Тихо шепчет, еле касаясь её сухих губ своими.       — Твоя, — вторит такой же шёпот, а его затылок обвивается тонкими подрагивающими пальчиками заведённой за ними обоими руки.       — Моя, — уже не спрашивает Чон и плавными движениями снова скользит чуть назад, а потом вперёд.       Лия тихо постанывает, прикрывая глаза и накрывая его тыльную сторону ладони на плече — своей свободной. Чонгук не моргает. Боится пропустить хоть одну эмоцию на её лице. Он жаден до последнего мгновения этого волшебного момента, когда её губы чуть растягиваются в блаженной, облегчённой улыбке.       — Прошу тебя, Чонгук, — тихо скулит она, начиная мелко подрагивать в его руках. — Пожалуйста, ещё!       Размашистые движения и протяжные стоны обоих верно приближают их к долгожданной разрядке. Они — мокрые, изнеможденные, но улыбающиеся подводят друг друга к пику и одновременно вспыхивают, прорезая яркой вспышкой один мир на двоих. Такого жгучего и распыляющего на мелкие атомы оргазма не было у обоих. Такого сильного контраста между тем, что каждый из них чувствовал сейчас, не предполагает ни первый, ни второй.       «Это начало чего-то волшебного» против «Это конец всего прекрасного».       Но сейчас они оба сходятся в одном — все слова и мысли будут завтра утром. Сейчас они нуждаются оба лишь в том, чтобы крепко прижаться друг к другу, переплести конечности, соединиться в одно целое, делиться безмолвно своим счастьем — безоговорочным и отчаянным.       — Моя, — шепчет Чонгук, утыкаясь в затылок Лии, вдыхая её запах с влажных волос и взмокшей кожи. Обхватывая её тело всеми конечностями, будто боится, что снова ускользнет.       — Твоя, — отвечает тихо Лия, прижимаясь крепче спиной к груди любимого, крадя у жизни эти короткие моменты в единственной ночи, в которой она обманула судьбу. И незаметно вытирает слезу об ткань подушки.       Чонгук, не подозревая о том, что его может ожидать, расслабляется и проваливается, впервые за долгое время, крепкий и спокойный сон. Он бы ни за что этого не допустил, если бы знал, что проснувшись он почувствует такой холод, который проберет до самого сердца. Он бы ни за что не ослабил хватку рук и ног, если бы знал, что ЕГО Замарашка ускользнет, так ловко вывернувшись. Так жестоко исчезая будто и не было её в его руках.       О том, что она все-таки была здесь, напоминает только аккуратно сложенная одежда, что была на ней так недолго, лишая возможности подольше сохранить запах её тела.       Лия под покровом предутренней темноты, сквозь рвущую внутренности боль и застилающие глаза слезы, исчезнет из его дома таким же путём, каким и появилась, забирая с собой покой одного художника и оставляя навсегда с ним своё сердце.       Может быть, если бы Лия знала, что Чонгук в попытках избавиться от своей боли и отчаяния, превратит эту постель и эту комнату в помещение, совсем непригодное для чего-либо вообще, она бы так не поступила. Если бы она могла представить, что он, забыв о том, что мужчина, будет выть нечеловеческим голосом, рвать и метать, круша всё вокруг, то сжалилась бы. Но она не знала. Не могла представить.       Лия только спрятала глубоко внутри то сокровище, что смогла украсть этой ночью и скрылась, не оставляя шанса ни себе, ни любимому. ***       Чонгук почему-то уверен, что Замарашка более не появится на этом районе. И лишь убеждается в этом, бродя последующую неделю по всем улицам и закоулкам. Почти до утра каждую ночь он сидит на том самом коврике, где и нашёл её когда-то, упрямо не выпуская из рук последние крупицы надежды. «Замок» перед ним теперь уже совсем безлюдный, как будто подтверждает все сумасбродные мысли парня о том, что всё случившееся — лишь игра больного воображения художника. После, каждое утро он проводит в одной из комнат своего цокольного этажа с неизменной бутылкой обжигающего крепкого, находясь в компании старых и огромного количества новых портретов Замарашки. Всё — не то! Он глядит на эти холсты, вырванные и скомканные листы скетчбука и лишь сокрушается от того, что это всё — не то! Чонгук сходит с ума. Безумие в его глазах, шатающаяся походка и бутылка в руках — теперь именно он похож на бездомного обитателя этой улицы, от которого шарахаются люди.       На девятый день его саморазрушения появляется брат. Сначала со злостью, потом непониманием, а затем и сочувствием он пытается его привести в хоть какое-то подобие здравого человека. Отмачивает в ванной, собственноручно купает и очищает его безвольное тело, кормит и упрямо говорит с ним. А через пару дней, наконец, слышит его сознательный и здоровый голос:       — Я возвращаюсь в Нью-Йорк. Попроси за меня прощения у родителей. И ты… Прости меня, брат.       Чонгук уверен, что для того, чтобы смочь продолжить жизнь, он должен убраться отсюда поскорее. «Она» — теперь он не называет даже того «Замарашка», чем нарёк её сам, не оставила ни малейшего шанса зацепиться хоть за что-то, что бы могло ему помочь найти её. Она его оставила, бросила, предала. И её «Твоя» не имеет никакой цены. Теперь Чонгук понял и это. Лишь ловко отвлекла его, чтобы не называть имени, чтобы не оставить ничего за собой. Чонгук теперь и не уверен в том, кем она являлась.       Неизвестно кто, непонятно зачем, неважно теперь и где.       Она просто была. И сейчас её просто не стало.       Люк бесконечно счастлив возвращению Чона и его неудержимому напору в работе. Чонгук практически ночует в студии, не различая времени суток. Из-под его рук рождаются всё больше и больше работ, которые занимают свои места на выставках, а потом и в кабинетах и домах влиятельных персон, которые разбирают необычное видение мира молодого художника с завидным энтузиазмом.       Люк, ведомый безудержной радостью и восхищением от того, с какой скоростью возрастают нули на его и на Чонгука банковских счетах, замечает изменения в картинах последнего только через полгода. И только через полгода, какой есть, но единственный — друг Люк начинает замечать то, насколько изменился и сам Чонгук. Чон исхудал, высох. Тёмные нездоровые круги под глазами, стеклянный блеск в глазах и отсутствующий вид, впалые скулы и бледное лицо, отросшие настолько волосы, что они собираются уже в хвост сзади, торчащие острые ключицы и плечи, а на исхудалом теле его одежда теперь и вовсе висит нелепым тряпьем. Когда это произошло? Как Люк мог пропустить тот момент, когда Чонгук начал сгорать?       Сейчас, когда он стоит на пороге студии и видит растрепанного Чонгука, босого, стоящего неустойчиво возле мольберта и как он рванными, резкими движениями выводит очертания тёмной фигуры в капюшоне в тумане углем, Люк замирает и его охватывает острое беспокойство. Это не Чонгук. Это его тень. Люк осматривает беспорядок, царящий вокруг — разбросанные листы и холсты, а некоторые из них — скомканы, а то и разорваны, пустые бутылки, заляпанный краской пол, раздробленный и раскрошенный уголь, который топчет ногами прямо сейчас угасающий художник. Не только его картины стали мрачными, иногда пугающими, но и сам Чон находится во мраке.       Полгода Чонгук умирает медленно и мучительно. А Люк только сейчас замечает это. Только вот, когда он пытается заговорить с ним, тот вздрагивает, а потом и вовсе взрывается, выплескивая на своего менеджера всю ярость и отчаяние, которую он успел накопить в себе за это время. А Люку, выставленному за дверь, не приходит ничего в голову, кроме как позвонить старшему брату Чонгука и сообщить о неминуемой беде, если не предпринять хоть что-то.       Брат, бросив все дела, утаив от родителей причину столь спонтанного решения, вылетает первым же рейсом. Как и полгода назад, он за несколько дней приводит в более-менее человеческий вид своего младшего, не обойдясь без хорошей встряски и звонкой пощёчины на этот раз, и требует объясненить, в конце концов, что происходит.       — У меня жизнь — под откос, брат, — сообщает Чонгук тихим безжизненным голосом, сидя на кухне за столом в своей нью-йоркской квартире. — Она меня уничтожила.       Чонгук рассказывает брату короткую историю о некой Замарашке без имени и без адреса. Начиная с самой первой встречи, заканчивая тем утром, когда она украла его душу и сбежала. Рассказывает о том, что пытался и, правда, старался продолжать жить и забыть. Рассказывает о том, что признал свою слабость и принял тот факт, что без того, что она украла, у него жить не получается. Рассказывает о том, что сходит с ума и не знает где и как её искать, что нет ни единой зацепки.       Наверное, все уже согласны с тем, что Чонгук либо растерял разум в этой истории, либо он безнадёжно глуп. С этим согласен и его старший брат после того, как послушал его двухчасовой рассказ. О чем, собственно, и сообщает младшему.       — Чонгук, вот смотрю на тебя и не могу понять, каким образом ты умудрился стать таким профессиональным и неповторимым и добиться таких высот с таким диагнозом, который даже мне не хочется озвучивать!       Тихий, измученный смешок старшего вводит в небольшое недоумение. Чонгук хмурит брови, и будь он в силах, обязательно бы стукнул, наверное, брата. А поскольку его не хватит сейчас на такие действия, он лишь хрипит:       — Чего?!       — Блять, осмотрись, Чонгук! — Разводит брат руками и оглядывает стол. — Здесь, — указывает он пальцем на помятый лист из очередного блокнота, — там, — тянет его в сторону гостиной, — в твоей спальне, в кабинете, на студии… Везде, сука! Зацепки у тебя в голове, в конце концов! — Он тем же пальцем тычет Чонгуку в лоб. — Не догоняешь?!       Чонгук сидит с отсутствующим взглядом не менее минуты, за которую старший успел допить свою чашку кофе. Но потом к нему, видимо, возвращается разум, поскольку сначала его брови взмывают вверх, потом он ошарашенными глазами смотрит на брата, затем вскакивает и быстрыми уверенными шагами выходит из кухни, возвращается, обнимает брата с улыбкой и словами, что тот у него самый лучший, и снова уходит, крича, что он собирает вещи, а брат должен купить билеты на ближайший рейс домой.       И всего-то! Нужно было просто рассказать всё брату! А он целых полгода мучался!       По возвращению в Сеул, Чонгук решает всё же взять машину. Она в любом случае нужна, особенно сейчас, когда он не хочет зависеть от наличия поблизости свободного такси. Ведь её всегда можно оставить брату. Он заезжает на свою, полную воспоминаний, улицу уже на собственном немецком внедорожнике угольного цвета, хватает с пассажирского сиденья свою сумку с минимумом вещей и заходит в дом, полный приятных и совсем не — картинок. Но, хотя бы, уже без того погрома и разрушений, которые он оставлял после себя. Спасибо тому же брату.       Чонгук долго сидит и смотрит на все свои работы, где изображено лицо той, кто выжала из него все соки, но единственной, кто ему нужна в этой жизни, кем бы она ни была. Сейчас он искренне разочарован в себе из-за того, что за столько времени он сам не додумался до очевидного в поисках человека. Замарашка бы точно над ним посмеялась за такую недалекость.       В итоге, Чон останавливает свой выбор на ранней работе. Той, которую он писал после вечера в парке, когда впервые увидел её открытое лицо без тёмных разводов. Выбирает ту, на которой он уснул тем вечером, перед неожиданным появлением Замарашки в его доме и самой лучшей ночи в его жизни. Да, Чонгук для себя решил, что он будет теперь помнить только самое лучшее с ней. Ведь самое худшее он проживал снова и снова в течение полугода — этого достаточно.       Наспех приняв душ, Чонгук хватает с кровати выбранный портрет и уезжает уже с уверенностью, что Замарашка найдётся. ***       — Лия, девочка моя, может быть, стоит ещё немного отдохнуть?       Госпожа Юн оглядывает с беспокойством осунувшуюся дочь, когда та, несмотря на на просьбы матери, решает всё же выйти на работу после месячного отпуска.       Дело наркодилера рассматривалось почти пять месяцев. Вся его свора адвокатов и подставных свидетелей нарушило планы посадить его быстро и надолго. Хотя, в итоге надолго посадить получилось. Лия теперь не помощник, а самый настоящий инспектор. Она заслуженно получила повышение, награду и долгожданный отпуск. Только вот счастья почему-то это всё не принесло.       С каждым днём Лия гасла на глазах. Госпожа Юн даже с завидной настойчивостью смогла потащить её на приём к парочке докторов, но те лишь разводили руками и утверждали, что физическое здоровье Лии в полном порядке. А значит, было решено, что дочери просто необходим хороший отдых. Мама успокоилась на время, а Лия молчала. Она просто была рада, что её наконец оставили в покое.       Только вот месяц отпуска прошёл, а состояние не улучшилось. Знала бы мама, что болезнь Лии не излечится ни одним доктором мира и никаким отпуском. Ночи обернулись для неё сущим адом. Дни она проводила всё чаще дома в своей постели. Чонгук уехал. Лия понимала, что ему ничего не оставалось, кроме этого. Но тоска и боль разрывала изнутри. Кромсала безжалостно без шанса спастись. Бывали минуты, когда она жалела о той ночи и проклинала её. Потому что до неё, ей казалось, что было легче. За всё это время ей ни разу не снился Чон. Она не видела его ни в грёзах ни на яву, не слышала голоса. И опять же, ей казалось, что увидь она его хоть разок, ей может и стало бы легче.       Сегодня первый рабочий день после отпуска, и Лия выходит из комнаты уже одетая в строгий серый брючный костюм, под пиджаком которого виднеется ворот голубой рубашки, когда мама встречает её на кухне. Волосы собраны в конский хвост, на лице минимум макияжа, из украшений — только серьги-гвоздики чёрного цвета.       — Нет, мам. Я в порядке, не переживай, — натянуто улыбается Лия женщине, проклиная свою слабость. — Мне уже нужно выходить. И я не хочу завтракать, мамочка, спасибо. Люблю тебя!       Лия наспех обувается в лодочки на среднем каблучке и выскальзывает из квартиры, кинув последние слова через плечо, пока мама не успела задержать её. Она проходит по общему помещению между выставленными в два ряда столами своих коллег в сторону кабинета старшего инспектора. Лия, правда, рада их всех видеть, как они — её. Коллеги встречают девушку выкриками «С выходом, Инспектор Юн», «Доброе утро, инспектор», и она невольно смущается, впервые за долгое время искренне радуясь жизни.       К тому моменту, как она подходит к открытой двери старшего, Лия различает его голос и уже видит плечи и небольшой хвостик на затылке мужщины, что сидит к инспектору лицом, а к ней — спиной.       — Так вы не являетесь ни кровным родственником, ни мужем, ни другом пропавшей — я правильно Вас понимаю? И, — не даёт он возразить мужчине напротив, а Лия чуть останавливается у открытой двери, с улыбкой глядя на старшего, который встретил её хмурым взглядом, — господин Чон, — выделяет инспектор фамилию, бросив ещё один взгляд на Лию, а та в немом шоке, резким движением исчезает с поля зрения, прислонившись спиной к стене возле двери. Улыбка вмиг сползает с лица, а мысли начинают сверхскоростную пляску, как и сердце. — Вы утверждаете, что ни имени ни фамилии этой девушки Вы не знаете. Но просите нас найти её. Я ведь всё правильно понимаю?       — Всё именно так, — отвечает мужчина, а Лия прикрывает веки, теряя опору под ногами. — Поймите меня. Я её ни в чем не обвиняю и претензий никаких нет. Мне просто необходимо найти её! Прошу Вас, помогите мне! Этот портрет — моя работа. Их у меня много, но, по моему мнению, здесь её лицо изображено максимально точно и чётко.       — А на каких основаниях мы должны её искать, господин Чонгук? Вы же понимаете, что это практически невозможно?       — Послушайте, — Лия понимает, что судя по голосу и тону, Чон держится из последних сил, чтобы не повысить голос. Видимо эта встреча длится довольно долго. — Я должен найти её. И я не требую от Вас чего-то, что является для Вас невозможным. Я просто попросил посодействовать, помочь, чем сможете. Я могу оставить копию портрета. Если она будет у патрульных и сотрудников, и если вдруг кто увидет её, просто прошу сообщить мне об этом. Неужели это невозможно?       Конец разговора Лия не слышит, поскольку она на ватных ногах уходит прочь от двери и направляется в уборную. Чон Чонгук её ищет? Но зачем? Для чего? Чтобы что? Лия подставляет под холодную воду ладони и прикладывает их к щекам, шее и груди. Холод немного приводит в чувства. Но это не помогает никак понять цели, приследуемые Чонгуком. Он ведь был в Нью-Йорке. Это она знает точно по новостям о выставках. Оттуда же она знает, что тот влился в работу и очень даже хорошо себя чувствует, продавая свои картины щедрым покупателям. Так какого же чёрта, спустя полгода, Чон возвращается сюда и решает найти её?       Лия не готова. Она снова трусит и снова решает скрываться, уверяя старшего инспектора, что это просто прихоть заморского принца-художника найти девчонку, которую увидел где-то на улице, написал портрет, а теперь решил, что хочет с ней познакомиться. Конечно, старший не верит. И Лия, конечно, это видит. Но оба просто решают отодвинуть этот вопрос в ближайший угол и вернуться к нему в скором времени.       Только вот у художника планы совсем другие. И Лия понимает, что это не может долго продолжаться, когда он снова появляется в отделении полиции на пятый день. Странно, что она до сих пор не наткнулась на свой мини-портрет где-то на улицах Сеула, потому что все эти дни Чонгук мало того, что сам их клеил, так ещё и брата заставил после работы заниматься тем же.       Но девушка всё же признаёт поражение перед чонгуковым упорством ещё через две недели, когда обычная утренняя поездка на работу оборачивается катастрофой для её плана «отсидеться и переждать».       Всё начинается в тот момент, когда Лия, сидя за рулём своей машины, попадает в небольшую пробку по пути на работу. Вообще, день начинался как-то нервозно. То она молнию на брюках сломала, то пуговица отлетела от рубашки, то она из двора никак не могла выехать, поскольку кто-то загородил проезд, а теперь вот — все пробки собирает по дороге на работу. Лия краем уха слышит, как начинает звонить её телефон, пока поворачивает голову в сторону соседней машины, откуда отчаянно машет ей руками девочка на заднем сиденье, а двое взрослых впереди как-то странно улыбаются ей. Девочка показывает Лии пальчиком куда-то вперёд и вверх, а телефон всё никак не умолкает. Она одновременно берёт телефон, поворачивает голову от девочки туда, куда просят посмотреть и…       — Ты в курсе, что твоё лицо практически на каждом баннере и рекламном щите, инспектор Юн?!       Голос старшего инспектора был не то, чтобы рассержен, скорее — озадачен.       — П-простите, — ошарашенно шепчет Лия, не в силах оторвать взгляд от огромного рекламного щита на обочине дороги со своим изображением и подписью «Вернись ко мне, Замарашка». — Я…я… Я не смогу…       — Да понял я уже, — отвечает старший устало вздыхая. А ведь день только начался. — Реши этот вопрос уже, Лия. Даю тебе два дня.       Лия возвращается домой, так и не доехав до работы. Она садится на стул на кухне и под удивлённым взглядом притихшей госпожи Юн, бледная будто приведение повстречала, обхватывает обеими ладошками горячую кружку чая, приготовленного матерью.       — Лия? — Тихо зовёт мама, заглядывая в глаза. — Дочка, случилось что-то?       Лия спокойно и медленно переводит взгляд на женщину и улыбается. Улыбается и ей и тому, что почему-то она сейчас так легко себя чувствует. Как будто с плеч упали тонны груза. Сейчас, сидя в своей небольшой кухне, ей кажется, что целых полгода она мучала себя так жестоко и зря. Конечно, она не знает, как отреагирует Чонгук на то, что откроется. Но продолжаться это больше не может. Ведь он заслуживает правду. А там будь, что будет. Она своей трусостью лишь усугубляет положение.       — Мам, Чонгук вернулся, — отвечает она, улыбаясь госпоже Юн, которая выдыхает облегченно, видя это. — Ты знала?       — Да, мы с Чон Ëн периодически созваниваемся.       — А, — Лия чуть подаётся вперёд и заговорчески тянет губы и слегка прищуривается, — А пригласи их к нам на ужин, мам. И передай, что Лия очень ждёт Чонгука.       Вы скажете, что Лия снова трусит, устраивая встречу не наедине, и просто оставляет себе какую-то защиту в виде двух матерей, при которых Чон не сможет и не посмеет выяснять отношения. Может быть. Лия не будет спорить. Но она решила довериться первой мысли, что пришла в голову. И будь что будет.       Госпожа Юн, не медля и секунды, позвонила старой подруге и пригласила их к ним домой на дружеский ужин, сообщив, что Лия специально освободила день от работы, чтобы увидеть Чонгука. Лия на это лишь закатила глаза беззлобно с мыслью о том, что тот не оставил ей выбора. Весь день она тысячу раз жалела о своём необдуманном поступке, и тысячу раз убеждала себя в том, что всё делает правильно. Оставалось только надеяться, что Чонгук придет, забыв о той обиде после того, как Лия сама не явилась на ужин к ним. С особым рвением она помогала матери весь день с подготовкой и блюдами, ощущая невероятное волнение, чуточку неуверенности и немного страха. Ведь она не знает, как переживет, если увидит в глазах Чона разочарование.       А день, тем временем, пролетает быстро, приближая Лию к неизбежному. И вот она сидит на диване в небольшой гостинной в простых темно-синих джинсах в облипку и мягком свободном пуловере молочного цвета, открывающим шею, ключицы и немного — плечи. Заламывает пальцы, жуёт губу и нервно откидывает длинные чёрные волосы назад за плечи, поглядывая на часы. ***       Чонгук сегодня, наконец, решает собрать все свои работы, раскиданные на полу в цокольном этаже, и аккуратно сложить в той последовательности, в которой он писал их, насколько позволит ему память. С чашкой кофе в одной руке и с телефоном — в другой, он спускается вниз. Вообще, он даже спит уже с этим телефоном в руках. Тот энтузиазм, с которым он вернулся в Сеул угасает на глазах с каждым днём, не дарящим ему желаемое. А рекламные щиты по всему городу с просьбой вернуться к нему были последней надеждой неугомонного сердца.       Чонгука не оставляла всё это время навязчивая мысль, что весь город опочился против него и скрывает его Замарашку. А может, она и сама скрывается. Неужели та ночь и те слова в действительности не имели никакого значения для неё? Именно эта мысль заставляла чонгуково сердце сжиматься в болезненном спазме, потому что для него те слова значили многое. И ему, правда, всё-равно кем является Замарашка на самом деле. Он даже готов не узнавать её имя всю оставшуюся жизнь. Лишь бы она была с ним рядом. Лишь бы любила так же, как и он. Хотя бы на половину. Этого было бы достаточно.       Телефон в руке звонит и вибрирует в тот момент, когда он спускается по ступеням. Сердце гулко начинает стучать, пока он поворачивает его экраном вверх, но, увидев номер мамы, Чонгук тяжело выдыхает. Новость о том, что госпожа Юн приглашает на ужин не отзывается в нём каким-то волнением до того момента, как он слышит:       — Лия очень хочет тебя увидеть и предложение поступило от неё, когда она узнала, что ты снова прилетел. Она очень ждёт тебя.       Чонгук сначала немного теряется от услышанного, но лёгкая улыбка всё же касается его губ. Встреча со старой и, всё ещё, единственной подругой вызывает приятное волнение в груди. Особенно слова о том, что Лия ждёт его. Наверное, это именно то, что необходимо Чонгуку в это трудное время. Он уверен в том, что сможет рассказать ей все свои переживания и она точно поймёт. Вот пожалуется немного своей подруге на Замарашку, она приободрит его, как и всегда это бывало, и Чонгук с новыми силами пойдёт искать варианты и пути к своей потеряшке. Господи! Как же он соскучился по ней — своей Замарашке! И как он так упал в неё настолько быстро и так глубоко, что не в состоянии теперь жить без неё?       Чонгук сегодня успевает посетить салон и привести себя в порядок у мастера брата, поскольку уж к совсем незнакомому он бы не обратился, а с этим хвостом он бы не решился показаться на глаза госпоже Юн и подруги. По пути к родительскому дому он заезжает в цветочный магазин и берёт два букета — розы и лилии. Вообще, выглядит он сегодня очень даже неплохо: неизменные грубые берцы и широкие карго он заменил на кожанные туфли и узкие классические брюки. Под их поясом и ремнём заправлена чёрная рубашка, сидящая по фигуре и выделяющая узкую талию. Две верхние пуговицы расстегнуты, а наверх накинут темно-серый пиджак.       — Да ты, никак, на свидание едешь, сынок, — подначивает мама, увидев образ сына и щурит хитро глаза.       — Да брось, мам, — усмехается Чонгук в ответ. — Я же не могу появиться перед госпожой Юн в чем попало.       Госпожа Чон хотела ответить на это «Да! Именно перед старшей Юн», но тактично промолчала, зная, как не нравятся сыну подобные шуточки.       Чонгук стоит за мамой у незнакомой двери квартиры, переминаясь с ноги на ногу с двумя огромными букетами цветов, за которыми мало что видит. По сути, он даже не видит эту самую дверь и то, как она открывается. Лишь по звукам и словам приветствия определяя, что пора заходить внутрь, он делает пару шагов и, еле выглядывая из-за бутонов роз, смотрит на госпожу Юн, низко кланяется ей в знак приветствия и отдаёт ей букет из этих же бутонов роз.       — Ох, мой дорогой, они прекрасны! — Восклицает женщина, зарываясь носом в бархатные лепестки классически алых. — Спасибо, мой мальчик.       Чонгук лишь немного смущённо улыбается и краем глаза видит позади и в нескольких шагах от госпожи Юн девушку, что опустила сейчас голову, а спадающие по бокам волосы скрывают лицо.       — Лия, дочка, — женщина отходит в сторону, и Чонгук переводит взгляд, а потом…       А потом Чон не слышит больше ни слова. Его ослепительно смущенная улыбка сползает с лица, как в замедленной съёмке, когда он попадает в плен бездонной черноты. Той самой. Его родной. Его любимой. Тех глаз, которых он искал всё это время. Исчезает эта прихожая, эта гостинная, две женщины, которые, пока ещё не замечая ничего странного, щебечут в стороне. Исчезает весь мир и опора под ногами так резко и стремительно, что Чонгук немного пошатывается. Это приводит в чувства, а взволнованный голос мамы, которая заметила это и ещё то, как побледнел её сын, заставляют вздрогнуть. Чонгук с огромным трудом отводит взгляд от глаз пару раз моргнув, и теперь жадно скользит глазами по её лицу и всему образу: в глазах страх, уголки губ чуть опущены, а нижняя припухла от долгих терзаний зубами, бледная кожа, пальцы нещадно заламываются, сцепленные друг с другом на уровне живота, она неуверенно переминается. Господи! Но как? Он её нашёл! Нашёл! Это ведь она! Чонгук делает неуверенный шаг к ней, под непонимающие взгляды женщин. Ноги совсем не слушаются, подкашиваются и сгибаются в коленях. Руки больше не держат. Он как будто весь отделяется от собственного тела, стремясь наконец согреться в её объятиях. Чон роняет белые Лили прямо под ноги Лии и сам, не в состоянии удержаться на ногах, падает рядом на колени безвольным телом с болтающимися по бокам руками, задрав голову к её ошарашенному лицу.       — Чонгук, — шепчет Лия, еле слышно, испуганно глядя на него сверху вниз.       — Замарашка? — Сбивчиво выдыхает Чонгук в ответ, глядя влажным взглядом, а госпожа Чон прикрывает ладонью открывшийся от шока рот. Ведь старший сын поведал ей историю в общих чертах, но она ведь мать — она видела, что сын совсем не в порядке. — Замарашка! — Чуть громче сорванным голосом, а Лия не выдерживает и всхлипывает, затыкая рот собственной ладонью. — Почему? — Чонгук обхватывает её бёдра обеими руками, прижимает их к своей груди и подбородку, лишая её всех шансов отступить. — Почему?! — Повышает голос, напрочь забыв о стоящих в стороне матерях, которые даже не знают, как реагировать на происходящее. — Ты же говорила, что моя! — Чон уже почти кричит, а Лия хватает его за плечи, и не в силах удержать рвущиеся наружу слезы, рванно и шумно вдыхает. — Почему ты меня бросила?!       И Чонгуку бы сейчас отдаться всепоглащающему счастью, но он, скорее подсознательно, хочет понять в чем была его ошибка, чтобы просто знал. Этот микс чувств, что сейчас накрывают, лишают его возможности полноценно вдохнуть. Но он отчаянно держится за то, что сейчас в его руках. Умрёт, но не отпустит, не ослабит больше хватку.       — Чонгук, — Лия сжимает его плечи, пытаясь успокоить, как-то привести в чувства. — Чонгук, пожалуйста! — Она сама не знает о чем просит, но видеть такого сломленного и разбитого его, она не может. А мысль о том, что это она виновата в том, что он в таком состоянии, просто рвёт на части всё нутро. Она совсем не ожидала подобного даже после того, как увидела ту подпись «Вернись ко мне, Замарашка». Невыносимо видеть эту боль. Чувствовать её — сродни тому, чтобы остаться без воздуха.       — Ответь мне! — Чонгука уже потряхивает. Он сейчас неимоверно счастлив, но он так зол. Так сильно зол, что она до сих пор находилась так близко, а он её не находил. Столько искал, а она находилась всё это время почти под носом.       — Прости! — Лия дёргает его плечи, чуть отстраняя от себя и опускается к нему, так же вставая на колени. Госпожа Чон берёт за руку находящуюся в немом шоке и ужасе от происходящего подругу и уводит на кухню. Пусть дети останутся наедине и поговорят. Судя по всему, им есть о чем. — Прости меня, Чонгук, — шепчет Лия и обхватывает ладонями лицо напротив. — Я струсила.       Чонгук смотрит на зареванное лицо девушки и сводит брови к переносице. Вдруг совершенно ясное «что-то не так» врезается в мысли. Что-то не сходится. Он не понимает чего-то. Он ведь ехал сюда к Лии, старой подруге. А нашёл Замарашку. Он безусловно рад, да что там! Он безмерно счастлив, но… Как же так? Его вопросительный и ничего не понимающий взгляд читается девушкой совершенно точно.       — Пойдём ко мне в комнату? — Лия чуть наклоняется к нему, не отпуская лицо, чтобы привлечь рассеянное мыслями внимание. — Нам есть о чем поговорить.       Чонгук лишь кивает в ответ и поднимается на затекшие ноги, расстерянно оглядываясь вокруг. Девушка только поднимает забытые на полу лилии и бережно их обнимает, в надежде на то, что в конце разговора она сможет обнять уже и Чона. Просит всех святых и саму Вселенную, чтобы те дали ей сил и умения донести до любимого всё, что внутри. Она бы поклялась ему в том, что больше никогда его не оставит, если бы только он этого захотел. А тому, честно говоря, не нужно многого сейчас. Вся ситуация, конечно, походит на какой-то сюр, но по большому счету он лишь хочет сейчас удостовериться в том, что она, Замарашка, Лия — уже неважно, что она просто его больше не бросит одного. А всё остальное можно обсудить после.       Чонгук точно знает одно — он больше не хочет без неё.       Поэтому, как только они оказываются за закрытой дверью, он судорожно притягивает Лию к себе, загребая руками и прижимая до нехватки воздуха. Он утыкается носом в её макушку, жадно вдыхает запах, опускает голову и прижимается всём лицом в изгиб шеи и плеча. Лия, застигнутая в расплох в первое мгновение, через секунду расслабляется, откладывает бедный букет на комод, стоящий в стороне, и обвивает его талию, забравшись под распахнутый пиджак. Дышит им, прикрывая глаза, прижимается губами к груди, прикрытой тканью рубашки. Господи! Как же она скучала по его запаху, его коже, его теплу. Она замерзала, погибала всё это время без него. Собственноручно лишила себя свободного дыхания, обрекая на стальные тиски своё измученное сердце.       — Не оставляй меня больше, — тихо бормочет Чонгук надломленным голосом прямо в шею.       — Не оставлю. — Такое лёгкое, но уверенное. Теперь уже точно — сама она его не оставит больше.       Лия легонько и нехотя высвобождается из крепких объятий Чона и за руку ведёт его к кровати. Усаживает его и сама садится рядом лицом к нему подмяв под себя одну ногу. Она глядит на него долго, не выпуская из своих его пальцы. Чонгук похудел. Его черты лица стали острее, а бледность кожи особенно выражена из-за тёмных кругов под глазами. Неужели причиной страданий является она? Сейчас Лия чувствует эту тяжесть вины и никакие доводы, которые по её мнению были вескими тогда, не оправдывают того, что она видит сейчас. Глупая! Глупая Лия!       Чонгук же замечает так же изменения в своей Замарашке. Она и полгода назад была маленькой, а сейчас кажется ещё меньше. Он заглядывает во влажные глаза, скользит по покрасневшему носику, по более выраженным скулам без тех щёчек, которые ему так нравились, поджатым напряжённым губам. Так хочется их коснуться своими, расслабить и раскрыть, скользя между — языком. Он не решается нарушить молчание. Боится того, что как только раскроет рот, то из него польются одни только мольбы. Снова.       — Чонгук, я струсила, — начинает Лия тихим, уже спокойным голосом.              Рассказывает, начиная с того, как она стала полицейским, помощником инспектора. Как трудилась, через что пришлось пройти. Как ей было тяжело без единственного друга. Говорит о том, что не сердилась и не обижалась. О том, что следила за его ростом в соцсетях и новостных каналах. О том, как радовалась и была счастлива узнавать о его достижениях и, глядя на его фотографию на экране гаджетов, рассказывала о своих тихим шёпотом в ночи под одеялом. Чонгук слушает её, замерев и жадно впитывает каждое слово, каждую мимику и взгляд. Лия раскрывает детали того, из-за чего она оказалась на той улице и в таком виде. Как она внедрялась в незаконную организацию, а Чон недовольно хмурит брови.       — Когда я появилась там, твой дом ещё строился. Я не знала тогда, что он имеет к тебе отношение. Но, — она опускает голову и улыбается, вспоминая, как истерично забилось её сердце в тот день. — Но в один день я увидела твоего брата, раздающего какие-то указания строителям. И тогда тоже я не могла знать, что этот дом твой, но я так обрадовалась тогда, ты и представить не можешь! — Чонгук мягко улыбается, тянет руку к её подбородку и уже привычно тянет одним пальцем его вверх, заставляя посмотреть на себя. — Я подумала лишь о том, что, может быть, дом строит он и о том, что, возможно, когда-нибудь и ты можешь там появиться. Увидела я тебя намного раньше, чем ты меня заметил. — Лия продолжает, глядя будто через него, переживая заново те моменты. — Ты выглядел таким уставшим, когда выбирался с сумкой через плечо, в маске и какой-то клетчатой рубашке, надетой только на одну руку и плечо. Я чуть не запорола тогда дело, — усмехается, и на пару секунд прикрывает глаза. — Пару дней всячески пряталась и убегала с улицы, когда ты появлялся. Но поняла, что делаю ошибку за ошибкой вместо того, чтобы скорее закончить дело и исключить опасность. Чонгук, — она кладёт ладонь на его щеку, мягко поглаживая большим пальцем. — Если бы они узнали, что мы как-то связаны, то вычислили бы меня. И тогда ты был бы в опасности. Это была первая и главная причина того, что я не рассказала тебе сразу, кто я такая. — Чонгук накрывает её ладонь своей и целует внутреннюю сторону. — Но то, что ты меня не узнал очень облегчило мне дело. Хотя, — она чуть щурит глаза в хитрой усмешке, — ты не представляешь, как мне хотелось стукнуть тебя хорошенько и высказать всё, что я о тебе думаю! — Чонгук тихо смеётся, роняя голову вбок, а Лия засматривается на то, как он мило морщит нос при этом. — Я пробиралась в тот «замок» практически каждую ночь в последнюю неделю. В наш вечер в парке ты сказал мне, что прошлой ночью там было шумно, — тянет уголок губ вверх. — Это меня чуть не поймали. Погоди, дай я расскажу, — прерывает парня, когда его брови взмывают вверх в возмущении. — Да, ты тогда слышал выстрел, но всё обошлось небольшой царапиной — та повязка, что была на моём плече. Остался небольшой шрам, но и он со временем будет незаметным. — В тот вечер в парке я дала себе слабину. Решила просто увести тебя подальше от них — поняла, что не отстанешь, — снова усмехается Лия, глядя на внимательно слушающего Чонгука. — Это мне так нравилось и так бесило одновременно, Чонгук. Но на фоне предыдущей опасной ночи, я так отчаянно нуждалась в твоём внимании, что упустила момент, когда позволила себе чуть дольше положенного смотреть на тебя. Глубже дозволенного окунуться в твой взгляд. Больше положенного мечтать. А тебе позволила коснуться меня. Только вот, когда ты назвал меня ребёнком, я осознала все свои ошибки и, не справившись с этим, просто сбежала.       — Прости меня, — тихим голосом перебивает Чонгук, а Лия быстро матает головой в отрицании, показывая, что не за что прощать.       — Ты не виноват ни в чем, Чонгук. В ту ночь, когда я оказалась в твоём саду, я убегала от тех людей. Я правда не знала, что ты ещё там. Ведь я несколько дней искала тебя глазами, высматривала хоть что-то, что поможет мне понять не уехал ли ты, проходя по несколько раз за день мимо твоего дома. Но, так ничего и не увидев, решила, что ты просто улетел обратно Нью-Йорк. В тот вечер те машины с мигалками приезжали за наркодилером из «замка». В тот вечер я забрала оттуда последнюю улику. И, — Лия заглядывает в глаза напротив, обнажая свою душу и раскрывая своё сердце для него единственного, — в ту ночь я была настоящей, Чонгук. Клянусь тебе, что каждое сказанное мной слово было правдой. Я освободилась от тех оков, что меня останавливали и отдалась тебе всем сердцем. Но трусливо умолчала о том, кто я на самом деле, отчего-то боясь, что ты не будешь так смотреть на меня, если узнаешь, что это я. — Она прислоняется своим к Чонгука лбу, и прикрывает глаза. — В этом мире я никто и ничто. Я лишь ТВОЯ.       Чонгук хватает её за бёдра и рывком притягивает к себе, усаживая на свои бёдра. Прижимает крепко, обнимая за спину, губами касается виска, прикрывая веки.       — Ну как ты могла подумать, что я не обрадуюсь тому, что в одном человеке нашёл самого близкого, единственного друга и ту, которую полюбил так отчаянно? Прости меня дурака, милая! Я правда тебя не узнал.       — Я испугалась, что мальчику, в которого я влюбилась в детстве, но с которым дружила, боясь потерять, а потом, спустя столько лет, мужчине, которого полюбила не сильно нужна та девчонка из далёкого прошлого, которую он даже не узнал.       — Глупенькая, — Чонгук мажет сухими губами по скулам, лбу, — ты ведь всегда занимала особое место в моей жизни, — целует мягко уголки губ, обхватывая её лицо. — Нужна, — снова тонет в её бездонных глазах, — так сильно нужна! Ты — мой единственный друг, Лия! — Нежно касается одними губами её припухших. — Ты — моя единственная любовь, Замарашка! И я так счастлив, что ты — это ты. Кем бы ни была, ты — моя!       Чонгук накрывает её дрогнувшие губы своими в жадном, до боли соскучившимся поцелуе, сминая и присваивая. Скользит языком в её рот под потяжелевшим дыханием обоих и ласкает, лижет, щекочет снова и снова. Так же отчаянно, как и любит. Так же на грани боли, что и чувствует. Плавится и плавит, сгорает и утягивает за собой, лишая возможности спастись… Обоих.       Их прерывает два коротких стука в дверь, возвращая в реальность и в небольшую комнатку, в которой, они уже и забыли, что находятся.       — Дети, у вас всё хорошо? — Голос госпожи Юн слишком спокойный и радостный в разрез с её вопросом. Ведь их давняя мечта с госпожой Чон, по-видимому, сбывается, по словам последней.       — Д-да, мам. М-мы сейчас придём.       Лия смотрит на поплывшего Чонгука, который почти хнычет, утыкаясь ей в плечо носом, и смеётся тихо.       — Нам надо выходить, Чонгук, — говорит мыча в макушку. — Как же неудобно перед твоей мамой!       Чонгук поднимает голову и смотрит с хитрой улыбкой, которая не предвещает ничего хорошего бедной девушке.       — А за то, что зная, что я тебя ищу, ты скрывалась намеренно и подговорила весь свой отдел молчать и не помогать мне, я ещё спрошу с тебя, — угрожающий шёпот пускает по спине девушки целый рой колючих мурашек.       — Готова нести наказание по всей строгости закона Чон Чонгука, — заявляет Лия с таким же прищуром и слезает с его колен. — А сейчас нам пора, милый.       — Кстати, о твоей работе мы тоже поговорим, — не успокаивается Чонгук, цепляя её пальцы своими и следуя за ней из комнаты.       — А вот здесь я буду держать оборону!       Счастливая пара так и выходит держась за руки к женщинам, которые ожидают их на кухне и даже не пытаются отвести вопросительных и заинтересованных взглядов. По их нескромному мнению, те даже выглядят по другому: вернулся как-то внезапно и блеск в глазах, и улыбка на месте и щёчки снова налиты румянцем. Их мамы сейчас, глядя на своих детей, безусловно счастливы. Они внимательно выслушивают короткую версию их истории, лениво жуя и запивая всё сладким вином, от которого отказывается Чонгук — он за рулём. Пара искренне удивляется радостному «ну наконец-то, пора уже» от госпожи Чон и «мы уже почти надежду потеряли» от госпожи Юн в конце их повествования. Как оказалось, в то время, когда они детьми ещё искренне дружили, их мамы в тайне надеялись, что эта дружба перерастёт во что-то большее, крепкое и навсегда.       Остаток вечера проходит в мирной и тёплой обстановке, не считая того, что Чонгук никак не мог отлепиться от Лии, а ту эти лёгкие и не очень прикосновения распаляли не на шутку. Она безумно скучала по Чонгуку. И чувствует, что тот скучал ничуть не меньше, а это делает девушку настолько счастливой, что ей боязно даже в это поверить до конца.       Время уже близится к десяти вечера и семья Чон собирается домой. Прощаясь и обнимаясь друг с другом, женщины хитро переглядываются и шепчутся, пока Чонгук нежными касаниями проводит ладонью по спине Лии.       — Дождись меня, Замарашка, — бормочет он ей в ушко, цепляя губами хрящик. — Я отвезу маму и вернусь за тобой.       А Лия прикрывает глаза и прижимается к нему крепче, тая от его такого родного уже «Замарашка», и вплетает пальцы в волосы на затылке.       — Я буду ждать тебя, мой художник.       А спустя полчаса, госпожа Юн сообщает, что не собирается ждать её со свидания, будет спать, чтобы Лия взяла с собой сменную одежду и не смела её беспокоить своим возвращением хотя бы до завтрашнего вечера, на что последняя ошарашенно смотрит и только медленно кивает. Надо же! То есть, чтобы мама была спокойна, не ждала её по ночам и ложилась спать, нужен был только Чонгук? Как-то даже обидно, знаете ли!       На немного удивлённый взгляд Чонгука на небольшую дорожную сумку Лии, та лишь отвечает:       — Меня из дома временно выставили. Примешь бездомную Замарашку к себе? — И выпячивает наигранно нижнюю губу, жалобно заглядывая в глаза парня.       А тот лишь тихо смеётся и прижимает к себе за плечи Лию, отвечая:       — Ты можешь пожалеть о своей просьбе, когда поймёшь, с какой серьёзностью я могу отнестись к ней.       — А когда ты написал тот портрет, который был на рекламных щитах?       Лия шагает в дом Чонгука уже через главный вход, оглядывая гостиную, в которой мечтала оказаться ещё хоть разок. Столько раз она вспоминала и прокручивала в голове те картинки в этом доме, начиная с момента, как она решила, убегая от преследования, спрятаться в саду Чона.       Чонгук оборачивается, не выпуская маленькой ладошки, и смотрит на свою потеряшку, ловя на себе вопросительный взгляд.       — Тот я написал ночью после нашего вечера в парке, — отвечает, чуть склонив голову к плечу.       — Тот? — Переспрашивает Лия удивлённо. — А есть ещё?       Чонгук притягивает к себе несопротивляющуюся девушку, забирая из её рук сумку и обнимая за талию.       — Их много, — бархатным голосом в шею, — их очень много, Лия. Ты можешь посмотреть на них, — водит губами лениво по подбородку, а Лия прикрывает глаза и задирает голову, позволяя любимому доставать до всего, чего тому хочется. — Мм, но только не сегодня. Иди ко мне, — чуть хлопает ладонями по бёдрам Лии, а та, легко поняв, чего именно он хочет, одним прыжком, опираясь на его плечи, обхватывает чонгукову талию ногами. — Я так хотел это почувствовать, — шепчет между дразнящими короткими движениями губ по шее. — Ты не представляешь, как я хотел ощутить тебя вот так.       Лия висит на Чоне, как маленькая обезьянка, пока он бережно несёт её в спальню. Почти дежавю. Разница в чувствах и ощущениях. Сегодня Чонгук хочет любить свою Замарашку нежно, медленно, неспешно. Донести не словами о той тоске, в которой он пребывал, о той боли и о любви, которая поглотила его настолько, что уже и не выбраться. Рассказать ласковыми касаниями рук, губ и языка обо всём, что в нём живёт, что бьётся в нём, теснясь в узком пространстве груди. Вырисовывать на её молочной коже то отчаяние, в котором он боролся за возможность снова ощутить себя полноценным и живым — ведь это возможно только с Лией. Раствориться в ней плавно, потечь по венам, заклеймить её сердце, выжигая на беспокойной мышце своё имя, чтобы не смела больше сбегать.       — Чонгук, пожалуйста, — всхлипывает Лия, не выдерживая мучительно медленные ласки губами и языком, пока тот удерживает её бёдра, зафиксировав у себя на плечах.       Чонгук распахивает глаза и смотрит в такую необходимую уже в его жизни черноту глаз. Наблюдает, как его Замарашка, закинув руки наверх, цепляется пальчиками за изголовье кровати и выгибается полукругом, пока сам обсасывает клитор, и двумя пальцами ласкает её изнутри.       — Прошу тебя, Чонгук! — В голос стонет, не в силах больше метаться на краю, на котором тот её удерживает, не позволяя упасть и задохнуться в наслаждении.       У него в глазах темнеет у самого. Пах болезненно стягивает, а член готов взорваться. Он не без труда отрывается от сочного лакомства и ползёт на четвереньках выше, равняясь с её глазами. Лия, в это же мгновение обхватывает руками его шею, а ногами его торс и жадно впивается в его губы, скользя незамедлительно язычком в его рот. Его влажный подбородок и собственный вкус на его языке сводят с ума. Подаётся немного наверх и задевает невероятно мокрыми и припухшими складками половых губ его член, проезжаясь по всей длине. Чонгук гортанно стонет, сдвигая брови к переносице и мыча в поцелуй. Он заводит одну ладонь под её поясницу, приподнимает её, а свободной рукой направляет свой член. Протяжный стон обоих разлетается по спальне, когда он заполняет её горячее нутро. Она так идеально обволакивает его, что приходится зажмуриться и стиснуть зубы, чтобы не кончить ещё начав.       — Боже, Лия, — выдыхает он в губы и немного подаётся назад. — Господи, как же хорошо! — Снова толкается вперёд под сорванный шёпот девушки о чём-то невероятном и любимом.       Чонгук приподнимается, утягивая её за собой и садится на кровати, прижимая взмокшее маленькое тельце к себе и прижимаясь губами к горячей шее. Лия зарывается пальцами в его влажные волосы на затылке и налегает сверху, заставляя того лечь на постель. Чувствует, как широкие ладони скользят к её ягодицам и прикусывает губу, когда пальцы сжимают упругую плоть, чуть сдвигая вперёд. Она поднимается, опираясь на колени и позволяя Чонгуку любоваться на своё подтянутое тело и аккуратную грудь. Опускается до основания члена в себе, запрокидывая голову и выстанывая его имя. Выводит плавно бёдрами восьмерки, растягивая себя под шумное шипение парня сквозь зубы, а потом поднимается вверх, почти соскальзывая с головки. Так же медленно опускается вниз, и сейчас Чонгуку кажется, что на этот раз Замарашка хочет помучать его. Ведь сумасшедший блеск в её глазах и дьявольская улыбка на алых припухших губах не говорят ни о чем другом. Но он готов. Готов мучаться, если мучитель — она. Готов гореть в огне, если пламя — она. Готов молиться отчаянно, если только — ей. И готов проиграть свою душу безвозвратно, если дьявол тоже — она.       — Лия, — безмолвное читается на его губах. — Замарашка моя, — шепчет еле слышно. — Черт, не могу больше, малыш, — измученно стонет.       И она, наконец, склоняется к его шее, обхватывая губами солоноватую кожу, засасывая ее. Приподнимает бёдра, отдавая власть Чонгуку. Снова сжимает пальцами его волосы, и мычит, не размыкая губ, когда тот, уперевшись пятками, резко вскидывает свои бёдра, со шлепком врезаясь в неё. А в следующую секунду, обхватывает руками её талию, прижимает к себе крепко и начинает неровно и хаотично вбиваться в неё под громкие стоны — её и приглушенное мычание — своё.       — Чонгук! — Срывается на крик Лия, чувствуя, как напряжение стягивается узлом внизу живота.       — Да, Лия, — стонет парень в ответ, начиная чувствовать, как становится слишком тесно внутри неё. — Да, Моя, — откидывает голову на постель, желая видеть лицо, вытянувшей шею любимой.       — Господи! — Лия на миг замирает и сжимается вокруг пульсирующего члена. — Чонгуук! — Кончает громко и бурно, измученно стонет и падает на быстро вздымающуюся грудь парня.       — Моя! — Чонгук догоняет её, обильно изливаясь глубоко внутри и прижимая дрожащее тело к себе.       — Твоя, — шепчет Лия загнанно дыша, но так счастливо улыбаясь прямо в багровое пятно на покрытой испариной шее.       Эта ночь казалась им бесконечной, но никто из них и не желал её конца. Их разговор на языке любви всех оттенков слышался до рассвета. Старые друзья узнавали друг друга с новой стороны, впитывая в себя и свою кожу каждый изгиб, каждую шершавость и гладкость чужой. Пробовали друг друга на вкус и запах. Замарашка и Лия в одном лице и теле — это единственное, что было нужно Чон Чонгуку для того, чтобы продолжить жить и наслаждаться этим миром. И, да, им двоим предстоит ещё многое обсудить, о многом поспорить и многое проистерить вместе. Но в самом главном они уверены — больше никогда, ни за что они не оставят друг друга.       А Сеул ещё долго будет помнить огромные рекламные щиты и баннеры с портретом черноволосой девчонки с огромными чёрными глазами и подписью «Художник ищет свою Замарашку».