Фред

      Под одинокой луной, что глядела в шатёр, зазвучала усталая речь графа:       - Люблю её, как тот Фред из деревни своей любил... неземную невесту, - он поднял бокал и вскинув взгляд. – Налей-ка, друг, ещё вина. Много где бывал я, в лихих боях и краях чужих, но ни мечи врагов, ни путь странствий не изгладят чувство любви. Всё, что между нами было, да и у бездны на краю вспомню, коли судьба приведёт…       Заиграл ветер, донёсся шорох сухих листьев, что катила ночь, и вдруг затихли в шатре все речи.       Так слушай же, как Фред нашёл свою невесту не в мире живых, но меж костей, что покоились под мутною водой.       Когда день клонился к закату, а тень дерев старых окутала двор, взялся Фред за труд тяжкий: чинить старинный колодец, полузабытый да мхом покрытый. Опустился он в его глубины, где вода темна была, и не глядело даже его отражение вслед, скрытое мутью, что наслоилась годами. Но сквозь темноту под самым дном, вздрогнул взор его, заметив там нечто белое, что светилось из мрака, как кость, что от времени не познала разложения. Наклонился Фред ближе, и рука его нащупала то, что белело на дне, да с усилием извлёк он кости женские, хрупкие и тонкие.       Не живое то было, да словно знак, посланный судьбой, и почудилось Фреду, что кости женские о страданиях молвят, долгих и нестерпимых. А в сердце его что-то шевельнулось, пробудилось влечением незримым, и почувствовал он, как тянется душа собственная к образу роковому. Не разумея, что за сила взяла верх над его разумом, затащил он останки в дом свой, не оставив девушку покоиться в земле, как надлежало бы, но поставил рядом, как нежилую куклу, что требует сбережения.       И едва только утренний свет коснулся земли, как почуял он странные муки, не знаемые им прежде. Встал он, желая ступить ногой, но ноги налились свинцом, словно камни речные, что веками лежат под водой, ни ветром, ни бурей не сдвигаемые. С усилием тяжким сделал Фред первый шаг, да отдался он болью такой, будто бы силы покинули тело, как лист жёлтый покидает деревья рыхлые осенью поздней. И с каждым рассветом ослабевал Фред, но тянулся к костям жутким всем сердцем, да так, что ни день, ни ночь не моли его удержать от необъяснимого влечения к окаменевшему взору.       Под полной луной, что лилась на скелет жемчужным светом, начинались ночи, когда останки обретали плоть, вдыхая неизречённое веяние мрака. Сначала лишь тонкий, полупрозрачный силуэт обрисовывал череп, как память давно ушедшей жизни, и всякий раз Фред, очарованный магическим превращением, с затаённым дыханием наблюдал, как сквозь лунный свет старые кости обретали материю. Ноги её, поначалу бледные, окрашивались в здоровый цвет, ткань мышц наливалась жизнью, и кожу, белую, как лепесток лилии, покрывал облик, делая мёртвую вновь живой. И нашёптывал Фред слова робкие, боясь, что голос его разрушит видение дивное:       - О, любовь моя, как чудно марево! Красота твоя не подвластна ни смерти, ни времени. Кто, кроме тебя, может так пленить меня?       И, откликаясь на его слова, скелет обретал большую явственность. Лицо принимало форму, черты оживали, и вот уже она смотрела на него из-под опущенных век, слушая речи лестные с улыбкой хищною. С губ её сорвался тихий, как шорох крыльев бабочки, ответ:       - Я здесь, мой милый Фред, и всегда буду с тобой. Не марево это, а явь, а красота моя – дар твой, питаемый любовью благою!       Склонялся Фред к ногами исхудалым, обожествляя тёмное подаяние судьбы, что соединило душу его одинокую с красавицей неживой. Говорил он с нею, не умолкая.       - Твоя красота неземная, выше всего, что может видеть мир людской, - повторял он из ночи в ночь, и сердце его стучало, как молот, пробивая клетку грудную. - Ты - моё спасение, моя жизнь, мой конец и начало.       Она слушала его с глазами сияющими, как свет того же лунного мерцания, а рука, прозрачная, едва касалась лица огрубелого, но Фред чувствовал касания ласковые всем естеством своим, что одновременно приносил и жуть, и безмятежность.       - Быть хочу всегда с тобой, - выдыхал он в волосы её запутанные, - представлять тебя живой…       И всякий раз, когда говорил он речи сладкие, облик становился более живым, точно сама ночь благословляла любовные клятвы. Целовала мёртвая Фреда, впиваясь губами синими в плоть его человеческую, и отступала она, глядя на него с голодной жаждой:       - Мне нужны твои силы, Фред… жизненные соки твои - лишь они оживят меня.       Слова страшные отзывались в сознании человека, да охватывала душу лишь преданность безмерная, столь великая, что заглушала тревогу смертельную, и, к губам женским склоняясь, отвечал он:       - Пей, пей, любовь моя… что ни возьмёшь ты у меня - дарю тебе всё! Да будем мы с тобой, как единое целое, и пусть моя жизнь течёт в тебя!       И, подчиняясь его словам, цеплялась мёртвая зубами, кусая да отрывая плоть нежную, и становились объятия жгучие жертвой обоюдной, что свела их в единое существование меж мирами живых и мёртвых.       С того самого дня, как отдал Фред свою жизнь ради мёртвой, облик его переменился так, что прохожие пятились в ужасе! Лицо побледнело, а черты, некогда простые, деревенские, обрели странное измождение, и легло на них проклятие посмертное. Изредка он дом покидал свой, избегая глаз людских, и даже тех, кто по соседству обитал. Разглядывали Фреда да хижину его исподтишка, боясь чертовщины, происходящей в стенах шершавых. Сосед его, добрый мужик, что когда-то помогал с заботами домашними, посылал к Фреду жену с едой - беспокоился, дабы не остался тот голодным и одиноким. Вот так однажды, в сумрачный вечер, подошла женщина немолодая к дому распроклятому, с корзиной свежего хлеба, а подойдя к окну, невольно заглянула внутрь, желая позвать Фреда. Но что предстало её глазам, опалило сердце испугом неистовым.       Сидел сосед пред скелетом в платье, обнимая его, как существо живое, да глаголя в череп гнилой нежности неземные:       - Свет жизни моей, очей моих, душа моя… Быть нам вместе, доколи последняя капля крови не покинет тело моё!       Отпрянула женщина в ужасе, роняя корзину, да поспешила прочь, рассказать мужу о видении том страшном. Поползли слухи по деревни ветрами ледяными, и вскоре заговорили о безумце, что обрёл себе невесту в царстве мёртвых. А Фред, слыша злоязычие людское за окнами своими, стал прятать возлюбленную в шкаф платяной. Никто не ведал чувства искренние да клятву, что связала жизнями два существа. И хотя увядал Фред день за днём, тускнея на фоне мёртвой, оставался живым лишь с нею рядом, подкрепляя любовь грешную, как питается земля водами глубинными.       Под покровом тьмы ночной, когда ветер завывал меж дерев, что осеняли дом Фреда, подступили к порогу сосед и супруга его, решившие наконец разобраться, что же за безумие творится у Фреда под крышей. В бледном свете окна его дома казались чёрными провалами, из которых сама ночь смотрела на гостей. Постучал сосед, раздался почтительный стук, и шаги за дверью замедленно отозвались, будто тянулось к визитёрам нечто не от мира сего.       Отворил Фред дверь деревянную на щель малую, и перед соседями его предстал облик измождённый, что выказывал блеск лихорадочный, как пламя в очах того, кто потерял покой навеки.       - Как ты, приятель? - боязно молвил мужик добрый, исподлобья глядя на него, но Фред не слушал слова его, оглядываясь назад.       - Не жалуюсь, - хрипло ответил он, но глаза его блуждали, и, кажется, в тот же миг Фреда пронзил тайный зов, слышимый только ему одному. На лице проступила скупая улыбка, и, завидев, как возлюбленная тянет к нему руки, прошептал он, заворожённый: - Иду, милая… уж иду…       Не сказав больше ни слова, захлопнул он дверь с силой, что оглушила гостей, и исчез в мраке дома.       Внутри же припал он к останкам её, и любовный бред одолел сердце. С благоговением взял Фред гребень, гладя кости её, точно волосы живой. Причесал, поправил платье, покрытое седой пылью, и молвил тихо, как молитву:       - Живы будем, не помрём, славно смотримся вдвоём!       Под светом дрожащих свечей закружились они в танце, как пара, взятая из древних преданий, восставшая из царства подземного. Лунный свет, пробиваясь через узкие оконные проёмы, касался лиц, танцуя вместе с ними. Иссохший Фред держал мёртвую в руках своих, а она, прекрасная и элегантная, обвивала его, как стужа обвивает полёгшие листья.       Приблизились они к зеркалу треснувшему, и отразила гладкость образы их – его, угасшего, и её, ожившую, с кожей бледной и волосами чёрными.       - Неземную красоту вижу пред собой… - прохрипел Фред, теряя рассудок.       Образ её поглощал его естество, весь смысл существования, и он, перед ликом чудесного миража, готов был отдать душу заблудшую.       - Тобой дарована, - прошелестела она и, впиваясь в его губы, вобрала остатки жизни, протягиваясь пальцами в недра человеческой души, вытягивая тёплые капли, что струились в тело её, как река затопляющая, даруя ей плоть и красоту.       Отнимали объятия девичьи жизнь Фреда, впиваясь в плоть его руками костлявыми, и волосы тёмные рассыпались по плечам, обвивая шею мужскую хваткой крепкой. Она пила его, как сладкий нектар, и на губах её проступали капли крови человеческой – алой, как ягоды рябин. Облизывалась она, поглощая напиток чудодейственный, что связывал её с миром живых, и была в сем жесте жуткая красота, пленяющая Фреда. Не мог он не смотреть на возлюбленную свою, не любоваться обличьем её, что становилось совершенным, и вынуждало сердце его, умирающее, трепетать:       - Ты… неземная… Быть хочу я лишь с тобой…       И в тот самый миг, когда сорвались слова последние, жизнь исчезла из тела измождённого, а кости его, обескровленные, потускнели, обращая кожу в иссохшую ткань. Стояла перед ним мёртвая в блеске холодном, в красоте дивной, возвышаясь, как цветок ночной, раскрывающий лепестки в свете бледной луны.       Фред, ставший теперь скелетом пустым, сидел в поклонении перед нею, взирая на неё глазницами порожними, а она, не замечая его, как прекрасная богиня, поднимала руки к небу, купаясь в лунном свете, что омывал её ледяным сиянием, приветствуя возвращение к жизни…       Под просторным шатром, где отголоски лесных звуков затихали, уносимые ветром, граф сидел напротив верного друга, и тягучие речи скользили между ними. Бокалы наполнились вином, а там, за пределами шатра, завыли волки. Встала луна, огромная и грозная, над стылой землёй, погружая мир в безмолвие, слушая, о чём же рассказывает граф.       - Есть у нас в Париже предание, друг мой, - молвил он, покачивая кубок, - о несчастном Фреде, чья душа ни в жизни, ни в смерти не обрела покоя. Говорят, что каждую ночь Хэллоуина, восстаёт несчастный из своего забвения и ластится к ней - той, чьё мёртвое сердце затмило его душу. И эта ночь, друг мой, как раз та самая… ночь, когда мёртвые прячутся среди живых, ища воссоединения.       Слова его замерли под шатром, и друг его, что слушал рассказ, невольно подался к свету, укрываясь от страха. Но был среди слушателей человек иной – слепой колдун, давно прислушивавшийся к тому, что казалось обычной байкой. Узнал он в словах куклу свою – некогда зачарованную и брошенную в глухой колодец. Немедля ринулся старый прочь от шатра, исчезая в ночи Хэллоуинской, дабы отыскать дом Фреда и вернуть куклу свою.       Шагая по ночным тропам, что были ему знакомы, проходил он через старое кладбище, где в былые годы под луной разлил зелье, пробудившее мёртвых, и вновь отозвались их шепоты, жаждая вырваться на торжество. Тропа уводила его дальше, пока деревья склоняли перед ним кроны.       Достиг он холмов, где некогда, под солнцем утренним, истлели тела восставших мертвецов, предвкушая, какое же пиршество разразится в ночь Хэллоуина для орды мёртвой, и, подойдя к дому Фреда, остановился колдун, взирая на окно глазами слепыми.       Там, в кресле прогнившем, сидела кукла его, принявшая облик живой женщины, прекрасной и неземной. Поднял он руку, и время застыло. Губы прошептали истинное имя куклы, имя, данное ей, когда была она живой.       Услышав зов, обернулась девушка и ринулась к колдуну своему. В пылких объятиях ночь Хэллоуина раскрыла истинные облики, призвав былое к жизни. Кости колдуна, давно согбенного и слепого, облеклись силой, возвращая юность и зрение. И предстал он, как некогда, в мощи своей: вернулись острые черты лица, развились локоны чёрные на ветру, загорелся взгляд огнём, не терпящим преград. Она же - кукла его, ожившая – прильнула ближе к любви своей истинной, прячась в руках его крепких, и вновь забилось сердце женское, отражая преданность многовековую. Склонившись над ухом колдуна, прошептала ожившая:       - Я так ждала… Пусть суета ночи неспокойной хранит нас, любимый, ибо не нуждаюсь я ни в ком ином!       Восстал и Фред, выходя к тому, кто посмел забрать его сокровенное, да не было в лице колдуна злости иль ревности. Протянул колдун руки к несчастному и молвил:       - За любовь свою, что пересекла границы, унесу тебя в мир, где обретают покой. Там, где души вечны, да будешь ты покоиться в их объятиях.       И упал скелет Фреда на землю сырую, и потянулись руки скрюченные к останкам его, затягивая в холодное лоно грунта. Угасли силы несчастного, и всё, что видел он, прежде чем утонуть в грязи зыбкой, как стоит возлюбленная его в объятиях колдуна, прекрасная и величественная, как видение недоступное, и пал дух его, остывающий, прощаясь с миром.       В ночь Хэллоуина, воссоединились двое, некогда разлучённые воинами света, и доселе говорят, коль увидишь их, танцующих в лунном свете, потеряешь душу свою, очарованный невольницей идей колдуна, что обречена круглый год охотиться на людей, пока не снизойдет праздник мёртвых на землю вновь.