Часть 1

— Ба, мы разберемся! Даня опирается плечом на стену сарая и нетерпеливо постукивает пальцами по косяку, пока его бабушка, на чью дачу мы приехали, с грохотом ворочает арсенал вил и лопат в углу. Мне кажется, он слишком торопит ее, выдавая наши планы. Бабушка поворачивается с пустым черенком и заключает: — Как видите, картошки много, — она пинает откатившийся от кучи клубень, обвитый, как червями, длинными проростками. — Хорошо, что ты с другом приехал, вдвоем быстрее управитесь. Вы учитесь вместе, да? Там подружились? В ее пытливом прищуре таится подозрение о природе нашей дружбы, или я гребаный параноик? — Да, однокурсники, — небрежно врет Данька и берет палку из ее рук, — но факультеты разные. Ярик — педиатр. — А ты вроде старше, тоже первокурсник? — бабушка подходит ко мне вплотную и смотрит поверх очков, и теперь я уверен — она что-то чует. — Ярик после колледжа поступил. И армии, — откликается Даня, подбрасывая картофелину. — Ну хорошо, крепкий парень! — рентгеновский луч ее глаз скользит по мне сверху вниз и отпускает, перескочив на внука. — Ярослав пусть копает лунки, а ты бросай. Глазками вверх! — Ба, поняли уже! Не хочу, чтобы он вновь поторапливал ее, и вступаю: — Татьяна Сергеевна, а покажите те старинные вещи… — в электричке она говорила про антиквариат, хранящийся в этом сарае. — А, да! — бабушка поворачивается к пыльным коробкам у дальней стены. Данька исподтишка толкает меня локтем, требуя, чтобы я обернулся и увидел его недовольное лицо, но я терпеливо рассматриваю керосиновые лампы и пожелтевшие от времени рушники, среди которых наверняка можно отыскать настоящие сокровища. — Ба, а где здесь ты? — он приседает рядом с бабушкой и показывает мутное семейное фото, извлеченное из коробки. — Шутишь? — она натренированным движением сбрасывает очки на нос. — Фото послевоенное, меня даже в проекте не было. Спроси еще, не встречала ли я мамонтов! Со смехом бабушка берет фото и указывает на запечатленных людей. — Это моя мама, тут ей лет восемнадцать, — палец нежно касается девушки, стоящей позади родственников. — Это бабка моя — их мать, — она ладонью обводит фото. — Это дед? — Даня показывает на мужчину средних лет, сидящего в центре. — Ну как дед… Дед-то родной погиб в первые годы войны. Это отчим мамин, бабушка с ним сошлась уже после. — А, тот самый, председатель! — Да, он самый… Ой! Электричка! — бабушка вскакивает на ноги и бросается к приоткрытой двери. Вдали и правда слышится гудок поезда, его эхо вязнет в сыром вечернем воздухе. — Это на Лукашки сейчас едет и обратно. Через сорок минут будет здесь! — бабушка начинает суетиться и торопливо убирать «антиквариат». — Я сложу, — останавливает ее Даня, касаясь руки. — Постель в комоде возьмите. Ты на кровать мою ложись, а Ярик пусть на диван… — Ба, мы разберемся! — он улыбается и целует морщинистый лоб. Какой он ласковый, зараза! Дождавшись, пока бабушка скроется за зацветающей сиренью, притягиваю его к себе. — Я ж на четвертом курсе, зачем соврал-то? — усмехаюсь в ухо. Я и правда намного старше его, еще и фельдшером на скорой успел поработать. — Да какая разница, — Данька разворачивается и обхватывает меня за пояс. — Как это? — шучу. — А если я захочу тебя взамуж, породниться, тут все и всплывет. А ну-ка, дай разглядеть моих будущих родственников! Всматриваюсь в хмурые лица на фотографии. Только мальчишка рядом с главой семьи весел: стоит навытяжку, чуть расставив ноги и выпятив грудь, и улыбается. — Пацан какой веселый! Пионер, ёптить, — усмехаюсь. — Даже дома в галстуке. — У них просто другой парадной одежды не было. — Похож на тебя, — провожу рукой по колючей свежеостриженной голове Дани. — Такой же обритый, — сходство действительно есть. — Ты долго будешь меня подкалывать? Я сам недоволен, что так коротко получилось, — он сбрасывает мою ладонь с головы и тянет в дом. — Оставь, потом уберем. Темно уже, тут света нет. — Этот пацан, брат прабабки, пропал, — неожиданно говорит Даня ночью, когда мы уже лежим на разложенном диване. — Непослушный был, лазил везде, в лес уходил. Ну и потерялся. Может, утонул или что… В общем, не нашли его. — Жаль, — хрен знает, что сказать. — Сочувствую. — А еще, знаешь, — Даня переворачивается на живот и привстает на локтях, закрывая головой свет фонаря с соседней улицы. — Отчим их — крутой мужик был, председатель колхоза, на доске почета даже висит у администрации. Оттуда это все: мебель, сервизы. Так вот, он знаешь, как погиб? Принимал новый комбайн, и его галстук в механизм затянуло. Весь колхоз видел, и не смогли спасти — задушился. — Брр, Дань, хорош! Ты мне решил страшилки на ночь рассказывать, как в лагере? Давай, может… — понимаю, что в темноте он не увидит моих подмигиваний, и сразу лезу рукой в его трусы и сминаю плотную ягодицу. — Не, Яр, спать надо. Мне завтра на консультацию, знаешь же. Электричка в 6:20. — Нихера себе, во сколько же она из Лукашков выезжает? — разочарованно ворчу и отворачиваюсь, стараясь не шатать диван. Просыпаюсь к девяти. Даньки нет, от него остался только след в виде грязной посуды и брошенного на стол влажного полотенца. Солнце светит прямо в окно, за которым наперебой чирикают воробьи и слышна далекая птичья трель. Решаю сразу приступить к посадкам, не дожидаясь Дани, чтобы не просрать наши выходные на одну картошку. Набрав ведро клубней, невольно бросаю взгляд на фотографию, лежащую поверх коробок, мешкаю в дверях и убираю ее внутрь. Участок у Сенцовых большой и странной формы: там кусок, сям, за овражком немного и дальше, между тополей, рядом с пустырем у речки. Оттуда, с поросшей сорняками полянки, решаю начать. Слушаю музыку на телефоне, подпеваю под нос и уже заканчиваю второй ряд посадки, когда лопата неожиданно натыкается на что-то твердое. Наступаю сильнее и слышу отчетливый звук удара по металлу. Отбрасываю землю в сторону, собираясь вытащить предмет, и обнаруживаю на небольшой глубине ржавую пластину с ручкой… Это погреб! Раскапываю крышку полностью и приподнимаю. И сразу падаю на задницу, отброшенный волной тошнотворной затхлости, вырвавшейся изнутри. Крышка закрывается с лязгом, и с пустыря за тополями вспархивают и медленно кружат черные птицы, пока все не стихает. Мне как-то не по себе, неясное чувство сосет под ложечкой. Надо пожрать, а то ведь дело к обеду. Развеселившись от этой мысли, иду к дому и едва не вскрикиваю, увидев Даньку. — Уже вернулся? — спрашиваю, переводя дыхание. — Да, консультацию отменили, — отвечает вяло. Я быстро выдохся, копая тугую почву, и от усталости не хочется говорить. Данька тоже молчит. — Будем сажать сегодня? — спрашиваю неохотно. Он пожимает плечом, и через полчаса мы все-таки выходим в огород. С видом знатока предлагаю начать с перекопанного мотоблоком участка за домом. Идти на целину больше не хочется. Даня сосредоточенно кидает картофелины в лунки, и я вижу — что-то с ним не так. Может, зеркалит мою беспричинную тревогу. — Все нормально в универе? — Да. Он не отрывает взгляда от земли и бросает картошку мимо лунки, но как будто не замечает этого. Передвигается дальше и механически бросает снова — туда, где я еще не выкопал. — Дань… — Поднимаю картофелины. — Спишь, что ли? Он оглядывается, и я ловлю себя на мысли — а он и правда как будто спит: глаза пустые, с поволокой. Немудрено — встать в полшестого, до рассвета, наверное. Решаем лечь пораньше. Я тоже заебался, тело ноет от лопаты, но отказаться от секса, когда намытый Данька рядом, и от его стриженой головы сладко пахнет — не могу. Подтягиваю его ближе, но Даня вдруг взвизгивает каким-то не своим высоким голосом и начинает сдавленно всхлипывать сквозь зубы и трясти кровать. — Дань, ты чего? — шепчу в шоке и стараюсь рассмотреть его лицо в темноте. Приснилось, что ли? Я и не заметил, что он уже спал. — Тихо, тихо, — прижимаю, стараясь успокоить, касаюсь губами головы. Он внезапно выворачивается из моих рук с невероятной прытью, наскакивает сверху, вдавливает в диван. Данька слабее, но в тот момент в нем просыпается какая-то нечеловеческая сила. Он хватает меня за шею, будто собираясь душить, но я дергаюсь и сбрасываю его с себя, и тогда Даня со всей мочи кусает мою голую грудь. От ужаса и боли я рефлекторно луплю наотмашь, и он отлетает на пол, заскулив. Я вскакиваю, нащупываю выключатель. Вспыхивает свет. Даня сидит в углу под окном, сжавшись в комок. На губах кровь — моя или его собственная от моего удара. Взгляд безумный — он меня боится! — тело бьет дрожь. Данька всхлипывает, бормочет что-то и, мучительно морщась, трет шею. — Дань, что с тобой? — я боюсь приблизиться и переминаюсь на месте, потирая место укуса. Он успокаивается, опускает руки. Поднимается, подходит к дивану. — Да, давай спать, — бормочу и выключаю свет. Слушаю, как он со скрипом укладывается, и решаю лечь в другой комнате, на кровати. Утром Даня встает первым. Я выхожу на веранду, которая служит Сенцовым столовой, и вижу его, задумчиво сидящего с кружкой кофе. Зябко, утро туманное, но Даня раздет до пояса. Сажусь напротив, беру бутерброд, но кусок не лезет, в груди ком. Украдкой осматриваю: бледный, под глазами тени — не выспался. На нижней губе чернеет запекшаяся корка — все-таки, хорошо я приложил его. Надо прервать пугающее молчание, услышать его голос. — Я там копал вчера, — заговариваю, и Даня вздрагивает и смотрит изумленно, будто проснувшись. — И нашел погреб. Он оживляется, опускает давно остывший кофе на стол, подается вперед. — Погреб? У бабушки нет погреба, только подпол, она там банки хранит… — Это на огороде. Пошли, покажу! Даня с готовностью вскакивает, мельком глянув на взлетевших в небо птиц, и бежит за мной. — Зачем ты тут копал? — спрашивает озадаченно, глядя на свежие кучки земли. — Бабушка этот участок не использует, говорит, тополя почву отравляют… Носком указываю на присыпанную землей крышку. — Никогда не видел, — бормочет Данька и приседает. — Она под землей была, неглубоко. — А может… — он вскидывает на меня взгляд. — Может, это его бункер? — ощупывает металл, трогает щеколду. — Какой бункер? — Прадед этот, председатель который… Ходили слухи, что он дезертир был, враг народа, в деревне от СМЕРШа прятался — в бункере! Сам выкопал. Прабабушка ему еду носила. — Как же он на доску почета попал с такой биографией? — Темная история, — хмыкает. — Посмотрим, что там? И, не дожидаясь ответа, открывает защелку, поднимает дверцу и смотрит вниз. — Ого! — глаза Даньки расширяются, и я невольно заглядываю с ним. Не успеваю ничего увидеть, как неожиданно Даня толкает меня в спину, и я кубарем валюсь, цепляясь за ступени, и навзничь падаю на пол под слепящей дырой входа. Крышка закрывается с грохотом, и я погружаюсь в полную тьму. — Даня! Данил! — наощупь взбираюсь по ступенькам и подпираю дверцу, но она закрыта на защелку — подскакивает, но не открывается. — Сенцов, что творишь! Ты охуел что ли?! Открой! — молочу кулаками по металлу, но без толку. Паника сменяется параличом. Сижу на верхней ступеньке, подпирая головой крышку, и озираюсь в слепую тьму. Мне страшно спустить ноги, прижимаю их к груди. Что там внизу? Что мне делать? Телефона нет — может, выпал, а может, тот, кто закрыл щеколду — сознание отказывается верить, что это сделал Данька, — выхватил его из моего кармана. Зрение привыкает к темноте и улавливает тусклый, едва заметный свет. Осторожно, почти беззвучно спускаюсь и, растопырив ладони, двигаюсь к нему. Сердце не колотится — остановилось. Пахнет сыростью, болотом, гнилью, но с каждым шагом воздух становится чище, или я привыкаю к вони. Мне кажется, я иду вечность, на самом деле, метров двадцать — вряд ли дезертир от скуки выкопал тут лабиринты бесконечных переходов. Впереди брезжит дневной свет. Там явно выход, откуда тянет свежестью. Делаю несколько шагов и вваливаюсь в земляную комнату. И замираю, зажав рот рукой, — у стены лежит рассыпавшийся человеческий скелет, некрупный, тонкий. Одежды нет, и только под глядящим пустыми глазницами черепом лоскут красной ткани — обернутый вокруг шейных позвонков истлевший пионерский галстук. Пошатнувшись, скребу плечом по земляной стене, но страх подталкивает, и, перескочив через раскинутые кости, бросаюсь к дыре, откуда бьет солнечный свет. Высовываю голову и вижу, что выход — огромная нора в обрыве над рекой, спрятанная под корнями старой сосны. Цепляюсь за них, протискиваюсь в лаз и забираюсь на берег. Пышная сирень, за нею крыша — я нахожусь буквально в двадцати метрах от дачи Сенцовых, за пустырем. Врываюсь в дом, ударив дверью в стену, мечусь по комнатам. А Даня спит, свернувшись на диване. — Сенцов! — еще взбешен, ору. — Зачем ты меня в погребе закрыл? Он вскакивает, смотрит на меня недоуменно. — Каком погребе? У нас нет погреба… — хватается за ранку на губе, откуда из-за разговора побежала кровь. Я приседаю рядом, обнимаю сзади голые плечи, губами прикасаюсь к острому ежику волос. Он прежний, хороший мой, родной. И мне так страшно за него, что сердце щемит. Спрятать от ужасов, укрыть своей любовью. Даня обхватывает мои руки, шепчет тревожно: — Что случилось-то? — Отдай мой телефон, — голос хриплый. — Надо позвонить в полицию. — Полицию? — Я нашел кости. Старые… Смотрю в окно поверх его плеча. Над тополями кружат птицы. Одна отделяется от стаи, взлетает выше, выше, пока не превращается в черную точку, растворяясь в вечности.