֎ 𓊝 ֎

В кустах снова прячутся камеры. — ВПЕРЕД! — кричит Трумэн. — НУ ДАВАЙТЕ, ВПЕРЕД! Он больше не может выносить вездесущие объективы. Только выйдя на свободу, он был счастлив: махал, улыбался и кланялся, — но теперь он чувствует себя иначе и не может этого делать. Он просто хочет, чтобы они ушли: просто чтобы они все ушли, ушли, ушли! Он слышит щелчки, щелчки, щелчки их камер — они смотрят, они записывают — и от этого ему хочется выцарапать себе глаза. Нет. Он не доставит им такого удовольствия. Он вбегает в дом, запирает дверь, проверяет дверную ручку — один раз, два раза, три раза, четыре раза. Он убеждается, что плотные шторы опущены, — так и есть, потому что он оставляет их опущенными всегда, — а затем бежит к телефону на кухне. — Они здесь, Сильвия. Они здесь. Они снова здесь… — шепчет в трубку, прикрывая рот рукой, потому что знает, что они наблюдают. Он уверен, что в доме поставили камеры, пока его не было. — Мне не следовало выходить. Я такой глупый. Он верил, что это безопасно, что они не найдут его, как сказал адвокат. Уже почти год прошёл с тех пор, как он переехал сюда… и сегодня он впервые вышел на улицу. Должно быть, они всё это время ждали и теперь воспользовались случаем, чтобы наброситься на него. Они и раньше преследовали его: в первый раз это случилось, когда он спал. Во второй раз, когда он был в ванной… Но это было не так, как сейчас, когда он покинул своё убежище, как идиот. Они окружили весь дом. Он в опасности. — Трумэн, я уже в пути, хорошо? Я скоро буду. Помнишь те дыхательные упражнения, которые тебе показывал врач? Он пробует делать дыхательные упражнения. Они не очень помогают. Однако мысль о том, что Сильвия приедет, немного успокаивает. Он никому не доверяет: ни многочисленным врачам, с которыми встречался, ни своему адвокату, ни фанатам, которые бросаются в ноги, куда бы он ни пошёл, — но он доверял Сильвии. Она пыталась сказать ему правду ещё под куполом, когда никто другой из его окружения этого не сделал. Сильвия приезжает через час, и к тому времени Трумэн уже прячется в кладовке: достаточно маленьком помещении, где он может поверить, что камер нет. Она стучит. — Трумэн? Он толкает дверь ногой и отступает обратно в угол. Она заглядывает внутрь, опускается на четвереньки и закрывает вход за собой. Он шепчет так тихо, как только может: — Ты проверила кусты, как я тебя просил? Она кивает. — Там никого нет, Трумэн. — Они проникли в дом. Наверняка, они уже проникли в дом. Я вышел прогуляться… н-на улице воздух намного свежее, и в это время о-они проникли внутрь, — он начинает чесать руку, просматривая полки кладовой в поисках камер или микрофонов, которые он мог пропустить. — Нам нужно выбираться отсюда, Сильвия. На этот раз по-настоящему нужно. В последние два раза, когда такое происходило, она была убеждена, что это не по-настоящему, и он тоже отмахнулся, ведь они не нашли ни камер, ни микрофонов. Но сейчас всё по-другому. Они здесь — он чувствует их. Он чувствует взгляды всех, кто смотрит трансляцию. Трумен сильнее чешет руку: боль отвлекает от паники. — Трумэн? — он смотрит на Сильвию. — Ты меня слышишь? Он качает головой и нервно смеётся. — Прости, что? Ты говорила что-то?.. Её взгляд — смесь сочувствия и жалости, отчего у него внутри всё сжимается. — Я говорю, что проверила. Я проверила всё: кусты, гостиную и кухню. Там нет камер. Нигде их нет. Разве ты не помнишь прошлый раз? Трумэн борется с желанием накричать на неё и ещё глубже впивается ногтями в свою кожу. Он помнит — помнит, что был таким же, как она: невежественным и глупым. Но сейчас он другой. Трумэн пообещал себе, что никогда, никогда больше не попадет в поле зрения камеры. — Это другое. На этот раз я знаю, что они там. Она прикусывает губу и зажмуривается. — Ты принимал лекарства, Тру? — Нет! — фыркает он. — Нет. Нет. Это не имеет ничего общего с лекарствами. — Трумэн… Он видит сомнение на её лице. — Я могу обещать, что ты в безопасности, Трумэн. Никто не знает, что ты живёшь здесь. Потому что адвокат получил от компании и государства много денег за «моральный ущерб» и «неэтичное поведение». То, чего Трумен на самом деле не понимал и не хотел понимать, но и то, что избавило его от необходимости искать работу в мире, частью которого он никогда не был. Это были большие деньги, непостижимая сумма. Настолько, что они смогли купить этот дом в глуши и дом в городе для Сильвии. Настолько, что он мог бы обеспечить себя запасом краски для волос на всю жизнь и оплатить столько косметических операций, сколько захочет. Он уже сделал три. Каждый раз у разных врачей. Но камеры всё же нашли его. — Ты точно хочешь уйти отсюда? Мы можем просто приготовить ужин. Или, может, ты позвонишь психиатру? — она робко улыбается. Вот тогда он понимает, что она лжет. Она хочет, чтобы он был в доме, напичканном камерами. Она часть шоу. Снова. Трумэн тянется к кухонному ножу и прячет его за спиной. Он выберется отсюда. Он больше не может думать ни о чём. Он чувствует, как камера, которую она носит на себе, сверлит его кожу. Он оглядывает её с ног до головы, прежде чем замечает висящее на шее ожерелье — его персональную петлю. Он не может ни о чём думать, ничего планировать, пока они наблюдают за ним. Просто не может. — Трумэн? Он вскакивает на колени, втыкая нож в пол между ними. — Убирайся! Сильвия широко раскрывает глаза. Он ухмыляется. — Ты удивлена, что я заметил. Что ж! — он поднимается и слегка кланяется. — Мои поклонники, должно быть, рады снова меня видеть. Он делает шаг вперёд, направляя на неё нож и растягивая губы в улыбке. Он всего в футе от неё. Почему она не встаёт? Почему она не убегает? Он смеётся ей в лицо. — Ты думала, я не пойму? — Трумэн. Я не… — Вставай! Она медленно поднимается и тянет руки, словно желая прикоснуться к нему. — Это не шоу… Он подносит нож к её шее. Его не одурачить. Только не снова. — Уходи! Она вздрагивает, когда он выталкивает её из кладовки. Трумен возвращается в угол, где прятался до этого. Что ему делать? Теперь он понимает, что всё это очередная постановка. Ему нужно найти выход. Должна быть ещё одна дверь, — ведущая в другую декорацию, хм? Может быть для шоу создали ещё больше и больше пузырей? Был ли вообще какой-то выход? Складывалось чувство, что камеры найдут его, куда бы он ни побежал. Но прежде чем он успевает что-то придумать, в кладовку врывается команда в белых халатах и надевает на него наручники. Они усыпляют его уже в машине скорой помощи, потому что он не перестаёт кричать и размахивает ножом, нанося удары пришедшим «спасателям». Он приходит в себя только в больнице. И не может пошевелиться. Его запястья, лодыжки и бёдра привязаны к кровати, поэтому двигается только голова. Он молчит, ведь если он ничего не скажет, может быть, зрителям станет скучно, и они переключатся на что-то другое?.. Входит мужчина. — Трумэн, здравствуй, — у «доктора» в руках папки. Он садится в кресло рядом с кроватью и тепло улыбается Трумэну. Он хороший актёр. — Я доктор Фрост. Мне жаль, что вы в таких условиях, но это для вашей безопасности. Ваш психиатр уже в пути. Он не может двигаться. Он ничего не контролирует. Это похоже на купол. «Выбравшись» оттуда, он не переставал задаваться вопросом, есть ли у него вообще личность, или он является лишь тем, кем его сделал Создатель? Кем был Трумэн за пределами поля зрения зрителей? Даже его имя — его суть — было выбрано продюсерами и сценаристами: «Трумэн». Очередной актёр в больничном халате проходит мимо открытой двери. У них всё продумано так хорошо: запах антисептика, эти актёры в профессиональной одежде, «пациенты» в инвалидных колясках и, в редких случаях, в смирительных рубашках, проходящие мимо. Папки в руках «Фроста». Это так убедительно… Фрост продолжает: — Ваша подруга Сильвия сказала, что, по её мнению, вы не принимали лекарства. — да, он не принимал, потому что не доверял психиатру — миниатюрной женщине, которая, как он теперь уверен, тоже была актрисой. — И, конечно, я знаю о шоу. Учитывая, какую сильную травму оно причинило, я понимаю, что вам невероятно тяжело, — мужчина пролистал бумаги в своих руках, — но я думаю, мы сможем составить план лечения, как только ваш психиатр приедет сюда. Мы здесь, чтобы помочь тебе, Трумэн. Ты понимаешь это? Как тебе такой план? Он не может двигаться. У доктора в пиджаке есть чернильные ручки, в ручках есть камеры. Они снова его поймали. Так он никогда не сможет выбраться отсюда. Пока не сможет, потому что сейчас он снова должен играть по правилам. И он улыбается. Широко улыбается, слегка прищуривая глаза. — Мне нравится этот план. Он будет играть в их игру, пока не сможет сбежать. Но если сбежать не удастся, он просто покончит со всем этим — он покончит с собой.