История шубы: как обед стал обновкой

      За последние несколько месяцев Конни пришел к выводу, что жизнь положительно удалась: заработок платили стабильно, норму мяса «Проворный» доставлял в Город исправно, а охотником вдобавок полагались кое-какие льготы при получении пайка на кухнях! Вдобавок, мальчишка окончательно освоился в ангаре, научился правильно вязать все треклятые узлы и даже смирился с дурацким прозвищем, – потому что его ему дала капитан Треворс, а ее слово для экипажа было равнозначно приказу сверху. И вообще… ну щенок, и что дальше? Не крыса же! – так что, едва услышав подзывной свист, Конни без возражений мчался подавать Джеффу инструменты, или помогать мистеру Гринфилду обновлять такелаж, или кропотливо переписывать начисто хаотичные заметки Дэйзи…       Или – и это он любил больше всего, – хвостом ходить за капитаном, которая то выдавала ему старенький арбалет и волокла на стрельбище, то начинала объяснять непростую науку чтения звериных следов, а то и показывала, как из пары палок и куска веревки соорудить вполне приличный силок для ловли зайцев. Время от времени (особенно когда напивалась), Патриция снова принималась ныть, что не нанималась воспитывать детей, но Конни этим уже было не отпугнуть: он обожал эту ворчливую женщину и при любой удобной возможности присасывался к ней клещом, умоляя рассказать о северных Зубах, о мигрирующих оленях…       Или о тяжелой белой шубе, с которой капитан Треворс не разлучалась даже в Управлении!       Все-таки хочешь узнать, что за история стоит за этим трофеем, Щенок?.. *  *  *  *  *       Когда в щели показался влажный черный нос, Патриция не стала медлить: широко размахнувшись, она что есть сил опустила тяжелый, усиленный стальными полосами приклад арбалета – и зверь, коротко взревев, исчез за ревом бури, в залетающих снаружи вихрях снега…       Хотя можно было не сомневаться: он вернется. Он уже не раз возвращался.       И, устало опустившись на сбитый в тяжелый ком сугроб, девушка на несколько секунд позволила себе расслабить плечи и закрыть утыканные смерзшимися ресницами веки.       Сколько… сколько времени уже прошло? Буря ревела не переставая, но это мало о чем говорило: после того, как пришел Мороз, непогода могла держаться днями, а то и неделями… хотя глубоко внутри Патриция все же надеялась, что «Проворному» удалось добраться до Города прежде, чем его накрыло снежной лапой. О, если бы ублюдок Паркинсон замерз насмерть – она бы не проронила и слезинки, но Фостер и Кеннингтон уж точно ни в чем не виноваты, а если, вдобавок, им удастся как-то обмануть капитана и добраться до Управления… Конечно, словам пары новичков вряд ли кто-то поверит, списав все на юношеский максимализм одного и неопытность другого, но если есть хоть какой-то шанс, хоть наималейшая возможность, что в конце концов справедливость восторжествует, и Паркинсон получит то, что заслуживает…       Хотя, казалось бы, смеяться можно уже после слова «справедливость»! – и, сплюнув в сторону (на губах отчетливо чувствовались кристаллики льда и привкус крови), Патриция начала привычно очищать арбалет от прилипшего снега.       Вряд ли, конечно, он ей еще понадобится – последний болт был истрачен на то, чтобы отогнать от Кеннингтона подбирающегося к нему медведя, так что теперь голодный и обозленный зверь с торчащим из бока древком бродил вокруг ее ненадежного убежища, а из всего оружия у Патриции были лишь разряженный арбалет и охотничий нож, которым, право, оставалось только прирезаться, чтобы уйти из жизни хотя бы с намеком на достоинство.       Ага, ага. Теперь точно можно смеяться, ибо «достоинство» в Городе уже давно стало чем-то наподобие негласного ругательства: когда ютишься в палатке, пряча под подушкой скудный паек, когда роешься в отбросах с кухни, надеясь отыскать там хоть крупицу съедобного, когда по-медвежьи рычишь, распихивая таких же голодных и недовольных, то о каком достоинстве речь? Нет, конечно, мало-помалу жизнь налаживалась, и на обед все чаще подавали похлебку, а не пустой суп, тогда как возле Генератора уже теснились вполне приличные на вид деревянные бараки… но, как нетрудно догадаться, жили в них далеко не грязные работяги с окраин.       Соседи по палатке ворчали, дескать, крючкотворцы из Управления делают что хотят, и нужно обратиться напрямую к Капитану, чтобы тот заставил их наконец-то забыть о Лондоне с его «инженеры направо, все остальные налево»… но вот Патриция, признаться откровенно, очень уж сомневалась, что их предводителю есть особое дело до каких-то вшивых охотников, по ночам мерзнущих у костра из гнилых деревяшек.       В конце концов, его задача – читать отчеты разведчиков, утверждать проекты из мастерских или, на худой конец, отдавать приказы о прокладывании новых улиц; даже если бы «Проворный» затерялся с концами где-то в снегах, Капитан узнал бы об этом разве что через несколько дней, получив со складов извещение о недостатке провианта! – так что Патриция предпочитала не питать иллюзий по поводу «высокого лорда», который появится в ее жизни и мигом решит все проблемы: хватит, накушалась досыта!       Мамаша, помнится, до последнего ждала, что ее вроде-как-благородный любовник вернется за своим чадушком, упорно наряжала единственную дочь в мужскую одежду и громко сетовала, что не с ее финансами обеспечить «талантливому мальчику» достойное образование… наверное, ждала, что блудливый лорденыш, некогда сделавший ей ребенка, все еще присматривает за ней и готов оказать помощь! Мечта, конечно, была красивее некуда, но имела мало отношения к реальности, и когда уставшие ждать возврата долгов ростовщики постучались к ним в дверь, «Патрик» без особых сожалений выскочил через окно на задний двор, чтобы спустя ровно десять минут из захламленного переулка показалась Патриция, бедно одетая девушка, прячущая коротко остриженные волосы под старомодным чепцом.       Она предпочла не оглядываться назад.       Где бы закончилась ее последующая жизнь – в канаве, борделе или тюрьме – сказать сложно, потому что буквально через пару дней после ее побега в городе началось безудержное восстание: бедняки, прознав, что лорды пытаются бросить их на произвол судьбы, волной хлынули в порт и захватили одно из судов, на котором богачи планировали отплыть на север, в изобилующие углем снежные пустоши, где их могло ждать спасение. Патриция в то время как раз была неподалеку, так что ее, если можно так выразиться, захватило отливом… и вот она очутилась здесь, за тысячи миль от родного дома, где мужчины, женщины и даже дети – все пахали как проклятые, надеясь, что им удастся продержаться еще хотя бы один день.       Нет, разумеется, она была благодарна разведчикам, спасшим ее и еще нескольких товарищей по несчастью из разваливающегося убежища и доставивших их в Город прежде, чем закончилась скудная провизия, – но за мимолетную улыбку Фортуны пришлось отработать стократ: от гор немытой посуды, которую приходилось скрести в ледяной воде, у нее еще долго болели руки, а от разгребания угля на посту добычи – спина. Хорошо еще, что от своего неизвестного папаши Патриция не унаследовала аристократической худощавости, так что даже самую тяжелую работу она принимала как должное… однако когда прошел слух, что охотники набирают новичков, готовых по ночам добывать Городу еду, сидя под воздушным шариком в кое-как слепленной гондоле, – она была в числе первых, что ринулся в Управление и подал заявку на перевод.       И да, Паркинсон, ставший капитаном только благодаря знакомству с кем-то из клерков, был тем еще моральным уродом, «Проворного» скорее можно было назвать «Неуправляемым», а добираться с Третьего Кольца до родной палатки было тем еще геморроем! – но Патриция Треворс, двадцати двух лет от роду, еще ни разу не пожалела, что выбрала для себя эту работу. И даже если сегодня ей суждено стать медвежьим завтраком…       …Хотя это мы еще посмотрим. *  *  *  *  *       Громадный медведь, покрытый густой белой шерстью, жадно принюхался к чуть теплому воздуху, в котором отчетливо угадывался человеческий дух.       Голодный зверь знал этот запах: уже не раз он находил в снегах хрупких двуногих существ, догонял и давил их, как новорожденных оленят. После того, как море, в котором он искал пищу, покрылось толстым слоем льда, а жирные тюлени пропали, медвежьему племени приходилось нелегко: они не привыкли искать пищу на суше, так что, оголодавшие и измученные, волей-неволей соблазнялись любым источником пищи, будь то перевернувшийся и рассыпавший припасы снегоход или одинокий человечек, спрятавшийся за смерзшим пластом снега.       К сожалению для «венцов творения», пока что расклад был не в их пользу: по мере того, как пули и порох подходили к концу, Управление ввело строгие ограничения на использования огнестрельного оружия – своего самого надежного средства удержания власти, – тогда как самодельных арбалетов и деревянных дубинок медведи не особенно боялись. Собственно, только благодаря разработке дирижаблей охотники вообще получили хоть какие-то шансы на выживание (благодарение Господу, летать местные звери еще не выучились!), однако и здесь случались накладки: подстрелив одного медведя, люди как раз спустились на землю, чтобы освежевать тушу, – и этим моментом сумел воспользоваться второй хищник.       Откровенно говоря, вины охотников тут не было: пока Треворс и Кеннингтон должны были заниматься мясом, Фостеру и Паркинсону вменялось следить за обстановкой сверху и в случае чего предупредить об опасности. И Паркинсон медведя определенно заметил, ну не мог не заметить! – однако предупреждения находящиеся внизу так и не услышали, и случайно оглянувшаяся через плечо Патриция едва успела спустить тетиву прежде, чем прыгнувший на Кеннингтона зверь успел подмять парня под себя.       Ну а дальше – как сквозь толстую корку льда: вот медвежья туша, едва привязанная к гондоле, нелепо дергается в сторону, раскидывая ошкуренные лапы, вот, глянув наверх, видно испуганное лицо Фостера – бедолага вцепился в такелаж как голодная блоха в песью шерсть, ведь, очевидно, Паркинсон и не подумал его предупредить, когда резко крутанул штурвал… Погода портилась, а до Города было еще несколько часов, так что да, наивная девочка Патриция могла бы поверить в добрые намерения своего капитана, спасавшего команду ценой жизней пары оболтусов… если бы мельком она не заметила выражение лица этого ублюдка и не припомнила, как он обещал «расквитаться» за тот вечер, когда распустившему руки хаму без лишних реверансов сломали нос и пересчитали ребра.       Так что действовать пришлось быстро: пока медведь ревел от боли, силясь выдрать из бока древко болта, Патриция схватила ошалевшего Кеннингтона поперек туловища и могучим рывком забросила его на привязанную к дирижаблю тушу за мгновения до того, как она оторвалась от земли и начала набирать высоту. Доберется или нет парень до Города – тут, увы, на все была Господня воля, тогда как оставшейся внизу охотнице, брошенной без оружия и припасов, осталось лишь плюхнуться на живот и ящерицей нырнуть под сползший со скалы ледяной пласт, за которым она теперь и отсиживалась, заставляя голодного медведя реветь от досады. В животе у зверя третий день не было даже крошки, а перед очередной бурей следовало как следует наесться и подыскать себе удобную пещеру, так что и без того скудные запасы медвежьего терпения стремительно подходили к концу.       За стеной его добыча тоже не сидела сиднем – судя по странным звукам, человечек решил поискать путь наружу и что есть сил долбил стальным зубом ледяные стены своего логова. В другой день медведь, возможно, и не обратил бы внимание на этот шум, но сейчас, мучимый голодом и болью, зверь не выдержал: глухо заревев, он бросился вперед и принялся всей своей массой проталкивать голову в треклятую щель, не пускавшую его к заветному обеду!       Сильнее! Еще сильнее! Еще силь!..       А потом он услышал, как хрустко ломается лед, – и в следующий миг само небо рухнуло ему на голову. *  *  *  *  *        – И его… того?        – Туда, – хмыкнула Патриция. – Спасибо моему ножику да недавней оттепели, сверху тот пласт держался на каких-то соплях, так что раздавило беднягу в блинчик, и меня чуть вместе с ним не прихлопнуло…        – Только ты это… ик! – спасибо тому мишке не забудь сказать, – подал пропитый голос Фостер – он только что вернулся и, судя по характерному аромату, вновь спустил на самогон половину заработка. – Кабы не оползень, который вы с ним совместно устроили, искали бы мы тебя до следующего Рождества!        – А так всем повезло: меня вернули в Город, команда перевыполнила норму по мясу на ближайшую неделю…        – Не хочу показаться привередливым, но вонял тот медведь…        – Ты кому мозги паришь, Джек? Да у тебя под самогонку даже прошлогодние стельки пойдут!        – Н-ну… это верно, пожалуй. Но только – ик! – ка… качественные, вот! А то подсунут еще…        – …А ублюдок Паркинсон в конце концов получил что заслужил, пусть и без ведома наших власть имущих, – припомнив, как орал этот кусок дерьма, зажатый в медвежьих челюстях (ну еще бы, как добычу ошкуривать – так экипаж сгодится, а как наложить лапу на обнаруженный клад из паровых ядер – так только сам, своими руками!), Патриция Треворс… капитан Патриция Треворс предовольно ухмыльнулась, после чего встала и начала натягивать свою любимую шубу.       Поначалу предложение пустить едва не сожравшего ее медведя на обновку показалось абсурдным, но нельзя было не признать, что под такой густой шерстью противостоять ледяному ветру оказалось куда комфортнее! Вдобавок, в такой одежде не сразу можно было сообразить, мужчина перед тобой или женщина, а после целой ночи, проведенной на дирижабле, даже самый звонкий голосок превращался в звериный рев, – и вот уже крючкотворцы из Управления, поначалу крутившие носами при виде «бабы-капитана», начали куда шустрее подписывать все бумаги! Да и солидности охотничий трофей добавлял от души, да-да… гхм, может, все-таки согласиться на ночку с милашкой из кухни?..        – Ну, ладно, – пришлось решительно тряхнуть головой, избавляя ее от соблазнительных мыслей… тебе еще завтра на работу лететь, а ты уже об отдыхе думаешь! – Рабочая ночь давно позади, пора на отдых. Джек?        – Хр-р-р…        – Все с тобой ясно, пропойца, – пришлось, вздохнув, выдернуть с полки линялый плед и прикрыть Фостера – обогревателей в охотничьих ангарах предусмотрено не было, так что если похмелье этому завсегдатаю увеселительных заведений вряд ли грозило, то вот простуда… – Надеюсь, сегодня резких похолоданий не будет. Не опаздывай, Щен!        – Капитан, да я!.. – но Патриция лишь рассмеялась в ответ на его возмущение (ради справедливости, почти законное – опоздал на работу он лишь однажды, после своего первого и единственного визита в паб) и, небрежно взъерошив Щенку льняные волосы, размашистой походкой двинулась к выходу. Мальчишка что-то ворчал ей в спину, Фостер вальяжно похрапывал, снаружи доносился шум просыпающегося Города, – и Патриция Треворс, двадцати шести лет от роду, не без удовлетворения думала, что, какой бы хреновой она ни была, как бы ни драла и ни мучила, в какую бы кучу дерьма тебя ни сажала…       Эх!       …А все-таки жизнь удалась! Конец.