Часть 1

      Чистый Сосуд с силой сдерживался: крепко, обеими руками держал короткую цепь животного инстинкта— сомкнуть мандибулы на меньшем и ныне беззащитном живом создании. Пока нет сопротивления, пока он может сделать все четко и быстро.       Текущая по венам чернота искушает, жгуче требует убить. Если пустотная тварь захочет, она убьет без потерь для себя когда угодно! Бесподобная боевая доблесть постоянно остается не замечена его гнилой натурой. Просто первобытная тьма злым инстинктом заставляет его хотеть вцепиться во что-то живое и в ту же секунду неподвижное.       Его болезненное подобие разума лишь потворствовало животному началу, рисуя на языке сладкий вкус живого мяса… Он никогда не чувствовал вкуса, пустота лишила его этого. Его порченая кровь лжет.       Сосуд не смотрел, отвел взгляд. Блеклый мир, созерцаемый его глазами всегда сероват и тускл. Не за что зацепиться, не на что отвлечься. Воздух в трахеях же сводит с ума, ударяя кучей ароматов, до боли реальных и столь же притворно лживых. Тишина бьет по слуху, кой в постоянной активности нюха ищет несуществующие стимулы.       Черная тварь прибивает нечто, видимое лишь ему одному, к мощеному полу. Его клинок гулко, но тихо звенит от бесплодного укола камня. Нет, нет, он не хочет сомкнуть челюсти на живом существе, лишь потому, что оно беззащитно.        «Не думай… Не говори… Не надейся… Не…»       Он — Чистый Сосуд. Он не хочет. Он не может хотеть. И он ничего не хочет.       Он — разлагающаяся мразь, что без конца упивается ложью. Он хочет! Он до тяжкого страдания, до обжигающего безумия, до ломающего бешенства хочет! Его умалишенное помешательство жаждет все.       Это не метафора, не преувеличение. Каждый, каждый аспект этого проклятого бытия он хочет ощутить полно, до отвращения.       Сосуд вожделел таких низких вещей. Он даже не животное. Он ещё хуже, ещë более низменен. Это желания жалкого отродья, коее влачит свое догнивание в замкнутой серо-черной дыре без ничего.       Чистый Сосуд страждет…       Страждет вкушать мясо, бесчисленные явства всякого рода. Есть так много, так жадно, как только влезет в желудок. И чувствовать… Чувствовать вкус того, что оказывается на его языке. В мире столько слов для сладострастных описаний пищи, он желает понять, ощутить каждое, нечто больше чем блеклые огрызки. Он вожделеет чревоугодствовать, желает наслаждаться, есть, есть и есть, пока его не вырвет, чтобы потом снова начать есть, с новым привкусом, снова до тошноты.       Страждет знать цвета, слепящие, яркие как свет. Смотреть на мир не его подслеповатыми глазами, а чем-то более совершенным. Глядеть на пеструю, четкую картинку. Не на серую, темную муть. Он бы не моргая созерцал и созерцал, пока бы только зрение не помутнелось от усталости, пока слезы сами не пролились от нехватки влаги в глазах.       Страждет свободно использовать нюх и наслаждаться окружающими запахами вволю. Вкусить тонкого парфюма, посетить цветущий сад, насладиться кровью охоты, страхом добычи, издали учуять собирающийся пир, пронять весь спектр ароматов новой книги и всего того, что и в природе-то не встретишь. Вдыхать ароматы жизни до тех пор, пока каждый не омерзеет от постоянства, пока от резкости ароматов его глотку не раздерет кашель.       Страждет упиваться пробирающей тонкостью слуха. Вкушать все те природные мотивы, что не доходят до дворца, прижать добычу к земле и смаковать… крик и плач, угрозы и мольбы, услышать, как чужой голос срывается, хрипит, затихает. Прочувствовать, чтобы проняло до глубины, прочувствовать слова, обращённые к нему. Как его хвалят от души, за заслуги, они же у него есть, он же воистину старается… Как его имя сокращают на ласковый манер… Он хочет себе имя…?! .....       ДА! ОН СМЕЕТ ВОРОТИТЬ МОРДУ ОТ ВЕЛИКОГО ЗВАНИЯ ПОЛОГО РЫЦАРЯ, ОТ КЛЕЙМА "ЧИСТЫЙ СОСУД". а ещë он хочет.....ГОЛОС! ДА, МЕЧТАЕТ, МЕЧТАЕТ ОБ ОПЛОТЕ ГРЕХА. ЧТОБЫ КРИЧАТЬ И ВЫТЬ ОБ ЭТИХ ЖЕЛАНИЯХ! ну же, правильность, ты где? ДАВАЙ, ПРАВИЛЬНОСТЬ, НАПАДАЙ! Я КРИЧУ, Я КРИЧУ. я кричу… а как кричу? В своей голове. Нет, в голове все тихо. Значит, там. В… СВОИХ МЫСЛЯХ. ДА, ДА, ЕЩЁ РАЗ ДА. ИМЕННО ТАК—В МЫСЛЯХ! Я ХОЧУ ПРАВО НА МЫСЛИ. Я НЕНАВИЖУ МЫСЛИ НАСТОЛЬКО, НАСКОЛЬКО Я ХОЧУ ИХ! … Он действительно сейчас прокричал эти слова у себя в голове?       Сосуд может либо удариться в отрицание, закрытие глаз на эдакий перформанс. А может не прятать глаза и всё же посмотреть в лицо своей неудаче? Хотелось перестать себе лгать. Один из немаловажных резонов, отчего же клеймо «Чистый» сосуд опротивило до срыва — неизмеримое притворство. Не будь безмерного двуличия, питаемого надеждой перебороть себя, обмануться так упоительно, что и правда перестанет быть таковой, то не возбранялся бы он так сильно.       Но проблема есть и в этом плане умалишенного — сосуд ведь знает, что это ложь. Ложь противоречит понятиям чести, праведности, чистоты… всему, с чем только должен знаться сосуд!       А что же будет перед лицом правды? Только лишь большая неудача без права на постыдное отступление. Без права на испраление, без права на попытку. Это классическое—подвести всех и каждого: тех, кого никогда не знал и не узнаешь, а особо страшно тех, кого знаешь и знал когда-то. Как бы ни манила правда своей праведностью, Чистый сосуд должен вновь вкусить лжи. Ничего не было. Он не хочет. Я не хочу.       Черная тварь вновь слышит четкое «я» речей в голове.       Сосуд действително хочет иметь «я»?       Да отчего же, лучше уж оно, это. Какое «я»?       «Я» сводит его с ума, какие местоимения, зачем?! Отродье же ничего не смыслит в высоком. Хочет простых и животных вещей. Иметь большие полноценные крылья, дабы вкусить полет. Ветер, ласкающий оболочку, краса видов под сводами, неприкованность, возможность по взмаху крыльев быть уж за горизонтом… Хоть немного, хоть через муки и безмерные старания.       Хочет иметь на такое тело в принципе… Чтобы его фигура была совершенна, практична, и в то же время красива, чтобы его шея не изнывала под тяжестью рогов, чтобы его пустоте не было так больно на жаре… Чтобы можно было уткнуться в папино плечо и не обжечься живым теплом, и не навредить ему своей противной природой… И папа чтобы обнял, сказал своим голосом, что все будет хорошо, чтобы на отцовской руке не было шрама от давнего укуса сосуда… и чтобы все постыдные старые шрамы не существовали вовсе… Он не хочет этой проклятой живучести и выносливости. Чтобы каждый год не испытывать нестерпимую муку, чтобы не сращивать без конца новые раны. Чтобы к нему надо было относиться нежно и аккуратно, как к живому существу… Хотя бы как к маленькому домашнему зверьку.       Он не желает своей биологии, своей мерзкой чёрной сущности…       Тогда бы у него была прекрасная генетика. Имелся бы голос… Его бы достижения всецело были его… И отец бы относился не так, жизнь бы была не такой мучительной!        Свободное время, удовольствия, блага, признание, уважение, идентичность, свободы, права, принадлежность, мораль — все! Он хочет то, чего и достичь нельзя.       На то они и бесчетные бесплодные желания — им суждено быть недостижимыми. И он прекрасно это знает. Пускай, пускай. Он просто ненадолго упорхнул в мечты. Ради знания врага в лицо. И ради своего успокоения, что уж...       Доколе у него есть сила не пасть на колени, в желаниях этих, сколь угодно зло низменных, нет ни греха, ни силы. Одна лишь греховность. Но грешник есть тот, кто раб своей воли. А праведник же безволен пред волею божей. И лишь краше, светлее, от всей той греховности, что перебарывает в душе своей.