Часть 1

День был голубовато-серый, той прозрачности, какая иногда возникает посреди дня, когда свет будто бы просачивается сквозь сплошную облачную завесу. А Да Винчи словно бы обладал даром наполнять всё вокруг золотистыми тонами древесины, металлическим блеском и запахами стружки, тепла и пороха. Вся процедура подготовки к испытанию орудия – рассуждения о погоде, поиск достаточно ровной площадки, возня с оборудованием – всё это, не смотря на воодушевление художника, имело вид рутины, давно всем привычной, и сама возня убаюкивала, притупляя критичность мышления. Подобное отношение угадывалось и у других наблюдателей, так что Джироламо не без улыбки отметил для себя, что начинает чувствовать себя членом некого клуба. На беглый взгляд Джироламо, сама идея выглядела безумством. Но то на беглый, а безумством можно было назвать едва ли не каждую вторую задумку Да Винчи. Потому Джироламо только осведомился о рисках, и, приняв заверения, что они не смертельны, критиковать замысел не стал. А когда взрывом отбросило тело, вдруг показавшееся в полете маленьким и каким-то несуразным, не особенно удивился. *** Было темно, а значит – почти спокойно, и Леонардо дрейфовал в темноте, наблюдая за едва уловимой сменой ее оттенков. У оттенков, должно быть, были имена, но сейчас их вспоминать не хотелось, как не хотелось вспоминать имена вообще, и так, без имен, он плыл в почти безмятежности. Но отчего-то мешало это почти, словно было здесь что-то, существования которого Леонардо не хотелось, какой-то лишний, хоть и не различимый элемент. Лишняя вещь не имела формы, и не удалось ее разглядеть в красноватой (вот как называется!) черноте, она будто наседала с другой стороны, с обратной стороны взгляда, подкрадывалась сзади и тут же со всех сторон, и на этом осознании Леонардо путался, не в силах определить источник. И так глухо и неопределенно накатывало раздражение, желание убрать эту вещь, все больше отделяющую от покоя, и силясь определить источник, он понял, что его выталкивает на поверхность, и с этим пониманием наконец-то пришло нужное слово, а за ним и все другие слова. «Боль». Боль в голове. «Голова раскалывается», – с триумфом сказал себе Леонардо, промаргиваясь. – «Только и всего». *** Не успел Джироламо войти, чтобы в очередной раз проверить состояние пострадавшего, как пострадавший ознаменовал свое пробуждение радостным возгласом: – Мне было больно! Пока Джироламо раздумывал, в каком ключе следуют воспринять это исчерпывающее высказывание, художник продолжил мысль: – Но понять, что мне было больно, я не мог. То есть, не то, чтобы я этого не чувствовал, я чувствовал, но слова у меня не было. А раз не было слова, то не было и понимания! – Да Винчи победно взглянул на Джироламо. – Ты следишь за мыслью? Джироламо, к середине фразы успевший мысленно составить план действий по выведению пациента из бредового состояния, переориентировался и все же уловил суть. – Как некоторые трактуют понятие логоса… – начал он, не намереваясь закончить фразу, а только обозначая, что Да Винчи был понят. – Именно. – Художник выглядел еще более помятым, чем простыня и подушки, а блеск в глазах не давал окончательно отбросить версию с бредом. – Скажи, ты часто представляешь себя умирающим? Джироламо приоткрыл было рот и закрыл его снова. – Я вот пытался как-то представить... Про утопление ты толком не рассказываешь, а мой случай с Имой не в счет. С тамошними травами и живым-то себя достоверно не удавалось почувствовать, не то что… – Да Винчи неуклюже перевернулся на бок, лицом к Джироламо. – В общем, я думаю, что мысли в такие моменты могут пропасть, ну, потому что тело занято другим, а раз так, то и чувства… Погоди, не перебивай, я и сам подумал про душу, но она ведь тоже занята другим, ведь так? Да Винчи скинул прилипшую прядь с лица и поднял глаза, ища понимания, и Джироламо медленно кивнул.    – Я понял тебя, художник. Да Винчи, кажется, незаметно для себя, поморщился и потер висок. По-видимому, голова у него раскалывалась и сейчас. – А если у человека нет мыслей, у него нет и суждений о том, что что-то является дурным или хорошим. Даже если телу больно, без мыслей душа не сможет этого осознать, как я сейчас не мог осознать, что голова – это голова, а боль – это боль, а значит… – Ты не можешь быть по-настоящему огорчен собственным умиранием, – Завершил мысль Джироламо. Да Винчи просиял. – Ты упускаешь один момент. – Джироламо опустился на стул. Беседа с художником, хоть временами и вызывала желание позвать лекаря, все же текла как всегда. Чувства, вызванные в сознании художниковой сбивчатой речью, были разнообразны и трудноуловимы, как оттенки камушков вдоль речного берега. – Чувствам не нужны мысли. Страх и гнев – лишь реакции на опасность, и рождаются в теле, минуя разум. – Положим, лежа здесь без сознания, ты не мог дать имени тому, что чувствовал, но едва ли боль была тебе приятна. Да Винчи задумался, опустив взгляд на простыню. Джироламо запоздало подумал, что еще никому не сообщил о благополучном пробуждении художника, но это его не огорчило. Придут позже. – Я был будто… раздосадован, – Начал Да Винчи. – Но не огорчен, и уж тем более не напуган. Ты сам назвал страх и гнев реакцией на опасность. Что если во время прекращения жизни они становятся ненужными? Когда тело понимает, что опасность неизбежна, не расстается ли оно и с этими реакциями, как с ненужным балластом? Значит, страха уже нет, ничего не мешает, остается только познание! – Он приподнялся на локте. – Представь, чистое познание, пусть даже без имен и без слов, но познание и ничего кроме… Джироламо смотрел на человека, бледного даже на фоне выцветших простыней, растрепанного, охваченного каким-то воодушевлением. Джироламо хотел было что-то сказать, но не стал и пытаться – горло бы его не послушалось.