Часть 1

Гарри Поттер проснулся. Он писал историю про мальчика, который остался жив, уже давно, и теперь эта сказка даже начала ему сниться. Он открыл глаза, сморщился и сел, тяжело привалившись к окну. Вчера ещё это ясное, весёлое февральское солнце легко падало на стекло окна, бликовало и слепило глаза, отчего на душе было хорошо и тихо. Этим утром оно ещё не взошло, тёмные тени от деревьев мрачно опускались на тротуар, забор и сад. Было холодно и, как Гарри не кутался, у него всё равно стучали зубы, и пальцы, совсем окоченевшие, путались в пуговицах рубашки. Ему казалось, что этот внезапно наступивший холод нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого утренние облака сгустились быстрей, чем надо. Кругом было пустынно и как-то особенно мрачно. Фонари снаружи уже погасли и только в доме напротив, на чердаке, кто-то не спал и жёг свет; далеко же кругом и вдали, над крышами маленьких, одинаковых серых домиков всё сплошь утопало в холодной утренней мгле. Гарри вспомнил, что, когда он засыпал, он слышал, как тонко и высоко плакала его тётя в комнате наверху, напоминая расстроенную скрипку в неумелых руках. Тётя, по своему обыкновению, была всем недовольна и обо всём волновалась, так что под вечер у неё непременно случались "нервы", ей приходилось пить валерианку и немедленно ложиться спать. В прошлый вечер дядя отвечал ей особенно глухо и недовольно, а потом оба затихли, оставив за собой могильную тишину. По случаю вчерашней поздней прогулки Гарри пропустил ужин. И теперь мучительно хотелось есть. Теперь, пожимаясь от холода, Гарри думал о том, что точно такой же ветер дул во дворе школы чародейства и волшебства и при Годрике Гриффиндоре, и при Альбусе Дамблдоре, и при Томе Марволо Реддле, и что при них была точно такая же лютая тоска, голод, такие же унылые крыши, окна, заборы, невежество, глупость, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета, — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не хотелось вставать и спускаться к семье. Гарри устало выдохнул. Встал. На столе лежала последняя его тетрадь с красивым названием "Гарри Поттер и Тайная комната" Он сменил рубашку, надел свитер, влез в брюки, пригладил рукой волосы, сделал шаг, потом другой. Коснулся холодной ручки, спустился по лестнице, которая, кажется, удлинилась с прошлого вечера. С утра на кухне всегда встречался Дадли. Это был дородный, округлый мальчик с глуповатым, прыщавым лицом. Он двигался вечно дёрганно, как мать, и больше всего любил поесть сладкого. Дадли проследил за Гарри маленькими глазками, не переставая мерно жевать, и первый нарушил молчание: — Ну и утро.... На улицу выходить так неохота.. - негромко пробормотал он. Гарри вздрогнул, очнулся и задумчиво кивнул. Он не мог отвлечься от своих мыслей и отвечал невпопад: — Да..да.. Снега значит много будет.. Поговорили про школу. Дадли говорил неловко и торопливо, как те люди, которых обычно не дослушивают до конца. Он прожил свои восемь лет школы безбедно и был твёрдо уверен, что так же, как и отец, станет в будущем директором компании по производству дрелей. К тому что Гарри пишет, он относился снисходительно и с удивлением, будто никогда никого подобного не видел. Гарри стал рассказывать: — Мальчик, тот, который учился в школе Магии. Вот мы с тобой сидим. У нас есть бутерброды с шоколадным маслом и все эти сервизы, блюдца. А он стоял там мокрый, испуганный и тихий перед огромным василиском, это змея длиною в целую многоэтажку, стоял перед его страшной судьбой, стоял в высокой тайной комнате совсем один, без защитников и друзей и ни одна живая душа не видела его в тот момент, и не знала, как ему страшно. Там было и зло. Оно звало мальчика к себе, обещало ему власть, любовь, силу, обещало то, о чём все мечтают, даже мы. И волшебник колебался, Дадли, где-то внутри, переживал, может быть. Этого никогда не узнать. Он был уже на ногах, готовый к бою. Василиск опустил голову, тело свилось в кольца, и, задевая колонны, он развернулся к прямо к нему. Мальчик видел его огромные пустые глазницы, широко разверстую пасть, из которой торчали клыки длиной с его меч, узкие, блистающие, ядовитые… Василиск сделал слепой бросок. Мальчик уклонился, и голова змеи врезалась в стену. Еще бросок, и раздвоенный язык стегнул по боку. Обеими руками тяжело поднять меч. Василиск атаковал снова и на сей раз не промахнулся. Но и мальчик по рукоять всадил клинок в нёбо змеиной пасти и всей тяжестью навалился на эфес. Горячая кровь залила руки, он ощутил жгучую боль выше локтя. Один из длинных ядовитых клыков вонзился ему в плечо, и в тот же миг василиск в конвульсиях рухнул на пол, сломав свой клык. Мальчик волшебник сползает вниз по стене. Он схватил клык, вливавший яд в его тело, и выдернул из руки. Но было поздно: вокруг раны медленно расползалась боль, точно к руке прикоснулись раскаленным железом. Он выронил клык, увидел свою кровь, пропитавшую мантию, и зрение у него затуманилось. Сумрачная комната расплылась, стала вращаться. В глазах вспыхнуло что-то красное, и он потерял сознание Гарри разжал до боли напряжённые кулаки, открыл глаза и увидел, как Дадли досадливо, смущённо трёт руками красные щёки, мокрые от слёз. Все тело Гарри было горячим, как самый настоящий огонь, грудь дышала, и в голове стоял живой, глубокий, яростный гул. Он пожелал приятного аппетита, пошёл в коридор, накинул куртку и вышел на жгучий мороз, полной грудью впустил в себя весь мир вокруг. На асфальте сверкал свежий снежок, прохожие, подняв воротники, торопились на работу. Теперь Гарри думал о Дадли: если он заплакал, то, значит, всё, происходившее в ту страшную ночь с маленьким волшебником, имеет к нему какое-то отношение... Он оглянулся. В кухне горела синим пламенем газовая плитка и возле неё не было видно брата. Гарри опять подумал, что если Дадли заплакал и так сильно смутился, то, очевидно, то, о чем он только что рассказывал, что происходило в далёкой далёкой школе чародейства и волшебства, много лет назад, имеет отношение к настоящему — к его семье и, вероятно, к этому спальному, мирному и тёмному району, к нему самому, ко всем людям. Если Дадли заплакал, то не потому, что он умеет красиво рассказывать, а потому, что маленький волшебник похож, как две капли воды, на каждого такого школьника, и потому, что брат всеми своими чувствами был заинтересован в том, что происходило в тайной комнате спрятанного замка. И сила, мощь вдруг заметались в его груди, всё заволновалось, и он даже выбежал на снег на минуту, чтобы хоть немного сбавить бурление мыслей. Хогвартс, думал он, непрерывно и нерушимо связан с настоящим, вытекает из него и дополняет: одно в другом, складно и ясно. И ему казалось, что он только что видел обе части этой связи: дотронулся до одной детали, а дрогнула другая. А когда он шёл позже в школу, ждал автобуса и глядел на свой домик издалека и на небо, усеянное пушистыми белыми облаками, за которыми багровело солнце, то думал о том, что честность и выдумка, направляющие Гарри там, в Хогвартсе и в тайной комнате, есть непременно и сейчас и, по-видимому, всегда будут. И главное в этом утре, да и во всей его жизни, и вообще на земле чувство жизни, красоты и силы, — ему было только 16 лет, — и чёткое, злое ожидание успеха, неведомой, таинственной веры овладевали им незаметно, но неумолимо, и жизнь казалась ему настоящей, чудесной и полной смысла.