...

Так уж вышло, что Сереже пришлось рано повзрослеть. Так уж вышло, что Сережа не такой ребенок уже — потому что сложно оставаться невинным и наивным, когда невинным и наивным тебя не считают. Потому что сложно оставаться невинным и наивным, пока некогда улыбчивый и дружелюбный товарищ погибшего отца из раза в раз, с завидной регулярностью толкает тебя к кровати, заставляет раздеться, а потом втрахивает в матрас, не заботясь ни о защите, ни о комфорте кого-то, кроме себя. Так уж вышло, что Сереже пришлось рано повзрослеть. Так уж вышло, что Сережа слишком рано узнал и почувствовал то, что переживает далеко не каждый взрослый. Мама ничего не знала, даже не догадывалась. И вообще — никто ничего не знал. Товарищ отца продолжал улыбаться Елене Николаевне и по-отечески трепать Сережу по волосам при ней; Сережа молчал о происходящем тоже, позволяя к себе прикасаться и натягивая улыбку в ответ. Он не боялся осуждения, он не чувствовал стыда или вины; он всего лишь не хотел расстраивать маму. И лишать их материальной поддержки отцовского друга тоже не хотел — потому что понимал, что иначе они не справятся. Точно не сейчас, когда на носу учеба Сережи в Академии, и он не сможет никак иначе помочь матери прокормить их. Да и что он вообще мог сделать? Взрослый мужчина сильнее его и тяжелее, Сережа при всем желании не смог бы отбиться. Кричать от страха или боли он никогда не умел — и учиться совсем не хотел. Потому из раза в раз лишь сжимал зубы покрепче и жмурился, утыкаясь лицом в подушку. И ни разу за все это время не плакал. Сережа знал, что мама ему поверит, если он расскажет. Знал: она заявит товарищу отца, что не желает его больше видеть ни в их доме, ни, тем более, рядом с сыном. Но знание это никак не влияло на то, что Сережа совсем не хотел, чтобы маме из-за него было тяжело и больно. Он только хотел помочь им пережить тот период хоть как-то — или, по крайней мере, не приносить новых проблем вдобавок ко всем прочим, что свалились на них после смерти Дмитрия Мончинского. Потому — продолжал терпеть. Продолжал позволять делать с собой то, что делал друг его отца, и в конце концов даже успел сбиться со счета, сколько раз это повторялось — и даже сколько продолжалось. Год? Полтора? Как бы там ни было, стоило Елене Николаевне с маленьким Сережей, уверенно встав на ноги после тяжелой потери, отказаться от его помощи, а товарищу отца исчезнуть из их жизни, Сережа похоронил в себе все, что этот «друг» успел с ним сделать. Похоронил, выдрал с корнем и пообещал себе, что никто и никогда не узнает об этой части его биографии. Никто и никогда. ***Остановить массовое жертвоприношение для вызова дива первого класса оказалось задачкой не из легких. На уши поставили все Управление, как только стало известно, для чего по всему Санкт-Петербургу похищали детей из школ; для поисков привлекли даже колдунов, не состоящих на службе. Возможно, это в том числе и помогло. Возможно, в том числе поэтому удалось предотвратить массовое жертвоприношение из тридцати трех детей. Их нашли в небольшом загородном особняке под Питером, в подвальном помещении, жавшихся друг к другу большой кучкой в попытках не то согреться, не то спрятаться друг за другом. Поймали и всех причастных к похищениям и планируемому жертвоприношению, однако одного ребенка — не досчитались. Пришлось прочесывать весь дом заново. Потерявшегося паренька нашел Сергей. Распахнув дверь в одну из комнат на третьем этаже, он замер на самом пороге, столкнувшись со взглядом потеряшки. Взглядом, подернутым пеленой такого животного ужаса и боли, что Сергей едва не споткнулся. И лишь секундой позже до его разума дошла полная картина ситуации без единого белого пятна. Паренек сидел на кровати, белье на которой было сбито, а одна из подушек и вовсе валялась на полу. По самые уши завернувшись в одеяло и забившись в угол, он старательно пытался сдержать нервную дрожь, но сжался в еще более мелкий комок, как только на пороге появился Сергей. Вариантов, что тут произошло — совсем немного. Сергея передернуло, когда к и без того яркому осознаю случившегося добавилось понимание, что за красные пятна виднелись на сбитом постельном белье, и он тихо выдохнул. — Привет, — не придумав ничего лучше, негромко проговорил Сергей и, поколебавшись немного, так и не сделал шаг в комнату. Даже несмотря на это, парень, моргнув, склонил голову к плечу и одним движением зарылся в одеяло еще глубже. Сергей тихо вздохнул. — Я не обижу. Я пришел помочь. Ты… тебе сделали больно, да? Склонив голову так, чтобы хоть немного рассмотреть лицо паренька под капюшоном из одеяла, Сергей нервно облизал губы. Парень, помедлив, пару раз кивнул и к облегчению Сергея не стал зарываться в одеяло еще глубже. — Их поймали. Теперь безопасно, — как можно мягче и спокойнее продолжил Сергей. Он знал это ощущение. Хорошо помнил, когда после подобной боли любой человек, даже знакомый и близкий, а тем более совершенно незнакомый не внушают ничего, кроме ощущения опасности, страха и бесконтрольной паники, от которых хочется забиться в самый темный угол, затаиться и надеяться, что тебя больше никогда в жизни ни за что не найдут. — Пойдешь со мной? Предлагать это — глупее некуда. Парень едва ли в таком состоянии захочет с кем-то куда-то идти. Но и насильно тащить его Сергей не собирался, а молча стоять — только сильнее пугать. Парень в ответ помотал головой — говорить не хотел совсем. Или не мог, и от этой мысли Сергея снова передернуло. И он уже судорожно придумывал, что можно сказать еще, чтобы хоть немного паренька отвлечь, когда почувствовал, как за его спиной неслышно появился Владимир. И Сергей выставил руку, преграждая ему путь прежде, чем Владимир даже успел сделать шаг в комнату. — Погоди, — попросил вполголоса, не отрывая взгляда от еще сильнее забившегося в угол парня, и тихо вздохнул. Указал на Владимира, помедлив несколько секунд: — А с дивом Управления пойдешь? Я прикажу, чтобы он тебя не трогал, и он отведет тебя к тем, кто поможет. Там, я думаю, уже и скорая приехала с целителями. Приехала? Он покосился на Владимира, и тот покладисто кивнул, замерев за плечом Сергея. — Да, хозяин. Все уже здесь. — Отлично, — Сергей уверенно кивнул и вновь повернулся к парню. Тот теперь большими испуганными глазами смотрел на Владимира, но забиваться перестал и как будто немного расслабился. Как будто поверил, что если рядом див — вреда не причинят. В этом Сергей его тоже отчасти понимал. — С дивом. Пойду, — вдруг подал голос мальчишка. Вышло хрипло и очень тихо, но Сергей его расслышал. Сам прочистил горло, словно это у него в нем саднило, и кивнул. — Хорошо. Тогда… его зовут Владимир. Он поможет, — выдохнул Сергей, но понял, что парень еще чего-то ждет, когда тот заглянул ему в глаза. Взгляд этот был настолько пронзительным и внимательным, что по коже побежали мурашки, и Сергей, выпрямившись, обернулся к Владимиру. Конечно. Он ведь говорил, что прикажет. — Позаботься о нем. Не прикасайся, если сам не попросит. И… передай целителям. — Конечно. Владимир склонил голову в согласии. Сергей был уверен, что он тоже уже понял, что с мальчишкой произошло, и ни капли не сомневался в том, что Владимир сделает все правильно. И, уходя, только отчаянно, до покалывания в кончиках пальцев и мороза на загривке надеялся, что пристальный взгляд синих глаз в спину ему показался. Связь, впрочем, не обманешь. И вопреки пустым надеждам Сергей знал: Владимир по этой самой связи ощутил многое из того, о чем ему знать не следовало.               В какой-то момент Сергей понял: Владимир чувствует слишком много. Слишком много для дива. Слишком много для человека. Тем более — слишком много для того, кто каждый день сохраняет на лице маску безразличия и спокойствия. Владимир чувствует. Чувствует собственные эмоции, чувствует эмоции своего колдуна; Владимир размышляет и переживает эти мысли. Вот только выразить по-человечески не может — или не может себе позволить. И это, наверное, не плохо. Это помогает уверенно и непоколебимо удерживать внешнее спокойствие. От этого и самому Сергею становилось спокойнее. Если Владимир и соберется задать вопрос, Сергей в итоге не получит от него ни жалости, ни сочувствия. Только надежное равнодушие, с которым сам научился жить. А вопрос Владимир задать все же собрался. Они как раз вернулись домой после тяжелого дня: поиск и спасение детей, отчеты и рапорты, как ни крути, а нервное напряжение — все это и так сильно вымотало, не говоря уже о ситуации с последним мальчишкой, которого нашел Сергей. А Владимир не иначе как решил не постесняться дожать. В камине трещал огонь. За окном давно уже стемнело, и в свете уличных фонарей особенно красиво смотрелись снежные хлопья, опускающиеся на землю и сверкающие серебром в морозном воздухе. В квартире кроме камина и торшера рядом с диваном никакой свет не горел, и это ощущалось настолько уютно и интимно, что Сергей стремительно успокаивался после долгого дня, загоняя все мрачные мысли и воспоминания в самые темные уголки подсознания. Давно уже его эти воспоминания не тревожили, а потому сегодня они, впервые за долгое время всплывшие на поверхность и захватившие разум, выбивали из колеи особенно сильно. но не так сильно, как могли бы, пожалуй. Владимир же словно время специально подгадывал. Прислушивался к их связи, улавливая момент, когда Сергей окажется в самом подходящем душевном состоянии, чтобы затем, поставив на столик чашку горячего чая, поднять на него взгляд, учтиво при этом склонив голову. — Хозяин, могу я задать вам вопрос? — И, подумав мгновение: — Личного характера. Владимир давно уже знал, что колдуны не любят вопросов личного характера. Личные дела колдунов вообще крайне редко касались дивов, и едва ли колдуны со своими дивами откровенничали. Тем более — если див государственный. Владимир, однако, не сомневался — Сергей позволит задать вопрос, и не один. Позволит — и ответит. Потому что Сергей такой же, как Владимир: ценил честность и справедливость, а Владимир уже немало о своем прошлом рассказал, не говоря уже о том, что на руках колдуна все его личное дело. А еще Сергей не такой же, как многие колдуны — иначе бы не подпустил Владимира много ближе необходимого. — Знаешь, это настораживает — такой уточняющий вопрос перед основным, — хмыкнул Сергей негромко, отрываясь от созерцания огня в камине и подпирая голову рукой. Благодарно кивнул за чай и, без особого энтузиазма помешав сахар, хотя тот и так уже был размешан, тяжело вздохнул. Владимир не сомневался — Сергей с момента, как покинул комнату с мальчишкой в особняке, знал, что этого разговора не избежать. — Задавай. Он едва ли не обреченно махнул рукой, и на мгновение Владимир усомнился в том, что этот вопрос действительно необходим. О, нет, необходимым этот вопрос ни в коем случае не был. Никогда не был и не будет. Но Владимир хотел узнать. Хотел узнать Сергея не только по связи, совместной работе и квартире, в которой живет с хозяином уже не первый раз и не первый месяц. Владимир хотел его услышать — от него же самого услышать. И сейчас был, кажется, самый подходящий момент из всех возможных: в настолько притихшем и подавленном состоянии Владимир своего молодого хозяина еще ни разу не видел. В настолько притихшем и подавленном состоянии людям обычно хочется выговориться — и Владимир бессовестно этим пользовался. — С вами сделали то же самое, что с мальчиком? Вопрос сорвался с губ сам собой, еще до того, как Владимир успел обдумать его в последний раз. И лишь секундой позже поймал себя на том, что использовал иносказательное и словно бы совсем неуместное «то же самое» вместо точного определения произошедшего. Вместо грубого, но честного «изнасиловали». Как будто если не произносить этого слова, то и ситуации словно не было. Как будто одно это слово могло разрушить и без того хрупкое равновесие внутри Сергея. Владимир знал: равновесие внутри Сергея вовсе не хрупкое. Давно уже нет. — Делали, — кивнул Сергей. И необходимости пояснять, что за мальчик и что с ним сделали, вовсе не оказалось. Сергей и сам все понял, забирая со столика чашку с принесенным чаем — и единственное, на что Владимир теперь обратил внимание: Сергей не пролил ни капли. Чай специально был налит до самых краев, но хватка Сергея осталась достаточно твердой. Руки от поднятой темы совсем не дрожали. — Делали? — еще одно, на что Владимир обратил внимание. Не «сделали» — «делали». Делали. Не единожды. — Делали, — отозвался Сергей, отпивая чай, и прикрыл глаза на мгновение, грея ладони о бока чашки. Добавил тише и мягче: — Сядь, пожалуйста. Не стой над душой. Владимир не стал спорить. Текучим движением обошел подлокотник, на которой навалился Сергей, чтобы оказаться чуть ближе к теплу огня, и опустился на пол у дивана под задумчивым взглядом хозяина. На дне его расширенных в желтой полутьме зрачков Владимир различил каплю неодобрения, но Сергей так ничего и не сказал — а Владимир обернулся к нему, оперевшись плечом на основание дивана, чтобы было чуть удобнее смотреть на хозяина снизу вверх. Несмотря на то, что Сергей никогда не заставлял опускаться перед собой на колени, сейчас такое положение казалось наиболее правильным. Наиболее безопасным. Сергей же неодобрительно цокнул, мнения Владимира на этот счет явно не разделив. — Но то, что со мной делали подобное, не станет проблемой для службы, — в тоне хозяина Владимир различил едва заметные нотки усталости и раздражения. И качнул головой, сам на мгновение прикрывая глаза. — Меня это не волнует, — заверил. — Тем более, это и так очевидно. — Неужели жалеть собрался? — И в ответ на презрительный излом бровей Владимир только головой качнул. — Едва ли вам это нужно. Сергей в ответ только медленно кивнул, принимая ответ. Опустил взгляд в чашку и несколько мгновений покачивал ее в руках, наблюдая, как чай омывает края. Затем, не поднимая взгляда на Владимира, склонил голову к другому плечу. — Тогда для чего тебе эта информация? Владимир нашелся не сразу. Ответ у него, вообще-то, был, с самого начала был, однако так же Владимир с самого начала понимал: этот ответ Сергей едва ли сочтет весомой причиной для его столь наглого любопытства. Окинув хозяина внимательным взглядом, Владимир молчал несколько мгновений. Сергей не шевелился. Он сам на Владимира так и не смотрел, вглядываясь в чайную поверхность, вслушиваясь в треск огня и так и замерев, походя теперь не столько на живого человека, сколько на фотографию, застывшее изображение — далекое эхо самого себя, укрытое теплыми тенями. — Мне любопытно, через что прошли вы, — в конце концов тихо признался Владимир. И в следующее мгновение, когда Сергей поднял на него непривычно цепкий прохладный взгляд, Владимиру показалось, что его вот-вот ударят. Что еще секунда — и Сергей залепит ему увесистую пощечину, как это делали многие колдуны до него за попытку влезть не в свое дело. Владимир был к этому готов. Но еще Владимир знал, что должно произойти что-то совсем из ряда вон выходящее, чтобы Сергей поднял на него руку. Что-то кратно серьезнее наглого любопытства. — Ладно, — и тем не менее этот простой ответ, сопровождающийся безразличным пожиманием плечами, показался Владимиру той самой пощечиной — увесистой, звонкой и удивительно болезненной. А следующие слова — градом ударов, пускай не сильных, но отчего-то не менее неприятных: — Мне было десять. Это продолжалось больше года. Мама ничего не знала. Я мог бы ей сказать, но молчал. Сергей замолчал, внимательно всматриваясь в глаза Владимира. Они провели в тишине несколько мгновений, пока Сергей размышлял над тем, что еще сказать, а сам Владимир неотрывно следил за сменой эмоций на лице хозяина. За сменой эмоций, которой не происходило. — А потом я поступил в Академию и… все. Все закончилось, — все же добавил Сергей, так и не опустив взгляда от лица Владимира. Только едва заметно наклонился вперед, сам выказывая заинтересованность в ответе на прозвучавший затем вопрос: — Я утолил твое любопытство? Он наклонился к Владимиру еще ближе, но только лишь затем, чтобы в следующее мгновение поставить чашку с недопитым, но уже подостывшим чаем на столик. Рука его дрогнула, но едва заметно, и чай вновь оказался не пролит. Владимиру показалось на долю секунды, что за этим неуверенным жестом что-то скрывается, но… нет. Ничего — кроме неловкости из-за затекшего от неудобной позы локтя. В связи с хозяином и в его эмоциях — полный штиль. Ни боли, ни отчаяния, ни чувства униженности, страха или злобы, так характерных для тех, кто пережил изнасилование. И не смирение даже — полное равнодушие, сковавшее внутренности и нервные окончания толстой коркой льда. Смирения, Владимир уверен, в этом человеке не было никогда. А потому те безразличие и холодность, что сквозили в улавливаемых по связи эмоциях Сергея, стоит признать, почти пугали. Еще ни разу за жизнь в человеческом мире Владимир не встречал людей, что настолько спокойно отнеслись бы к тому, что произошло с Сергеем в его совсем юном возрасте. Еще ни разу никто из людей на памяти Владимира, что пережили изнасилование — систематическое изнасилование — не говорили о нем так, будто это просто выдумка, чтобы вызвать жалость. Жалость Сергей и его слова, впрочем, не вызывали. Восхититься стойкости тоже не получалось. Потому что что-то подсказывало: это не стойкость. Это… — Кто это делал с вами? — подавшись навстречу, вопросом на вопрос ответил Владимир, чем вызвал лишь недоуменно вскинутые брови. Сергей негромко хмыкнул. — Друг отца. Его названный брат, — он мрачновато, совсем незнакомо ухмыльнулся. Вскинул подбородок и глянул на Владимира с вызовом. — Он помогал нам материально после смерти отца. — А ваша мать ничего не знала о том, что он с вами делал. Вы специально ей не говорили, — через паузу негромко отозвался Владимир, выдерживая испытующий взгляд своего колдуна. Сергей молчал, и Владимир в конце концов кивнул сам себе, словно увидел ответ в его глазах. Тот напрягся на несколько мгновений, ожидая осуждения, но Владимир только головой качнул. Что-то по-прежнему не давало ему покоя. Что-то, что точно не было изумительной, такой неправильной и взрослой циничностью тогда еще совсем юного Сергея Мончинского по отношению к самому себе. Было что-то еще. Что-то, что ускользало от внимания, от чего отвлекали мысли о том, что все, что пережил Сергей, неправильно. Неправильно даже на его, дива, взгляд — создания, что едва ли мыслит человеческими категориями. — И вам никто не помогал, — произнес Владимир вполголоса все еще в надежде найти ту самую недостающую деталь. — Никто не мог мне помочь. Потому что никто не знал, — покачал головой Сергей. Перехватил взгляд Владимира и, протянув руку, вплел пальцы в его волосы. Провел, словно поглаживая не то большого кота, не то химеру, и проговорил с нажимом: — До сих пор никто не знал. И никто не узнает. — Не узнает, — обещанием ответил Владимир, машинально подаваясь навстречу касанию. Мягкому и осторожному касанию — вопреки ледяному тону, которым ему только что отдали приказ. Сергей в ответ только благодарно кивнул и промолчал. Продолжил осторожно гладить Владимира по волосам, и тот, позволив себе прикрыть глаза от такой ласки, осторожно оперся виском о колено хозяина. Сергей понемногу успокаивался: Владимир, обративший внимание на его напряженность только теперь, ощутил это по тому, как морозное спокойствие и равнодушие оттаивает, постепенно превращаясь в привычную умиротворенность и спокойствие, что подснежниками теперь пробивались сквозь толщу того льда. Некоторое время они сидели в тишине, слушая лишь вой морозного ветра за окном да потрескивание огня в камине. Город давно заснул, окна в доме напротив погасли, и Владимир с Сергеем остались в молчаливой интимной полутьме, словно совсем одни во всем мире — наедине лишь друг с другом. Сергей успокаивался все больше, а мысли в голове Владимира крутились все активнее. Редко так сильно травмированные люди могли говорить о том, что их сломало, с такой же стойкостью и спокойствием, с какой говорит Сергей. Даже спустя не один десяток лет люди замыкаются, молчат и нервничают — но не рассказывают об этом настолько же открыто и спокойно. Открыто и спокойно — и еще очень тихо. Сергей тихий. Тихий и скрытный — и, вероятно, стал таким из-за названного брата его отца. Чтобы не отсвечивать лишний раз. Чтобы не нарываться. Чтобы… не сломаться? Сломленным Сергей точно не выглядел. И не ощущался. Напротив, Владимиру он всегда казался цельнее многих прочих колдунов. Цельнее и выносливее — и Владимир не постеснялся выяснить это опытным путем, когда с самого начала совместной службы воспитывал его едкими комментариями и язвительными замечаниями. И все же — что он упускал? — Знаешь, это ведь однажды почти повторилось, — не сбившись с умиротворяющего ритма прочесывания прядей Владимира, вдруг задумчиво нарушил молчание Сергей. Его голос вопреки вновь поднятой теме настолько гармонично вплелся в уютную тишину, что Владимир даже не открыл глаз. Только чуть потерся виском о колено хозяина, демонстрируя, что внимательно его слушает. — Это был не друг отца, а просто… Мы отдыхали с компанией в баре. Не важно. Я просто неудачно подвернулся одному старшекурснику и… — он замолк на несколько мгновений, погрузившись в мысли. Владимир не мешал, терпеливо ожидая и прислушиваясь к связи: там призрачным светом далеких холодных звезд мерцало нечто, напоминающее усталость и легкую обиду, словно Сергей не об еще одной попытке изнасилования говорил — а, максимум, о том, как неудачно упал с велосипеда, когда учился кататься. И это оказалось не так далеко от истины: — В детстве это всегда было страшно. Каждый раз. Даже когда я знал, что именно он для меня приготовил, все равно каждый раз было страшно. А тогда, в баре… я не почувствовал ничего. Даже испуга. Даже, не знаю… Даже отвращения не почувствовал. Ничего. …сломленность. Это не стойкость. Это сломленность. Сломанность. Вот, что Владимир упускал все это время. Шумно пораженно выдохнув, он распахнул глаза, напряженно уставившись в языки пламени в камине. Да мальчишку же сломали. Сломали настолько искусно и умело, настолько филигранно, что он, кажется, оказался разрушен до основания — чтобы затем, оказавшись свободным, не просто похоронить в себе все, что с ним делали. Он оказался разрушен до самого основания, чтобы затем собрать себя заново по частям, научиться с этим жить и идти дальше, не позволяя больше никому сломать его. Даже строптивому, наглому и излишне любопытному диву. Владимир поднял на Сергея задумчивый взгляд, не без сожаления оторвавшись от его колена и избавившись от руки в волосах. Заглянул в глаза, чтобы сразу найти там привычное и знакомое, уже добродушное спокойствие и тепло, и спустя несколько мгновений зрительного контакта изогнул губы в ухмылке. — Значит ли это, что, оказавшись наедине с выбранным человеком, вы так же ничего не почувствуете? — «Он ведь не мог сломать вас до такой степени?» — Обязательно доложу тебе, когда выясню, — «Возможно, когда-нибудь мы вместе с тобой это выясним». Сергей насмешливо фыркнул и, еще раз пройдясь пальцами по волосам Владимира, вытянулся наконец на диване. Зрительного контакта он не разрывал, и Владимиру почему-то показалось, что между ними повисло недосказанное-недодуманное: «Обязательно только с тобой». Тряхнув головой, Владимир перевел тему. Спросил негромко: — Как зовут человека, который насиловал вас? — и на мгновение почудилось, что Сергей вот-вот рассыпется в пыль только лишь от того, что он назвал вещи своими именами. Однако Сергей никак не отреагировал. Только хмыкнул негромко себе под нос и безразлично повел плечом. — Это уже не важно. Да и никогда не было важно. — Его стоило бы привлечь к ответственности. — Срок давности уже истек. Да и привлекать уже некого — он мертв. В голосе Сергея едва заметно прорезался металл, а в глазах полыхнул нехороший, словно бы угрожающий огонь. Владимир склонил голову, рассматривая это опасное пламя в желтых отсветах в радужке хозяина. Сейчас Сергей меньше всего походил на человека — и скорее походил на дива, вот-вот готового сожрать глупую жертву. Владимир тихо втянул носом воздух. — Что произошло? — Аллергия на шоколад. И горячая любовь к нему же. Сергей пожал плечами, мгновенно теряя весь ледяной настрой, и расслабленно прикрыл глаза. О смерти мучителя он определенно не сожалел. А Владимиру вдруг показалось, что он вновь что-то упустил. Упустил что-то очень важное, что-то, что не просто дополнило бы картину — но совершенно перевернуло бы ее. Однако мысль эту как ветром сдуло, когда Сергей в следующую секунду провел кончиками пальцев по шее Владимира, по его плечу и наконец приобнял, уже привычно заставляя расслабиться тоже. И Владимир не сопротивлялся. Только удобнее устроился на полу у дивана, привалившись теперь спиной к его основанию и позволяя Сергею удобнее обнять себя за плечи — а затем и довольно скоро уснуть, ладонью отмеряя четкое гулкое биение сердца Владимира в его грудной клетке. Сам Владимир так и остался сидеть рядом, ничуть не стесненный своим положением и преданно охраняя непривычно тревожный сон молодого хозяина. Глядя в огонь, Владимир этой ночью думал лишь о том, что удивительные все-таки создания — люди. Они и правда приспосабливаются абсолютно ко всему.