Часть 1

Вот сколько уже лет она была рядом. Она, и только она никогда не оставляла его с тех пор, как появилась в его жизни. Когда-то, много лет назад, он нашёл разорванные тела Фарлана и Изабель — самых близких ему людей на тот момент. Тогда он помышлял лишь об одном — выполнить условия сделки и зажить насколько это возможно спокойной жизнью на поверхности. Открыть какое-нибудь дело со своими друзьями. Он мог бы никогда не стать тем, кого назовут «сильнейшим воином человечества», но получить взамен… да, собственно, ничего бы он не получил взамен. Однажды прорвались бы титаны, однажды Эрен — или кто-либо другой, — запустил бы Гул Земли, и вся та едва обретённая спокойная жизнь рассыпалась бы прахом. Он точно так же мог увидеть разорванные тела своих друзей… и пережить всё то же самое. Он смирился, отпустил их. Светлые образы дорогих людей отпечатались в его памяти и смогли обрести покой. Он сказал себе, что не будет жалеть. Что сделано — то сделано. Что случилось — то случилось. Он не позволит себе зациклиться и дать мертвецам утянуть его за собой… Но сколько бы он ни говорил себе это — он ещё как сожалел. Сожалел о каждом промахе и о каждой жизни, которую не смог спасти. Все установки, что он дал себе, не стоили ничего. Всё, что он мог — это усилием воли отстранить сожаления, заблокировать мысли и действовать здесь и сейчас… пока не выпадет свободная минутка, и все сожаления вновь не полезут в голову. Вот он и старался, чтобы свободных минуток было поменьше. Отстраняться и отпускать было тем сложнее, чем больше он терял. Сила, ловкость, мастерство… сколько бы он ни старался, сколько бы ни имел удивительных талантов, природу которых сам не осознавал, даже он был бессилен перед беспощадной мощью врага. Поэтому все те, в ком он обретал соратников и друзей, однажды пропадали из мира живых — окончательно и бесповоротно. А он, такой сильный и искусный, просто ничего не мог с этим поделать. И только она продолжала оставаться с ним. Неотступно следовала за ним, куда бы он ни пошёл. Сражался против титанов — и она сражалась против титанов. Сражался против отряда Кенни — и она сражалась. Делала то, что было совершенно противоестественно для солдата Разведкорпуса, поклявшегося защищать человечество — убивала людей. Со слезами на глазах, но всё же — убивала. Не забыть, как в лесу, где они партизанили, её трясло, рвало, как она рыдала, крепко прижавшись к своему капитану — страшно, судорожно, так что показалось в какой-то момент, будто от этого плача она просто умрёт, когда организм не выдержит такого перенапряжения. И всё равно — она была рядом. Она пошла на Шиганшину бок о бок со своим капитаном, пережив бойню, в которой не стало большей части Разведкорпуса. А потом выступила со своим капитаном против йегеристов, вновь марая руки в человеческой крови, что хуже всего — крови бывших соратников, с которыми они все делили общую клятву. Самое жестокое испытание, что выпадало когда-либо кому-либо из них, но Петра его прошла — прошла без своего капитана, который, по собственной глупости получив тяжёлые ранения, оставался в стороне и не мог ничего сделать. Она же затем стала рукой капитана в его личной вендетте Зику Йегеру — рукой, что снесла голову человеку, отнявшему у капитана больше, чем кто-либо когда-либо отнимал. Он мог бы сказать ей оставить его, и это было бы правильно. Ей не стоило гробить свою молодую жизнь в компании калеки вдвое старше неё, который больше ни на что не был годен. Она заслуживала полноценной жизни и полноценного женского счастья — с человеком, который дал бы ей то, чего не мог дать Леви Аккерман. И хоть Леви знал, что это будет правильно — он оказался куда эгоистичнее, чем думал о себе. Он думал о том, что вообще стало бы с ним, если бы рядом не было Петры. Если бы она стала одной из жертв в том лесу, или жертвой перестрелки с людьми Кенни, или жертвой битвы за Шиганшину, или жертвой боя против йегеристов… и он остался бы один. Какой вообще смысл имело бы тогда его существование? За что ему было бы цепляться? Не предпочёл бы он таки позволить мёртвым утянуть себя за ними, чтобы хоть так оказаться среди всех, кем дорожил?.. Она была необходима ему, как вода или воздух. Леви понимал — потеряв Петру, он потеряет единственную мотивацию продолжать жить. Это было недостойно и крайне, крайне эгоистично, но, на самом деле, Леви сам не хотел, чтобы она оставила его в прошлом и обрела настоящее счастье. Он хотел, чтобы она всегда была рядом. Даже когда он превратится в старика, от которого толку будет ещё меньше, чем сейчас, а она всё ещё будет оставаться зрелой женщиной, полной сил — всё равно пусть она будет рядом. Пусть она продолжает держать его за руки, смотреть мягким, нежным и любящим взглядом, пусть согревает его ночами. Пожалуйста, пусть она его не покинет. Все, кого Леви мог ненавидеть и винить в своих несчастьях, мертвы. Поэтому единственным, кого ему оставалось ненавидеть, был он сам. Человек, который мог принять правильные решения — но принял неправильные. Который мог защитить — но не защитил. Даже Петра была здесь не благодаря ему — за то, чтобы она пережила весь кошмар битв, платили своими жизнями другие люди. А где был он? Всегда не там, где должен был быть. Оставил Фарлана и Изабель, оставил свой отряд, позволил бойцам выпить то чёртово вино, позволил Эрвину и Ханджи принести себя в жертву. Даже травму, отправившую его в инвалидную коляску, и ту считай что сам себе нанёс. Никчёмный, бесполезный неудачник, словно в насмешку носивший звание «сильнейшего воина». Ночами, когда граница между миром живых и миром мёртвых истончается, погибшие пытаются привлечь его к ответу. С нетерпением ждут суда, на котором Леви будет предъявлено за все ошибки и промахи, за всю его бесполезность и никчёмность. — Почему ты не помог, братишка? — спрашивает Изабель, таращась невидящими мёртвыми глазами на отделённой от туловища голове. Чуть позади неё — половина тела Фарлана, который молчит, только смотрит с укоризной, ранящей сильнее любых слов. — Где ты был, капитан?! — негодующе вопрошают искалеченные, изуродованные Эрд, Гюнтер и Оруо. — Ты мог быть быстрее! — рявкает командор Смит, кровь из живота которого заливает форму ниже пояса и растекается внизу лужей, целенаправленно ползущей в сторону Леви, будто голодный хищник. — Ты мог что-то придумать! — кричат Эрвин и обугленная Ханджи, которую можно узнать только по голосу. — Ты мог быть умнее, — издевательски посмеивается Зик, играя в мяч собственной отрубленной головой. А где-то там маячат ещё новобранцы, павшие под Шиганшиной, погибшие в перестрелке люди Ханджи, отряд Мика, сложивший головы в замке Утгард, где Леви снова не было, когда он был нужен. Этот маховик вины уже было не остановить — как только у него появилось достаточно свободного времени для того, чтобы запустить в свою голову нежелательные мысли, те крепко уцепились за бывшего капитана и дали ростки. Если так и дальше пойдёт — он начнёт чувствовать вину вообще за все беды человечества. Умом Леви понимал, что во многих случаях его вина весьма сомнительна, если не абсурдна, но не мог запретить себе её испытывать. К счастью, рядом всегда была Петра. Та, за кого он ещё мог цепляться, та, что не давала окончательно ввергнуться в пучину отчаяния. Готовая приласкать и утешить. Он корил себя за слабость, расплакавшись в её объятиях, но даже в тот момент, когда он был совершенно жалок, она его не оставила, а вместо этого — дала ему столько внимания и заботы, сколько было нужно. С детства привыкший не давать слабины и полагаться на себя, Леви не мог не испытывать ощущения неправильности, когда оказался беспомощным инвалидом под опекой молодой женщины, понапрасну тратившей на него свою цветущую молодость. Уже сейчас она могла быть чьей-то женой и матерью, а вместо этого прозябала в компании неуклонно стареющего калеки. Почему, Петра? Быть рядом с капитаном было для неё просто естественно. Она не хотела ничего другого, ни к чему другому не стремилась. Единственное, чего бы она ещё желала — это чтобы погибшие друзья были живы. Чтобы можно было их слышать, видеть и обнимать. Только это невозможно. В мире происходили удивительные вещи, не поддававшиеся никакому объяснению, но даже в этом удивительном мире существовало незыблемое правило — мёртвые не оживают. Она сама могла умереть несчётное количество раз, но что-то провело её через все опасности к этому моменту. Вернее, не что-то, а кто-то. В лесу, столкнувшись с женщиной-титаном, она испытала давно забытое чувство парализующего страха, лишившего её возможности действовать. Вместо того, чтобы взобраться выше, где враг не мог бы её достать, она просто смотрела на приближающуюся громадину, забыв о том, что у неё есть пальцы, способные управлять УПМ. Женская особь неслась на неё, и это были последние мгновения жизни бойца по имени Петра Рал… то есть, должны были быть. Однако Оруо, в отличие от неё — не растерявшийся и не утративший самообладания, — совершил казавшийся невозможным рывок, настигнув тварь и обрушив на неё сокрушительные удары. Оказавшиеся монстру нипочём, но отвлёкшие от изначальной цели. И Оруо заплатил за жизнь боевой подруги, обхваченный гигантской крепкой рукой и раздавленный в сжавшемся кулаке. Выпученные глаза товарища и потоком хлынувшая из его рта кровь навсегда отпечатались в памяти — даже спустя годы Петра могла вспомнить этот момент в мельчайших подробностях. Это было несправедливо. Неправильно. Почему Оруо пришлось расплачиваться за её слабость и малодушие? Осознание случившегося — и своей вины в случившемся, — напитало Петру такой бешеной яростью, которой она никогда прежде не испытывала. Весь мир сузился до отвратительной невозмутимой рожи твари, которая за какую-то минуту лишила её лучших друзей, с которыми она лишь вчера беззаботно болтала, обмениваясь историями, шутками и колкостями. Страх исчез без следа, оставив из всех чувств только ненависть. Впрочем, далеко бы она ушла на своей ненависти — неизвестно. Обычно успех бойца заключается в контроле над эмоциями — будь то страх или злость. Под влиянием что того, что этого, легко наделать фатальных ошибок. Спасло то, что не одна она тогда поддалась подобным эмоциям — вперёд вырвался Эрен, на ходу превращаясь в титана. Он обрушился на женскую особь со всей возможной яростью, и это едва не обернулось катастрофой. Только подоспевший на помощь капитан Леви сумел спасти положение — благодаря ему Эрен не попал в руки врага, а Петра не сложила голову, пытаясь его спасти. Капитан не раз оказывался там, где больше всего был нужен, порою вырывая бойцов из лап верной смерти. Каждый член элитного отряда был обязан ему своей жизнью, некоторые — даже не раз. Какой же жалкой она казалась самой себе в тот день… Когда они вернулись обратно под защиту Стен, она просто ревела, уткнувшись ему в грудь и не в силах остановиться. Она была позором своего отряда, не исполнившим свой долг перед товарищами… позволившим им погибнуть… И она ещё смела выпрашивать утешение у своего командира — такого сильного, способного, умевшего сохранять хладнокровие в любой ситуации… Будь он там вместо неё — ни за что не позволил бы никому погибнуть… Было бы правильно, совершенно справедливо, если бы он брезгливо оттолкнул её от себя, вмазал пощёчину, наорал и вообще исключил из рядов разведки, как абсолютно бесполезный балласт. А он вместо этого прижал её к себе, гладя по волосам, говоря что-то успокаивающее, чего она не различала за собственными рыданиями, целовал в макушку. От этого чувство собственной никчёмности было лишь сильнее — она не только провалилась, как солдат, но ещё и не понесла за свой провал никакого наказания. Ей представился шанс искупить свою вину под Шиганшиной. Леви велел ей отступить внутрь района и помочь бойцам в сражении против Райнера и Бертольда, но Петра твёрдо настояла на том, чтобы остаться с новобранцами и разделить их участь. Вместе с командором Смитом она повела юнцов в атаку на звероподобную тварь, обрушившую на них град камней. — Петра, ты не должна… — Я должна, капитан… — Исполняй приказ, мать твою! Тогда он злился и орал на неё впервые за очень долгое время. Петра в ответ на его негодование лишь подошла и обняла командира, но вскоре отстранилась и отступила. — Простите, капитан. Простите за то, что я такой никудышный солдат. Но сегодня я исполню свой долг. — Слёзы потекли по щекам, прокладывая жгучие дорожки. — А вы… пожалуйста… помните меня! И… и… гордитесь мной… Отвернувшись, она стремительным шагом направилась к Смиту, уже строившему новобранцев. Вот, наконец, должен был наступить тот момент, которого она ждала со стычки с женской особью в лесу. Дав перепуганным, сломленным и обречённым новобранцам утешение и опору, она скакала бок о бок с главнокомандующим, чтобы пасть под градом камней и стать одной из тех, благодаря чьей жертве Стена Мария будет отбита. Это было какое-то эгоистичное стремление — Петра думала о себе и о том, как бы оправдать своё недостойное выживание в лесу достойной смертью здесь… но она верила, что это было правильное решение. Или убедила себя в том. Но вместо достойной смерти она вновь выжила. Командор Смит спрыгнул со своего коня, сбил Петру наземь и накрыл своим телом. Град камней обрушился на ряды новобранцев, выбивая из них и лошадей кровавые брызги и куски мяса. Тогда Петра познала настоящий ад — придавленная тяжёлым телом командующего, слышавшая разрывающие звуки ударов вокруг, вопли страха и боли, отчаяние и обречённость людей, у которых не было никакого шанса всё это пережить… И вновь она была не с ними. Вновь кто-то загородил её собой, обменял на себя. Камни обрушивались на спину Эрвина Смита, с сипящим звуком выбивая из его лёгких воздух, кровь из его рта текла на Петру, каждое попадание камня по нему сопровождалось толчками, будто прибивавшими девушку к земле. — Н-не… вст… — слабеющим голосом прошептал ей на ухо командор, прежде чем испустить дух. Зачем он это сделал? Зачем они все это делали? Зачем спасали её бесполезную жизнь? Почему не давали принести пользу хотя бы своей смертью? Она и единственный выживший новобранец по имени Флок взвалили на себя тело едва живого командующего, спеша, как могли, доставить его к заветной сыворотке. Скорее всего, на тот момент он уже был мёртв, и всё же — Петра сражалась за шприц с живительной жидкостью против Эрена и Микасы, готовая даже убить собственных товарищей, лишь бы вернуть человека, который так глупо променял свою жизнь на самого недостойного из людей. Капитан отговаривал бойцов пить то вино, предлагая перебиться чаем, но его не послушали. В самом деле — какой-то там чай и целое марлийское вино, которое, может, только раз в жизни доведётся попробовать! Предлагали и Петре, но она, хотя и хотелось, решила проявить солидарность с командиром. А потом — вместе с ним разрубала шеи безумным титанам, ещё недавно бывшим их товарищами. Помогла капитану поймать и обезвредить Зика — но пошла набрать воды в реке, когда произошёл взрыв, и Леви Аккерман навсегда лишился звания сильнейшего воина человечества. Для чего она выжила? Чтобы убивать своих же соратников, пытавшихся спасти родной остров и своих близких? Чтобы стать монстром в человечьей шкуре, заодно с этой сраной тварью Энни шинкуя людей, которым должна была подставлять плечо? Вот для этого её сберегли судьба и друзья? За это отдали жизни Оруо и Эрвин Смит? Повержен Эрен и его армия титанов, нет больше той силы, что делала элдийцев изгоями и чудовищами в глазах остального мира. Силы нет — а отношение, как к изгоям и чудовищам, осталось. Пользуясь покровительством королевы Хистории, они с капитаном вернулись на Парадиз, для которого были предателями, и Петре нечего было возразить на эти обвинения. Кем ещё она была после того, как предпочла полный злобы на них мир родному дому и вдоволь искупалась в крови недавних соратников-разведчиков? Нужно было убить хотя бы Энни… Тогда, когда всё закончилось и сука уже не могла обратиться титаном, нужно было снести ей башку. Но даже этого Петра не смогла сделать — не смогла подойти, вырвать плачущую девушку из объятий так долго ждавшего её отца и зарубить у него на глазах. Она стала чудовищем и монстром, убивая своих в порту, да нет — даже раньше, убивая людей в Тросте, в пещере Рейссов, затем — в гетто Либерио… и не смогла отнять жизнь всего-то ещё одного-единственного человека. Какое же она всё-таки ничтожество. Отец всегда симпатизировал капитану Леви, особенно после рассказов дочери о том, как командир не раз спасал ей жизнь. И всё же, увидев неспособного ходить инвалида в коляске, он время от времени заводил — либо пытался завести, — с Петрой один и тот же разговор. Суть этого разговора сводилась ко вполне очевидной вещи — Леви нечего было ей предложить. Он не мог передвигаться без помощи кресла-каталки, не мог делать сколько-нибудь тяжёлую работу, а самое страшное — парализованный нижней половиной тела после ранения, он не мог подарить девушке ребёнка. Это был немощный, ни на что не годный уже призрак бравого капитана Леви, любимца народа внутри Стен. Его судьба должна была сложиться так же, как судьба любого ветерана-инвалида — никому не нужного, всеми забытого, влачащего жалкое существование, могущего лишь сожалеть о навсегда утраченных временах, когда он был здоров, полон сил, полезен обществу и любим им. Отец был всецело прав, он желал своей дочери лишь лучшего будущего. Ей самой доводилось думать о том, что было бы, если б она вообще не вступала ни в какой Разведкорпус, вообще не связывала свою жизнь с армией? Не знала того ужаса, который приходится переживать разведчикам, не теряла друзей, не винила себя в том, что выжила, когда они — нет… Думала — и, как ни странно, не сожалела о том, что когда-то приняла решение записаться. Ведь тогда она вообще не узнала бы всех этих замечательных ребят, так и прожила бы в неведении, что такие люди вообще существуют на свете. Но теперь, пусть они и мертвы, она хотя бы может хранить память о них. Слабое утешение, но единственное, что у неё было. Именно поэтому она осталась с Леви Аккерманом, уже не бывшим ни капитаном, ни воином. И будет оставаться с ним до самого конца. Потому что он — единственный из дорогих и любимых ею товарищей, кто ещё был жив. Оруо, Эрд, Гюнтер, Ханджи, Нифа, Нанаба, Мик, Эрвин Смит, даже Эрен — никого из них больше не было в мире живых. Они лишь явились в виде призраков возле крепости Сальта, чтобы тут же растаять и исчезнуть из жизни своих живых товарищей уже навсегда. Насовсем. Окончательно и бесповоротно. Поэтому слёзы скапливались на подбородке и оттуда срывались вниз, прямо на цветы, положенные к очередной могиле. Большинство из этих «могил» были лишь памятниками-напоминаниями, ведь тел либо не осталось, либо не удалось забрать. Посиделки с девушками-разведчицами, обсуждавшими достоинства и недостатки разведчиков-мужчин, болтовня со своим отрядом за работой и на перерывах, дружные чайные вечера. Она скучала даже по извечным перепалкам с Оруо или редким, но метким подколам Эрда, напоминавшего им же с Оруо об их первой вылазке и доводившего обоих до нервного тика. Даже по скромному, наивному и оттого милому Эрену, которому лишь предстояло стать подлинным воплощением зла, самым массовым убийцей в истории. Всё это теперь жило только в воспоминаниях. Она больше никогда не сможет ни с кем из них поговорить, ни к кому из них прикоснуться. Она боялась, что рано или поздно забудет, как они выглядели и как именно звучали голоса каждого из них. И вот тогда от них действительно не останется уже ничего. — Пожалуйста, вернитесь… — всё больше слёз орошают землю под сидящей на коленях Петрой, а губы бормочат глупейшие мольбы: — Пожалуйста, пожалуйста, пусть это всё окажется кошмаром… пусть это окажется сном… я хочу проснуться и увидеть вас… Не бросайте меня, пожалуйста, пожалуйста… Давайте снова будем вместе… Я-я хочу к вам… Конечно же, все эти мольбы растворяются в воздухе. Мёртвые не могут вернуться. Это незыблемое правило, которое никто и ничто не может нарушить даже в их удивительном мире. Кошмар — это не сон, а сама жизнь. Впрочем, жизнь может донимать кошмарами и через сны — заставляя заново пережить то, как близкие отдают за неё свои жизни, и как она оскверняет весь смысл их жертвы, уже самостоятельно отнимая жизни у других людей… Хорошо, что с ней есть хотя бы Леви. Леви, который прижмёт к себе и утешит от страшных снов. Пригладит волосы, вытрет слёзы, поцелует. Когда на её плечо ложится рука, на миг озаряет абсурдная, но страстная надежда. Неужели это они? Неужели каким-то чудом её мольбы были услышаны? Кто сейчас за её спиной — Оруо, Эрд, Гюнтер, Ханджи, Эрен? А может, все вместе? Неужели можно будет кинуться к ним в объятия, реветь несколько часов кряду, но теперь уже от счастья, а потом насладиться чайным вечером, вспоминая старые истории и подшучивая друг над другом? Сердце замирает, затем пускается в бешеный пляс. Она даже боится обернуться, боится пережить разочарование… И всё же, обернуться приходится. Обернуться, чтобы увидеть за своей спиной человека в инвалидной коляске, с незрячим глазом, без указательного и среднего пальцев на правой руке. Это он положил руку ей на плечо в очередном жесте утешения. Залитое слезами лицо Петры искажается ещё сильнее. Она срывается и падает к Леви на его парализованные, ничего не чувствующие колени, пряча в них лицо, заливая их слезами и соплями, пока его рука со всей возможной нежностью, которая, казалось, просто не может быть свойственна этому человеку, гладит её по макушке. Невыносимо видеть её такой. Она не должна так страдать. Петра — воплощение всего самого лучшего, что есть в человечестве. Она всегда озаряла своим внутренним светом каждого из своих товарищей, и не только близких. Любой мог получить от неё утешение и заботу, если в них нуждался. Такое прекрасное, чистое, благородное создание просто не должно было так страдать. Это было неправильно, несправедливо, нечестно. Ладно бы страдал лишь он — человек, бездарно упустивший все жизни, что были ему доверены. Человек, который полностью заслужил страдать. Человек, из-за которого она сейчас так и убивается. Леви сцепил зубы. Нет, хватит ему показывать слабость. Он не стоит ничьего сочувствия, даже своего собственного. Но если он даст слабину — она это заметит, и тогда снова бросится заботиться о нём. Когда же он наберётся решимости сказать ей то, что давно следовало сказать. Может, даже будет лучше сделать это в грубой форме, чтобы ей проще далось единственно правильное решение — оставить обузу, на которую ей приходится тратить свою драгоценную молодость. Будь у неё сейчас семья и дети — они заполнили бы ту пустоту в душе, которая вынуждала так страдать. Она назвала бы детей в честь погибших товарищей и наконец смогла отпустить души тех, кому уже не суждено вернуться в мир живых. Но пока у неё есть лишь он — она никогда не перестанет страдать. Нужно только собраться и решиться… Вдруг что-то капнуло прямо на её макушку. А потом — ещё и ещё. Петра отняла своё зарёванное, опухшее лицо от чужих коленей, чтобы увидеть лицо бывшего капитана — сцепившего зубы так, будто пытался их раскрошить, и отчаянно, молчаливо боровшегося со слезами, которые всё равно текли из его глаз и падали вниз. Он напрягся всеми мышцами лица, и даже не только лица — всеми мышцами тела, какие ещё его слушались, он взывал ко всей своей выдержке — но не мог унять этих слёз. — К-капитан… вы… п-пл… — Нет! — резко и яростно отвечает он, поднимая руку и несколькими размашистыми, нервными движениями утирая лицо — совершенно без толку, ведь новые слёзы продолжают и продолжают течь. — Капитан… — Леви. Леви, чёрт побери. Какой я тебе уже капитан... — Капитан… Леви… Она тянется к нему, поднимается, заходит сбоку и неловко нагибается через кресло-каталку, чтобы взять его голову в свои руки и прижать к своей груди. Теперь уже её слёзы заливают волосы Леви, а он пятнает своими её одежду. Но никого из них не волнуют такие мелочи. Они одни на кладбище, где высятся надгробия с самыми дорогими и любимыми именами. Единственные живые посреди этого леса смерти. Они должны крепко вцепиться и держаться друг за друга столько, сколько смогут. Иначе у них просто совсем ничего не останется.