Лучше поздно, чем никогда.

Просить прощения тоже нужно уметь. Иначе рискуешь непонятым В чужой обиде истлеть. Такие простые слова Нам трудно порой сказать, Но только подобный шаг Может искренность всю показать. А иногда даже слов не хватит, Чтобы вину свою искупить. Но если попытку предпримешь Может сможешь обиду смирить. Первый шаг к примирению Сложен невероятно всегда. Но если ты ступить его сможешь Тебе на встречу сделают два. ━─┉┈┈◈♡◈┈┈┉─━ — Я ненавижу тебя! Почему ты не можешь быть таким, как дядя Яо? — Воскликнул в сердцах Цзинь Лин, брызгая злыми слезами и сжимая от жгучей обиды кулаки. Старший дядя всегда был таким. Грубым, холодным и строгим. Заставлял его усердно учиться, много и основательно тренироваться, принуждал к порядку. Забота его проявлялась грубостью, похвала — сухим «молодец», а любовь в нем очень сложно оказалось разглядеть. Дядя будто бы просто выполнял свой долг, воспитывая вместо его матери, своей сестры, и этим очень часто ранил Жуланя. Наследник ордена Ланьлин Цзинь не получал той любви, которой ему хотелось. С дядей Яо он жил во вседозволенности, а с дядей Цзяном — словно бы в кандалах. Первый пусть и улыбался ему радушно и встречал с объятиями, поддерживал какую-нибудь беседу, каждый раз от него веяло холодом равнодушия. Именно поэтому Цзинь Лин использовал любой случай, чтобы уехать в Пристань лотоса, где был тотальный контроль. Этот надзор хотя бы давал ощущение того, что он не безразличен. Сегодня же он взорвался. Не выдержал дядиного сурового отказа и жесткого, скорее приказа, чем наставления, собираться домой. А ведь он просто хотел сходить вместе с ним на ночную охоту! Он не хотел возвращаться в Башню Золотого Карпа, где его никто не ждет! И искренне не понимал, почему дядя никогда его не берет с собой. Он ведь уже достаточно большой! Цзинь Лин ожидал, что Цзян Ваньинь разозлится и скажет что-нибудь язвительное в ответ, однако на его лице не проскользнул ни грамм эмоций. Он остался таким же безучастным, только, кажется, черты его лица стали еще жестче. И это будто бы ледяной водой окатило его с ног до головы. Он понял, что только что сказал, и в миг ему стало так стыдно, что он пожалел о своих словах. Он смотрел в лицо любимого дяди и осознавал, скорее интуитивно, чем сам, что ранил его до глубины души. — Д-дядя?.. — Неуверенно окликнул его Жулань, надеясь вывести на любую реакцию, но тот словно застыл подобно нефритовому изваянию. — Дядя? — Уже чуть смелее повторил он, и тут Цзян Чэн просто накинул на него теплую накидку и глухо проговорил: — Пойдем, А-Лин. Мне нужно отвезти тебя домой прежде, чем стемнеет. Он не стал сопротивляться, растеряв весь свой запал от страха. Что, если дядя больше его к себе не заберет и вовсе перестанет приезжать? Он обидится на него и не захочет больше общаться? Дядя оставит его одного? Опасения не подтвердились, но вина гложила его все последующие дни. ━─┉┈┈◈♡◈┈┈┉─━ Сегодня состоялась церемония, посвященная официальному вступлению Цзинь Лина в должность главы клана. Целый год он усердно трудился, чтобы доказать, что готов, а главное – достоин занять данное место, и вот, наконец, этот день настал. Люди его приняли, старейшины и адепты признали, за ним готовы были следовать. И он бы не справился, не будь у него твердой и надежной поддержки. Дядя Цзян всячески старался ему помочь, решить какие-нибудь проблемы или повлиять на какие-нибудь вопросы. Не показывал, но явственно переживал за процесс его подготовки и разрешения последствий козней дяди Яо. Ненавязчиво, будто бы просто к слову, давал советы и делился своим мнением. Даже когда Цзинь Лин ясно дал понять, чтобы он не вмешивался в дела клана Цзинь, ведь его помощь могли неправильно понять со стороны, тот не оставлял попыток дать всевозможную свою поддержку в этот период. И несмотря на то, что теперешний глава ордена Цзинь отказывался от всего этого, он все равно был безмерно благодарен и местами принимал его наставления в счет. Этот этап уже позади. Впереди еще немало забот, и положение пока не такое крепкое, чтобы выдохнуть в облегчении, но теперь ему не нужно бороться за свое место. Отныне только работать во благо семьи и народа, доказывать всем, что орден Ланьлин Цзинь не потерял своего величия, что его клан вновь расцветет по новой; и вырастить такое влияние, чтобы в будущем он смог защитить своих родных и не позволить никому их ранить. Он намерен оберегать оставшихся близких людей, дабы никто больше их не отнял, но для начала… …стоит исправить ошибку прошлого. Жулань абсолютно уверен, что дядя не забыл его слов, ведь те наверняка ранили его столь же сильно, что и дисциплинарный кнут, оставивший шрамы на его груди. И этот факт по сей день его гложил, он не мог смириться с тем, что причинил боль любимому человеку, которого на самом деле никогда не ненавидел. Злился, обижался, закрывался от него, но только не ненавидел. Цзян Ваньинь был ему самым родным, он всегда стремился к его одобрению, поэтому за те слова стоило бы извиниться. Уже давно на самом-то деле пора, и он правда часто думал об этом, но решился на этот шаг только сейчас. Повзрослел ли или духу набралось лишь в этот момент, но он медленно шел по золотистому коридору в Башне золотого карпа и направлялся в покои дяди. В резиденции царил полумрак, так как весь клан приготовился ко сну. Только масляные фонари частично освещали лестничные пролеты и коридоры, которыми завладела тишина. Ее разбавляли тихие шаги Главы ордена, что только недавно закончил разбирать кипу бумаг. До этого такую кучу он мог видеть только на столе дяди, ответственно разбирающегося с каждым свитком, а нынче сам перебирает точно такие же. Остановившись у покоев своего дяди, Цзинь Лин тихо постучал. Положение Главы ордена обязывало его соблюдать этикет и правила, а также проявлять уважение, особенно к родному дяде, который скоро ответил и разрешил войти. Он не стал медлить и быстро пересек порог гостевой комнаты, скрываясь за ее дверью. Цзян Ваньинь ожидаемо даже не подготовился ко сну, до сих пор пребывая в работе за столиком на коротких ножках. Ту он словно бы везде брал с собой и любую секунду готов был посвятить ей, как верной возлюбленной, которой у него не было. И это в очередной раз побуждало Жуланя вздыхать. Ведь какое бы влияние он не нарастил, оберегать будет некого, если тот сам себя не будет беречь. — Ты с этими бумажками и спать готов. — Буркнул молодой глава, присаживаясь рядом с дядей. Раньше он садился напротив. С недавнего времени, будто бы желая быть ближе, он всегда размещался рядом. Цзян Чэн, конечно, какое-то время на него косо смотрел, но не возражал, а он делал вид, словно ничего странного не происходит. Временами они даже занимались делами ордена в одном кабинете. Просто рядом, соблюдая тишину и рабочий лад. А иногда и говорили. После смерти дяди Яо он стал больше ценить разговоры с младшим дядей. — Из-за празднества прошений накопилось, нужно разобрать. А ты чего ночью шарахаешься? — Не отрываясь от письма на бумаге, ответил глава ордена Цзян. — Пришел гнать тебя спать. — Ничуть не устыдившись столь наглому заявлению, Цзинь Лин медленно стянул с головы дяди строгий роскошный гуань. Он сохранял спокойствие и внимательно следил за реакцией старшего, чья рука остановилась от своего дела, и на документе образовалась клякса. Ваньинь напрягся, вмиг посуровел и спустя несколько мгновений все-таки перевел взгляд на племянника. Такой жест, с одной стороны, непозволителен, несколько фривольный, но с другой, они были здесь одни, и парень ему не посторонний ребенок. Оттого мужчина замер в смешанных чувствах. — Даже бессмертие не выдержит той нагрузки, что ты на себя взваливаешь, и досрочно отправит тебя в отставку. — Уже добавив насмешливые нотки, сказал Жулань и коротко усмехнулся. Цзян Чэн фыркнул и вернулся к своему делу. Смял испорченный свиток, убрав в сторону, и достал чистый. Аккуратно выводил каждый иероглиф и монотонно ответил: — В отставку меня отправит только смерть. Эти слова заставили Молодого главу Цзинь вздрогнуть, ведь ему даже не хотелось думать об этом, но он не подал вида. Молча стянул вслед за гуанем ленту, и длинные шелковистые волосы водопадом рассыпались по плечам и спине дяди. В пучке они выглядели не такими изящными, как в распущенном виде, в котором они пребывали очень редко. Тот заплетал их даже перед сном, дабы те меньше спутывались. Вот и сейчас Цзинь Лин, не стесняясь, принялся плести дяде, который немного терялся из-за его внезапного поведения, косу. — Помню, учился плести косы я именно на твоих волосах. — Произнес он спустя недолгого молчания, пока Глава Цзян невозмутимо продолжал писать. — Нужно было чем-то занять твои пакостные руки. Так еще потом приходилось ходить весь день с гнездом на голове. — Проворчал Цзян Чэн, но вскоре расслабился. — Да не ври! У меня хорошо получалось! Нянечки меня хвалили! — В голосе А-Лина вернулись детские нотки капризности, которые он не стеснялся более проявлять перед дядей. — Они просто слепые, раз не видели, с какими петухами на голове я ходил. — Значит, и ты слепой, ведь тоже хвалил меня! — Ты раздражающе ревел, вот и все. — Ну ты и зануда. К концу их небольшой перепалки Жулань заплел косу и повязал ее лентой, а после перебросил дяде через плечо. Тот все-таки отвлекся от письма и, немного посмотрев на проделанную племянником работу, перевел на него внимательный взгляд и настораживающе начал говорить: — Если ты что-то натворил… «…И решил этим отвлечь его внимание, то он переломает ноги». Подумал Цзинь Лин, так как подобная реакция была слишком ожидаемой. Поэтому он фыркнул и сложил руки на груди. — Ничего я не натворил. Проследил за тем, чтобы все гости не остались без ночлега, и отправился к тебе. Тебя хуже ребенка не уложить спать! — Заявил он, на что Цзян Чэн гордо вскинул подбородок и в ответ повторил его жест. — Да что ты? Учить меня вздумал? Себя вспомни, как спать ложился! — Я просто с тобой подольше побыть хотел, ты же всё время занят! — Парировал Жулань, по-детски дуясь. Округлость щек еще никуда не делась, оттого выглядел он умилительно и говорил столько сокрушительные слова, что выводили дядю в ступор. — Что на тебя сегодня нашло? — Растерянно спросил глава Цзян, сведя брови в непонимании. Тут и молодой глава Цзинь стушевался, заметно замявшись перед удачным моментом сделать то, зачем заглянул к старшему. Он неловко отвел глаза в сторону и тихо буркнул, не в силах отделаться от чувства, что ведет себя, как ребенок. — Не скажу, пока не соберешься спать. Ваньинь ожидаемо насупился и возмущенно вымолвил: — Что за ребячество? Но Цзинь Лин упрямо не отвечал, ожидая каких-нибудь действий от дяди, который чуть ли не сопел от недовольства, но все же резко отложил бумаги в сторону, приведя их в порядок, а после встал и переместился на идеально застеленную кровать. Было прекрасно видно, что, зачем бы племянник ни пришел, он важнее всех просьб Поднебесной. — Всё, я почти сплю. — Коротко бросил он, не собираясь переодеваться в его присутствии и, кажется, вообще готовый в любую секунду вернуться за стол. Юноша на какое-то время застыл в нерешительности, перебирая полы своих одеяний. На самом деле, он раздумывал, как же лучше поступить, чтобы выразить всю свою искренность. Закусил нижнюю губу в нервозности, чувствуя, как дядя внимательно за ним следил. В этот момент он и правда походил на того, кто что-то натворил. В любом случае, перед смертью не надышишься, а потому пришлось взять в руки всю имеющуюся у него силу духа, отбросив непонятные страхи в сторону. Это же его дядя, который заслуживал всего на свете, а он свои извинения нагло ему задолжал. Поэтому лучше сделать это сейчас, даже если поздно, чем никогда. Жулань не стал подниматься с пола, лишь придвинулся чуть ближе к дяде, что между ними осталось чуть больше десяти цуней, и, приняв самый смиренный вид, медленно выставил руки вперед. Сложил их вместе, накрыв левой ладонью кулак, и прижал к груди. После чего склонился в почтительном поклоне, чуть ли не касаясь лбом пола. Сколько бы сумасшествий он ни сделал и дурных слов ему ни говорил, тот момент казался ему самым оскорбительным по отношению к тому, кто всю его жизнь о нем заботился. В детстве он не знал, как сильно его на самом деле берегли, баловали и прикрывали своим крылом от несчастий. Тогда почему-то казалось, что он совершенно один, что взрослые не понимают, как ему одиноко и больно, и только становясь старше он начал осознавать, что дядя Цзян искренне о нем беспокоился, что он не был простым наследием его сестры и семейным долгом. Его любили по-свойски и скупо это показывали. Однако сейчас он мог точно сказать, что скупое проявление не говорит о силе самих чувств. — Я прошу прощения… — Тихо начал говорить Цзинь Лин, чувствуя себя сейчас совершенно уязвимым, но перед дядей, который растил из него благородного мужа, можно. — … За свой дурной язык. Я не должен был говорить тех омерзительных слов, которые не были правдивыми, но могли ранить тебя. Я на самом деле никогда так не думал, ближе тебя у меня никого нет. Я искренне раскаиваюсь в каждом своем скверном слове, которое мог сказать в твой адрес. Прости меня. Он не мог видеть реакции дяди, который не подавал никаких признаков своего присутствия. Словно бы его здесь не было, и он говорил это всё в пустоту. Это напрягало, но он не смел поднять головы, продолжая отдавать свое почтение, как это полагается уже взрослому юноше. И смиренно ждал, когда тот ему ответит. — … О чем ты вообще? — Раздалось недоуменное бесцветным голосом, а после внезапное: — Да подними ты голову! Цзинь Лин же делать этого был не намерен, из-за чего вскоре его схватили за предплечье и подняли корпус с пола, заставляя посмотреть в свои растерянные глаза. На лице дяди отражалось явное смятение, тот определенно не знал, как, и тем более на что, ему реагировать. Парню пришлось уточнять, хотя сердце колотилось так, что он еле разбирал собственные слова. — Я никогда… не ненавидел тебя. И те слова… Я только от обиды сказал. Я никогда искренне не испытывал к тебе ненависти. Я наоборот… очень любил тебя. Дядя сначала удивленно моргнул, определенно не ожидая, что тот день когда-нибудь всплывет, по крайней мере вслух, а не у себя в мыслях, а после прикрыл глаза, будто бы желая успокоиться. Он все еще держал племянника за плечо и вскоре резким движением прижал к себе. Он этих извинений никогда не ждал, но почему-то, услышав их, почувствовал, как они были важны. Тот стремительно рос, что приходилось бегом успевать за его взрослением. — Я знаю. Я не злюсь. — Коротко ответил Цзян Чэн, чувствуя, как ребенок крепко его обнимает. После смерти дяди Яо его поведение кардинально начало меняться. Он стал внимательнее и рассудительнее, решительнее и более открытым. Цзинь Лин начал правильнее выражать свои мысли и эмоции, без капризов и возмущений. Больше стал прислушиваться и даже сам подходить за советами. Последний год явно его поменял, заставил слишком быстро взрослеть. И это, несомненно, вызывало тоску, ведь тому пришлось осмыслить взрослую жизнь раньше положенного, но, с другой стороны, побуждал в нем чувство гордости и желание успеть поймать оставшиеся юношеские годы племянника. Цзинь Жулань открыл дверь во взрослую, более осознанную жизнь, и Ваньинь намерен сопровождать каждый его шаг, чтобы быть рядом до тех пор, пока он будет ему нужен. Ведь искренне любил этого ребенка в ответ.