***

      Стук отдавался в голове, Ши Цинсюань уже не понимал, слышит ли он собственное сердце, или что-то извне подгоняет его. Уставший разум рисовал образы: тёмные тени, ползущие за ним, желающие вцепиться в одежду, ноги и руки, чтобы остановить его, задержать.       Успеть, должен успеть, скорее. Если бы тело всегда было послушно мыслям, если бы ноги не немели, ощущаясь чужими, если бы… Ши Цинсюань не успевал, он чувствовал это, слышал противный голос в голове, чередующийся со смехом.       «Всё, что можешь? Ползти, цепляясь за стену, пока он ждёт тебя? Он ждёт, у него так мало времени, а ты тратишь его минуты, теряешь его шанс, ни на что не способен».       Шёпот не прекращался, он будто отрывал куски плоти, кромсал их и брался за новые. Ши Цинсюань старался, правда, шаг за шагом, не обращая внимания на следы крови, — казалось, она всюду. Стекала с ладоней, вилась вокруг пальцев, оставляла линии на стене, как путеводные нити. Только выводить было некого. Она въедалась отпечатками в каменные плиты за ним, следами, по которым его могли бы найти. Только искать было некому.       За шёпотом и его неслышными рыданиями отливала блёклым светом одна мысль: если успею дойти, он будет жить, брат будет жить. Ши Цинсюань боялся остановиться хоть на миг, перевести дыхание, боялся услышать в тишине крик, боялся понять, что поставил себя выше его жизни. Снова подвёл. Цинсюань не помнил, почему так уверен в этом, не спрашивал себя, где он и куда идёт, важно только одно — успеть. Любой ценой. И он платил её, падая и разбивая колени в кровь, сдирая кожу с ладоней, пытаясь встать.       Но этого было недостаточно, глупое слабое тело предавало. Шаги становились медленнее, он увязал в невидимом болоте. Ещё одно падение, очередное, но, возможно, последнее.       — Ничего, ничего, я могу.       Ужас накатил неожиданно, он не мог, больше не мог. Ши Цинсюань опирался на дрожащую руку, второй сжимая ворот одежд. Воздуха не хватало, он будто вмиг стал густым и только покидал грудь рваными выдохами, не наполняя её.       — Нет, нет, нет…       Глупое тело отказывалось вдыхать, только судорожно содрогалось. Тепло оставляло грязные дорожки на лице, неся с собой боль и отчаяние; оно стекало на ладони, разъедая ссадины солью.       «Так похоже на дождь: капля, стук, снова, не хватает порыва ветра и раската грома».       Пальцы сами чертили знакомый иероглиф, он всегда был с ним, подле него, в руках, он и сам всегда был ветром. Был. Разве он перестал быть собой, утратив лишь силу? Разве он был лишь этой силой, полученной взаймы?       — Нет.       Пыль и мелкие камни разлетелись от слабого удара. Ши Цинсюань стиснул зубы от острой пульсации в руке — удар отдался до локтя и поднимался выше уколами. Но смотрел он лишь на плиты перед собой с коричнево-красными следами и бороздками от камней. Когда-то от одного взмаха всё бы осыпалось здесь пылью, сейчас же он корчится от лёгкого движения.       «Ничего, ничего, не могу идти, значит, не нужно».       Остатками решимости, осыпавшимися, как труха, он заставлял себя ползти, вёл счёт граням плит: одна, вторая, третья, ещё, ещё. Шорох, глухой звук шлепка ладони о холодный камень, шорох. Ши Цинсюань не поднимал головы, решимость слишком хрупка, чтобы ломать её видом пустоты впереди, отсутствием силуэта родного человека.       Шорох, шлепок, шорох, звон. Ши Цинсюань не сразу отделил его от привычных звуков, сопровождавших его, казалось, вечность. Но запоздало вскинул голову с надеждой.       Всё было не зря.       Каменные стены расходились в стороны, образовывали круглый зал, в который вели другие проходы. Будто сюда можно было попасть отовсюду. Эхо звона разносилось по ним и возвращалось обратно, резало слух, но сейчас Ши Цинсюань был этому рад. Пусть он скован, пусть выглядит не лучше его самого, пусть он даже больше не бог, пусть…       — Я усп… — Цинсюань сорвался на кашель, слова скомкались.       Но это было так неважно, впервые слёзы текли от счастья, такого невозможного в этих стенах. Он захлёбывался ими, надежда раскрылась в груди, вытеснив всё, мешая вдохнуть, но это не имело значения. Он успел. Теперь всё стало неважно, боги они или люди, что было, что будет, — всё потеряло значение. Цинсюань почти коснулся щеки брата, но вздрогнул от боли: Ши Уду, его Ши Уду, сдавил руку до хруста, кроша хрупкие кости. Крик не смог вырваться, застрял где-то в горле, погаснув, как и хрупкая надежда. Он смотрел в пустые глаза, в тёмные провалы на бледной восковой маске, не имевшей ничего общего с его любимым братом. Хороший двойник, пустой.       — Ты опоздал… снова. Не спас меня.       Цинсюань не мог оторвать взгляда, не мог вздохнуть или пошевелиться, только смотрел, слушал. Каждое слово, как пощёчина, оглушало. Он и правда снова…       — Хотя нет, — родные, но холодные пальцы подцепили Ши Цинсюаня за подбородок, не давая утонуть в своих мыслях, — это ты убил меня.       Он содрогнулся от такой родной и пугающей улыбки.       «Я-я, н-нет, н-нет, я пытался, я делал всё».       Хотелось закричать, что это неправда, но где-то глубоко внутри он уже согласился.       — Только посмотри, что ты наделал.       Цинсюань не хотел видеть то, что мог показать ему двойник брата, из глубины всплывали погашенные образы. «Всё уже было, уже закончилось, я давно опоздал». Но холодные пальцы были сильнее его желания. Он снова видел, как голова брата медленно катится к нему, он снова смотрел в мертвенно-голубые глаза. ***       Мягкое прикосновение к бледному осунувшемуся лицу. Когда-то Цинсюань называл его другом, когда-то он и сам в это верил — заставил себя, чтобы всё было настоящим. Как приятно было видеть непонимание, ужас в его светлых глазах, как медленно ссужался зрачок от осознания ошибки. Большой ошибкой было называть его другом, верить невзрачному богу земли, верить ему.       Израненное тело бывшего повелителя ветра наполнялось силой, снова. Недостаточно, чтобы применить её, помочь себе, но этого хватит для ещё одного театрального акта.       Это больше не приносило удовольствия, наслаждения, даже не забавляло. Старый номер со старыми актёрами, изживший себя, но повторяющийся из раза в раз. Хэ Сюань, может, и думал иногда отпустить бывшего повелителя ветра, но ему самому ведь никто не оказал такой милости. Никто не закончил его страдания, никто не помог. Отчего же ему так поступать? Он ждал. Ждал, когда Цинсюань поймёт, потеряет надежду, примет свою вину. С каждым разом всё ближе и ближе. Что может стать лучшей местью, как не Ши Цинсюань, потерявший человечность, ставший таким же, как он, обвиняющий себя в смерти брата?       Навсегда.