Часть 1

Быть старшим братом значит в какой-то мере быть ещё одним родителем, а так как родителей давно нет на белом свете, так и Фоме приходится отдуваться за всех. Тем более, что Ваня не умеет думать наперед и поступает как захочется. — Иван! — подзывает он младшенького, — Опять ты здесь! Тот оставляет царевну, подходит к ее воспитателю и смотрит на него недовольно: — А что, нельзя? — спрашивает он и выпячивает обиженно нижнюю губу, как делал с детских лет. Фома хмурится, смотрит на него сверху вниз, цепляясь глазами за блестящую новизной пряжку ремня и строго одергивает: — На тебе форма, Ваня, а ты чем занят? Строгость и впрямь слегка принимает новобранца, и он находит необходимость придать своему голосу тон оправдания: — Мы играем с царевной в чехарду, Фома, только и всего. «Только и всего» — фыркает про себя старший брат. — Ты в солдатской форме, Иван, — напоминает он все так же строго, — Царевна в платье. И вы играете в чехарду. На заднем дворе, где вас не видно. Цепочка выстраивается такова, что впору было бы покраснеть, однако до Вани ещё не доходит смысл подразумеваемого: — Да, ей не очень удобно… — Ты либо притворяешься, — с подозрением кривит бровь воспитатель, — либо в самом деле не понимаешь… — Ты хочешь, чтобы Дарья Берендеевна надела мужские штаны? Он удивляется — никогда прежде у Фомы не возникало подобных фантазий. Смелых и не лишенных смысла, однако — девушка в мужской одежде, да ещё и царевна? Фома, точно услышав его мысли, трясет головой, отгоняя приписываемые ему помыслы и раздражённо поясняет: — Не по статусу — ни тебе, ни ей играть в чехарду! Иван тоже возмущен его странными и неуместными придирками. Сколько же можно его доводить? — Эка новость! — восклицает он, делая нетерпеливый жест, — Так мы, как ты изволил заметить, играем на заднем дворе, где нас не слышно и не видно! Кому от этого худо? Это затянувшееся тугодумие выводит Фому из себя. Не думал он, что его брат такой дурак. И что придется, в конце концов, говорить напрямую, но ничего не попишешь. — Об этом и речь, что вас вдвоем не видно и не слышно! О чем люди подумают? У Вани, которому только теперь открывается, в чем суть, румянец заливает щеки, однако он упрямо возражает: — А какое мне дело… — Тебе дела нет, — перебивает его недовольно Фома, — а о ее чести… — Да она же ребенок! — перебивает теперь уже младший брат, ставший красный как свекла, — Ты что, думаешь, я… Тот дергает уголками рта — ему совсем не хочется спорить, почему Ваня просто не помолчит и не послушает? Хотя разве тот на это способен? Никогда не был и не научится ведь… — Неважно, что я думаю, — говорит воспитатель, — Но она царевна, нельзя на нее тень наводить. — Так я и не навожу! — Я вам двоим не запрещаю видеться, — устало поясняет Фома, — девочка к тебе привязана, и ни Берендей, ни царица не видят в тебе угрозы, однако, будьте всегда на виду, чтобы не было причин у злых языков распространяться о чести царевны. — Да боже мой! — распознав возводимый против него поклеп восклицает искренне оскорбленный Ваня, — Не нужна мне ее честь, ей всего двенадцать! Я извращенец, по-твоему?! Он так возмущен, что протягивает руки и хватает брата за ворот солдатской шинели. Их разделяет низкий деревянный забор и, может, поэтому, Фома не предпринимает абсолютно никакой попытки высвободиться. Он только смотрит спокойно в такие же светлые как у него самого голубые глаза и примирительно объясняет: — Потише, братец. Напоминаю: наша мать вышла замуж за отца в тринадцать. Ваня убирает от его руки и смущённо оправдывается: — И что с того, она из простых, в деревне так… Но Фому уже утомили препирания. Он только хлопает его по плечу: «Ты услышал меня», и уходит, на прощание кивнув с улыбкой своей подопечной, смиренно ждущей его младшего брата под сенью березы. *** — Извини, что долго, — возвращается Иван к ней спустя пару минут неподвижного стояния у забора, — Фома всякие глупости говорил. Он чешет затылок, надеясь, что девочка не станет задавать вопросы ни о его красных щеках, ни о предмете их разговора, почему-то считая, что его немногословное пояснение вполне способно удовлетворить ее детское любопытство. Но девочка и впрямь не задает вопросов — она улыбается вместо этого: — Я все слышала, — и на детском лице ее тоже уже зажёгся заметный румянец, который удивляет Ивана и почему-то заставляет робеть. Сглотнув, он спрашивает: — И что думаешь? — чувствуя странное волнение в груди. Царевна продолжает улыбаться, хоть и не без смущения: — Фома прав, Ваня. Нельзя нам прятаться вдвоем, чтобы слухов не было. И она так спокойно это говорит! Иван поражен: — Так ведь между нами же нет ничего! — округляет он глаза, невольно отступая от нее на шаг С ума сойти, им вменяют такое, а она не пугается, не плачет и не стыдится!.. — И это правда, — кивает Даша, робко улыбаясь ему исподлобья — Однако для всех… Нет, она просто не понимает! — Да какая я тебе пара, Огневушечка? — перебивает он царевну, разводя беспомощно руки, — Я простой мужик, теперь, правда, солдат, но все равно… И он замолкает, смущённый тем, что его не перебили. Дарья некоторое время ждёт ещё продолжения его речи, но он снова неловко чешет в затылке и поглядывает по сторонам, не зная, что ещё добавить. Даша протягивает руку к свисающей плетью бледной руке Вани и, касаясь ее пальцами, спрашивает тихо: — Разве девушке важно, какого роду ее жених? Ваня вздрагивает, однако руки не убирает. Глядя в глаза девочке он, напротив, берет ее ладошку в свою и слегка пожимает ее пальчики. — Важно, — тихо отвечает он. Ее щеки горят ярче. — Наверное, ты прав, — улыбается она его напряжённому вниманию, — Однако для меня это не так. От удивления мужчина едва не выпускает ее руку. И затем, несолидно частя, полушепотом спрашивает: — Подожди, так ты… Ты, как бы, не против? Как бы… Чтобы я и ты… Ну, в смысле, не сейчас, разумеется, а в будущем… — он совсем заливается краской, издает сдавленный смешок: «Извини, чушь какую-то порю» и осторожно разъединяет их руки. Царевна не противится этому, но смеётся: — Ты такой смешной, Ваня, — глядя на него ясным взором своих весёлых счастливых глаз, — Я не против, я на самом деле хотела бы, чтобы ты посватался. Если ты сам того пожелал бы. Это тема странная, непривычная и смущающая для Ивана, но отчего-то обсуждать ее с Дашей ему не так стыдно, как должно было бы быть. Их разговор как будто имеет вес, как будто это не какое-то перечисление глупостей, о которых забудется через полчаса. — Но толку-то? — говорит он с улыбкой, сам не понимая, к чему, — Солдат и царевна… — Раз Лиходей смог править так долго, — есть отвод для его возражения у Даши, — то и ты, конечно, справишься. Ваня некоторое время смотрит на нее серьезно, пытаясь прочитать в светлых глазах, что у царевны в мыслях, и та отражает его взгляд и выражение лица. Ее маленькая теплая ручка снова каким-то непостижимым образом оказывается зажата в его большой мужской ладони, и он неосознанно гладит ее большим пальцем. — Я ведь не о том…- выдыхает он наконец, и, не мигая, спрашивает на остатке вздоха, — Ты могла бы полюбить такого как я? Вопрос испуганный — как и глаза Ивана, когда он понимает, что царевна услышала его слова. Но она предупреждает его отступление широко улыбаясь: — Ну так люблю же, — и краснея ещё больше, когда глаза молодого мужчины расширяются в удивлении. — Любишь? — шепчет он, ослабевая пальцы, зажимающие ручку царевны. Та просительно смотрит на него, внутренне умоляя не оставлять ее: — Ты ведь мне братец названный, а я твоя сестрица… — и больше всего боится, что он рассоединит их руки опять, теперь уже навсегда, раз она так неосторожно раскрыла ему свое сердце — то бьётся быстро, как сердце испуганной птицы. Ее детская грудь почти не дышит, и светлые ресницы ее волнительно дрожат, ловя чистый солнечный луч. Точно услышав ее мольбу, солдат крепче стаскивает ее маленькую ручку: — Даша, а как суженного.? — спрашивает он вдруг неожиданно жадными глазами. Она краснеет, опускает свои дрожащие ресницы и спрашивает: — А тебе этого хочется? — Хочется. Услышав его торопливый ответ царевна облегчённо вздыхает: — Тогда да. — Господи… — слышит она ответ пораженное, — Господи… — после чего ее ручку подхватывает и вторая рука, а Ваня вдруг склоняется и под удивленный дашин вздох прижимается губами к костяшкам ее хрупкой маленькой кисти, — Извини, — тут же приходит он в себя и смущённо отнимает руки, — Извини… Он оглядывается по сторонам — то ли поглядеть, не заметил ли кто, то ли пытаясь замять неловкий момент, после чего, смущённо косясь на царевну, вопросительно изрекает: — Тогда… Тогда нам и в самом деле не стоит по задворкам прятаться.? Та счастливо смеётся его робости и ободряюще улыбается: — Так кто же прячется? Ты можешь и при людях за своей невестой ухаживать. Ее замечание возвращает солдату утерянную уверенность. Он вдруг вспоминает про свой возраст и про свои обязанности: — Тебе все равно двенадцать пока, а я все равно не извращенец, — говорит он, слегка хмурясь для видимости. Даша с готовностью отражает серьезное выражение его лица и тоже деланно хмурится: — Тогда мне нужны мужские штаны, чтобы играть в чехарду. Ее сдвинутые вместе брови вызывают у Ивана смешок. — Не будем больше играть в чехарду, — говорит он, — Фома и здесь прав, не по статусу это. Не стоит царевне и солдату уподобляться лягушкам. Они улыбаются друг другу, потому как «уподобляться лягушкам» было весело, хоть и, правда, не слишком уместно. Даша беспечно пожимает плечами: — Во что же будем играть? — и выражение ее глаз и лица говорит ему, что царевна одинаково обрадуется любой игре, лишь бы он играл в нее вместе с ней. Иван смотрит на ее пышное платье, так похожее на то, в котором она появилась перед ним из огнива, вспоминает деревянную палку, которой она едва не заехала ему по голове и с нежностью улыбается воспоминанию об этой нелепой, но судьбоносной встрече. И что воспитателем ее выступил его старший брат — тоже, должно быть, не простое совпадение… Что ж, Фома научил ее биться вслепую, а Иван научит, как употреблять этот навык для развлечения. Не одно же царевне сражаться с карликами на подвесных мостах. Солдат поднимает прислоненную к стене словно нарочно оказавшуюся здесь палку и протягивает Даше: — Как насчёт лапты? Девочка ещё не знает, что это такое, но кивает и счастливо улыбается, и от ее улыбки тягучая и вязкая нежность заполняет душу Ивана точно теплое медовое вино.