scream, please

      Когда Сукуна впервые увидел маску в магазине, то прошел мимо, направившись к полке с энергетиками. Крутился-вертелся, выбрал любимый вкус и вернулся к маске, купив ее. Хэллоуин уже на подходе, а они не удосужились обсудить подготовку и костюмы. Ему, в сущности, похуй. Это Мегуми, вечная инициаторша разных затей, а он всего лишь где-то на подбивке, наблюдая за происходящим. И вот, с маской в руках, он ощущает, как новое приключение, полное тайны и ожидания, уже начинает плести свои нити в их повседневную жизнь.       Сукуна надевает маску Крика, и Мегуми, уютно устроившись на кровати в домашней одежде, не может сдержать восхищенной ухмылки. Ее парень — метровый атлет с девяноста килограммами мускулов и множеством ярких татуировок — в маске выглядит, как мечта, спустившаяся с страниц женских журналов. Сукуна поправляет черную ткань сзади, выравнивает маску на лице и осознает, что в ней легко дышится. Сдерживает улыбку, которую не видно, и, глядя на очаровательную Мегуми снизу, без колебаний берет ее аккуратный подбородок в ладонь. Мегуми смотрит на него с легким недоумением, ее растрепанные волосы создают эффект небрежной, домашней, но в то же время неотразимой сексуальности. В этот момент комната наполняется атмосферой игры и легкости, их взгляды скрещиваются, и кажется, что мир вокруг замирает, оставляя только их двоих, завернутых в магию момента.       — Мне играть из себя жертву?       — Думаешь, придется «играть»? — усмехается Сукуна, а маска остается неизменной.       — Ох, нет, пожалуйста, не бейте меня, — Мегуми смотрит прямо в глаза Крика, прямо в душу. — Лучше трахните меня, сэр…       Когда Мегуми, окунаясь в безбрежные просторы доверия, дарует Сукуне карт-бланш, тот с наслаждением использует. Нежно сжимает ее подбородок, погружаясь в магнетизм ее взгляда, ее саму, ее кожу. Мегуми, завороженная, ласкает его косые мускулы, украшенные темными татуировками, в то время как маска Крика добавляет некий остросюжетный поворот в эту и без того сложную динамику. От его тела, исходящего теплом и неотразимой силой, ей кажется, что сносит крышу. Желание страстного поцелуя давит на мозг, но остается невозможным из-за маски.       Наклонив голову, всматривается, как истинный маньяк, оценивающий чарующее дарование с невыразимой жаждой. Мегуми, подобно голодной кошке, вкрадчиво приближается, готовая повернуться и потереться, демонстрируя послушание. Жарко, выразительно; взгляд исподлобья. Сукуна знает, кому она принадлежит. Девчонка тьмы не боится — она ее возглавляет.       Только чувства, эмоции, передозировка и закрытые глаза — Мегуми дрожит, когда склоняется над ней, приближается впритык и невозможно угадать, что предпримет в этот раз. Сукуна вторую руку спускает на ее худые плечи, ощущая торчащие косточки, а от нежных прикосновений идут отчетливые мурашки. Смотрит прямо на нее, маска смотрит прямо на нее. Мегуми осознает: жадно охотится за ее реакциями, упиваясь ими, как сладким нектаром. Выжмет все соки, до последней грешной капли, заставит ползти на коленях, падать к его ногам, лишь бы утолить хмурое вожделение. Мгновения тают, время замирает, в этом напряжении сливаются свобода и рабство, страсть и страх. Взгляд Сукуры пронзает, как нож — загадка, полная искушения, обещающая не только безумие, но и сладкое уничтожение.       Когда с ее губ сорвался мелкий вздох, рука переместилась на лебединую шею, на которой с легкостью всплывут гематомы. В этом сражении Мегуми никогда не узнает правды.       — Мне кажется или ты жалеешь меня? — начала Мегуми.       — Хочешь до отключки?       — Нет, но мне нужно, чтоб мои мозги не работали.       — А мне нужно, чтоб ты уже заткнулась. На колени.       Когда ублюдок приказывает, то единственный верный вариант — выполнить все, до последнего слога, с закрытыми глазами и открытым ртом. Сукуна тянет подружку на пол за шею, делая три шага назад, и тонкие коленки громко упали на пол, вызывая неприятную боль. Мегуми жадно облизывается, зная, что сейчас будет, распределяет вес на коленях и развязывает узелок на серых спортивных брюках. Она знает, как он любит, и знает, что Сукуна с легкостью заигрывается. Парочка правильных движений — жадный до рвоты и соплей член, излюбленный всеми ее отверстиями — оказывается, «упрямство» имеет отверстия, — оголяется и падает на ее жадный рот бременем. Губы, кончик языка, долгие прелюдии, мертвый хват в патлатых черных волосах. Мегуми делает первые движения по стволу, вызывая щемящий восторг и желание выписать гонорар, но, в данной ситуации, Сукуна выписывает ей команду «сосать».       И Мегуми сосет. Страстно, влажно, с энтузиазмом. Знает, сколько слюней добавить, какие приемы подключать, как в глаза смотреть и как пронизывать его ублюдское эго. Маска смотрит сверху, маникюрные пальцы догоняют губы, облизывает языком от основания и до конца, чтоб чуточку позже, когда потеряет терпение, заставить взять глубже, подвинуться ближе, горло расслабить, глаза закрыть. Ощущение времени и пространство замыливается, превращается в хуйню, а сама Мегуми на грани потечь, как пчелиная сота от давления ножа.       Сукуне прет, как она льстится, улыбается, слюнявит и берет поглубже; как коленки подкашиваются, как на них от удара будут синяки, как смотрит прямиком в маску и доставляет невозможное удовольствие. Как собирает ее волосы в хвостик, как тихо постанывает, как ощущения теплого и влажного рта удаляет возможность мыслить. Мегуми хороша, чертовски хороша, в нее, блять, за такие махинации не грех влюбиться, и Сукуна вот-вот, кажется, почти, но все еще нет.       — Глубже, — приглушенно из-за маски приказывает он, позволяя сучке отпрянуть на минуту от члена. — Или я тебе сделаю очень больно.       Когда Мегуми берет в рот, происходит магия: мира не существует, кончики пальцев сжимаются, похоть выскакивает наружу и заставляет играть по своим правилам. Не видя лицо Сукуны, а только маску, возбуждается с такой скоростью, что вскоре станет болезненным. Парочка фрикций, буквально несколько, и рвотный рефлекс дает о себе знать — оттаскивает дрянную от себя как падаль, смотря во влажные глаза от слез. Сбитое дыхание, запал, желание отсосать еще раз не смутят его: держи, милая, я весь твой, можешь хоть до завтрашнего дня так делать. Ты все равно даже денег не попросишь.       Когда взгляды Мегуми сталкиваются с его, душа Сукуны сжимается от ее неопрятного и запущенного вида. Ее облик, словно отголосок хаоса, не оставляет равнодушным: каждая линия и изгиб выражают неведомую трагедию. Одним решительным движением извлекает шнурок спортивных штанов, вводя ее в замешательство.       — Встань.       Мегуми покорно встает с дрожащих колен, губы пылают красным, и, не дождавшись, пока она соберется с мыслями, Сукуна грубо толкает ее лицом в кровать, связывая руки за спиной.       — Никаких рук.       — Ты — мразь.       У Сукуны аж брови подскочили, аж кровь вскипела, аж член больше встал, когда с ее смазанных губ слетело злоебучее это.       — С членом во рту ты симпатичнее, — Сукуна тут же переворачивает ее за руки, бросая на матрас как шавку. — Тебе так не кажется?       Сейчас им мало что может показаться. Готовы жадно пожирать друг друга на завтрак, утоляя безумную жажду, словно изголодавшиеся создания, заменяющие кислород друг другом при случайной встрече в замкнутом пространстве. Мегуми тяжело вздыхает, осознавая всю истинную природу Сукуны; легкая, едкая ухмылка расправляется на смазанном лице, и она не кажется Сукуне неоднозначной. Она — его ночной кошмар, ночной паралич и та самая, к которой немыслимо возвращаться вновь и вновь. Мегуми знает: он способен на многое, и понимает: ничто, даже порыв лютого голода, не сможет заставить его искать что-то большее, чем то, что уже существует между ними.       Чародейка. Сучка. Мразь.       Мегуми артачится, не желая отдавать контроль над своим телом, но, увы, когда по заднице наносится мощный шлепок, это уже неважно. Вскрик. Напряжение в атмосфере. Густой туман. Маска Крика. Насквозь мокрые трусы. Секунды, превращенные в вечность, навевают ощущение невыносимого ожидания. Здесь, в этой прихотливой паузе, теряются грани между страхом и влечением, между свободой и пленом, погружая их обоих в неведомое днище собственных отношений.       — Нет… Нет-нет-нет-нет.       Шлепок.       — Да.       И еще один.       — Да.       И еще раз, и еще, и еще, и, сука, пятый раз, шестой и восьмой, когда от дряни не остается ничего, кроме слез, раскрасневшейся жопы, мольбы и мокрого места на роскошной кровати, пятно которое напомнит о бессонной ночи и прекраснейшем сексе.       — И, сука, да.       Мегуми — крайне чувствительная особа. Что душой, что телом. Любые шлепки, брошенные слова, косые взгляды — все на себя, через себя и в себя. Никаких резких ударов, порезов и резких движений. Кожа тонкая как крыло бабочки, все вены видно даже в темноте; белоснежная, шелковая, гладкая. Мегуми требует к себе подхода как к драгоценности, способной разрушиться от вздоха, но, кажется, Сукуне на это абсолютно поебать!       Ему правда абсолютно поебать, когда делает это — сжимает ягодицу, впивается ногтями, и сгибается над ней, тяжело дышит, через маску, внимая каждую деталь, каждый вздох, каждую слезинку.       Такая хорошая, послушная, стервозная сука.       — Еще?       Не вопрос — риторическая подбивка.       Тянет на себя, помогает встать раком, но хлопковые трусики не снимает. Мегуми оказалось очень, очень непослушной. По красным щекам текут слезы от боли. Немного горбится, но хват в волосах не позволяет подбородку упасть на грудь.       — Ты бил в полную силу?.. — спрашивает взахлеб Мегуми, но не останавливает его.       — Кто-то дал явный намек, что я тебя жалею, — вспомнил недавние речи, второй рукой сжимая шею. — И меня раздражает, что ты пытаешься сопротивляться.       — Еще раз… Как в первый раз… Пожалуйста, сэр.       Сукуна все понял. Все.       Мегуми оказывается мордой в матрасе, щекой на влажном покрывале, и Сукуна подвинул ее ближе к краю кровати за бордовые бедра. Замахивается — ее дергает как от удара током, снова скручивает, а мощная жилистая рука на затылке не позволит больше отрываться от кровати. И еще. И еще. Пока блядская Мегуми не заплачет вновь, пока сопли не потекут, пока не начнет умолять остановиться, пока ноги не подкашиваются, пока место удара не немеет. Сукуна получает новый уровень удовольствия, когда ладонь бьет по шикарной заднице и кожа идет идеальной волной. Как ладонь отпечатывается. Как кровь приливает. Как зеленоглазая пытается вывернуться, а связанные руки не могут ничего, кроме как выворачиваться в лопатках.       — Я могу делать это бесконечно, ты знаешь?       Шлепок — Мегуми дергается.       — Или уже ничего не знаешь?       Шлепок — Мегуми рыдает.       — Кажется, да.       Нуль сожалений, чувств, переживаний. Ее нельзя жалеть. Никогда и нигде.       Шлепок — захватывает ягодицу с ногтями, сжимая; там, где больше всего болит, вызывая дополнительную боль. Мнет, как бездрожжевое тесто, раскатывает, упивается томными вздохами и стонами как маньяк через трубочку, заигравшись. Шлепает, сжимает — и по новой. Ее трусики насквозь мокрые на месте ластовицы, что для Сукуны не секрет, и, стоило сжать последний раз ягодицу, спускается к трусам, аккуратно, словно любит ее, проникает в нее двумя пальцами. Ей не нужны больше прелюдии и смазка: Мегуми перезрела, переготовилась и пережарилась. Мегуми, уловив момент, оглядывается через плечо: зареванные глаза, красные щеки, нос, уши, приоткрытый рот и влажный лоб. Ухмыляется под маской: ее слезы — его благодарность.       — Мне принести салфетки? — спросил он, а она знает: даже если — не принесет, нет. Он сейчас никуда дальше метра от кровати не отойдет.       Мегуми хмыкнула.       — Боже, заткнись, Ремен…       Сукуна хмыкнул под маской. И еще раз ударил по болезненной заднице, вызывая у подруги удар молнии.       — Боже, заткнись, Мегуми…       Отодвигает трусы, сладко водя по половым губам готовой головкой. Да, у него поехала крыша от ощущений и эмоций, ведь прямо сейчас он будет трахать ее, Мегуми, раком, когда ее задница горит от шлепков — собственно, как и его ладонь. А красный — манит, провоцирует. И гребаная Мегуми очень, очень, сука, провоцирует на издевательства. Долго потешаться не пришлось: девчонка кричит, а не издает звуки, и Сукуна вставляет, оставляя от сучки одну сажу. Жесткий темп, заставляющий улетать в роуминг, оставляет ровное ничего, кроме сил на ухмылку.       И Сукуна ухмыляется в ответ.       Идеальное понимание.       Тяжелое дыхание. Грубые толчки. Слезы. Животные инстинкты.       Черные волосы торчат в стороны. Сукуна отодвигает край ластовицы, чтоб увидеть абсолютное, сука, все.       И схватить ее за задницу, впиться ногтями, потерять контроль и разум.       Мегуми вытягивается, как кошка. Изгибы тела, торчащие лопатки и линия позвоночника показывается во всей красе. Ничего. Блядское, сука, ничего, кроме спальни, горячих прикосновений, мокрых трусов, маски и жестких фрикций и идеального понимания милой-милой Мегуми. Оглядывается через плечо — простонала громче всех и закатила глаза, отчего Сукуна под маской улыбнулся во все тридцать два и схватил ее за талию. Он перевозбужден, а ровная амплитуда бьет в мозг удовольствием. Животным, диким, неконтролируемым удовольствием, от которого ему немыслимо хорошо.       Нет смысла спрашивать, нравится ли. По ее перекошенному лицу все, сука, ясно.       — На меня. Живо.       — Ты шутишь?       — Я сказал живо, Мегуми.       Сукуна развязывает ей руки и перекидывает ее, бесформенную и заплаканную, на себя, облокачиваясь на изголовье кровати. Красная, влажная, довольная с пересохшими губами и очевидным «хочу». Сукуна поправляет маску, и Мегуми с полным видом наблюдает ее, Сукуну, мощное напряженное тело и суть сладострастной ситуации. Главная сучка усаживается на него в полном опьянении, не соображая, что происходит, и ласкает языком, как изнеможенная собака, татуировки на прессе. Как гуляет всей шириной языка, как слизывает капли пота, как горячее дыхание опаляет его кожу и заставляет стонать, сжиматься, умирать. Маска Крика направлена точно на нее и что она вытворяет: руками обхватывает косые мышцы для опоры, языком тянет до гладкой груди и до острого кадыка, покрытого тонкого кожей и каплями пота. Сукуна моментально от передозировки чувств хватает ее опять — снова — за волосы, притягивает к себе, через глаза Крика смотрит на нее; она смотрит сквозь маску Крика, улыбается, тянет сладко, похотливо, азартно. Они все знают. Прекрасно, блять, знают.       — Ты сводишь меня с ума, — признается он с тяжелым дыханием.       — Ты меня бесишь, — признается она с тяжелым дыханием.       — Как же из тебя можно вытрахать всю дурь?       — Думаю, этот вопрос лучше задать тебе, — привстает Мегуми, вытягивая стройное тело и маленькую грудь. Они оба потные, словно свиньи.       — Во мне, Мегуми, дури просто дохуя.       Сукуна засадил девчонке по самые блядские яйца. Мегуми протяжно застонала, откинулась назад, откинув волосы подальше от глаз, и начала гарцевать. Да, такой вид с первых рядов намного лучше, завораживающе и запоминающе: как ее глаза закатываются, как рот не смыкается, как красные щеки не теряют цвет, а неприкрытый кайф не спрятать ни маской, ни правильным углом. Мегуми — отменная манипуляторша, расчетливая и умная, а у таких манипуляции никогда открыто не проявляются. Чистокровный кайф, растекающийся по венам, перепадающий на стопроцентное зрение и барабанные перепонки. Бедра о бедра. Кожа о кожу. Стоны со стонами сливаются в один трек. Мегуми очарована мудаком, трахает мозги без повода и обнимает с холодом. Сукуна — готов сожрать, раздеть, никогда не быть вместе и жрать десерт голыми грязными руками. Поддерживает ее за бедра, лицезря, как властная, горячая, похотливая сучка скачет во всю длину, догоняя оргазмы.       Страстно, глубоко, с первым видом на все ее мягкие места. Экзальтация.       — Я не могу.       — Ты все можешь.       — Это просто… Это… волшебно.       — Да ну? — Сукуна на чертовой грани кончить в эту суку.       — Блять. Я же, даже, не матерюсь, но, блять, ты будишь во мне, блять, немыслимое.       Ее оргазм был вопросом трех секунд и быстрой стимуляции средним пальцем. Ее ебучая реакция осталась вопросом десяти секунд: эйфория, онемение губ, учащенное дыхание, сжатые пальцы ног и стенки. С губ сорвались такие стоны, которые невозможно игнорировать: Сукуна снимает маску резким движением, бросает на пол, показывая себя потным, красным и сытым, тянет красивую дрянь на себя и кончает в блядское нутро, заполняя по самую блядскую каплю. Мегуми озверевает, стоило почувствовать все в себе: хватает его за потный розовый затылок и утыкает в страстный поцелуй, которого были лишены с самого начала. Дикий, животный, жаркий поцелуй взасос, после которого болят губы и не хватает слюны. Они уничтожают друг друга секунд двадцать, Сукуна привстал с изголовья, надавливая на Мегуми в глубоком поцелуе. Сожрать. Вылизать. Искусать. Не оставить ни грамма, ни мысли, ни силы.       Мегуми сползает с него, вызывая немного сверхстимуляцию, и Сукуна еле заметно сжал зубы. Бросает жидкое тело на кровать рядом с ним, пока Сукуна протирает лицо и переводит дыхание.       — Я ничего не хочу говорить, — начала она, переводя дыхание.       — Не говори, — смотрит на нее, протирая брови от влаги. — Я и так все вижу.       Мегуми смотрит в ответ — Сукуна язвительную лабу давит, при этом сытый по горло.       — Хэллоуин и моя любовь к сексу — гремучая смесь, — опережает ее висящий вопрос в воздухе.       — Вообще-то, у меня нет претензий, кроме той, что теперь я неделю не смогу нормально сидеть и забыла, как меня зовут.       — Да, я тоже забыл, как тебя зовут.       Все в их отношениях чересчур. Даже добавление перца.       Мегуми берет маску Крика и надевает на себя, поправляя черную ткань позади. Внутри его запах, что проникает в сознание, окутывая словно теплый туман. Она невольно задерживает дыхание, ведь эта маска не просто аксессуар — это отражение его сущности, призрак, что маячит перед носом, завораживая и маня к себе. Пальцы играют, создавая волны, которые странно щекочут его кожу. Сукуна с любопытством приподнимает бровь. В нем начинает пробуждаться новая сила, наполненная азартом. Маска делает человека, и Мегуми, стоя в этот момент на грани между двумя амплуа, ощущает, как в ней начинает плескаться новое «я».       — Я даю тебе пятнадцать минут: душ и сигарета.       — Ты серьезно?       Когда Мегуми ухмыляется, а Сукуна под маской этого не видит, оба знают: дури в них просто дохуя.