Часть 19. Титры

В невесомости. Что-то в этом состоянии определённо должно его настораживать, но Северус не может думать ни о чём другом, кроме мучительного огня, нестерпимой болью пульсирующего в горле. ...Кстати, и это тоже должно настораживать, потому что он отчётливо помнит, как Нагини вонзала свои клыки ему в шею, но он никак не может сориентироваться и понять, где он… ______________________________ Без цели и направления. Для того, чья жизнь прошла в череде обязанностей, беспрестанно сменяющих одна другую, бесцельное дрейфование в море полусознательного состояния кажется.… как минимум инертным или апатичным. Разве ему нельзя уже просто умереть? ______________________________ По всей видимости, нет, потому что его сознание продолжает цепляться за что-то, чего он не может вспомнить. Ему нужно что-то сделать. Кого-то увидеть. Но его тело словно подвешено где-то за пределами осязаемого. ______________________________ Вне времени. ______________________________ «Выбери привязь. Которую хочешь сохранить». ______________________________ Внезапно он понимает: есть только одно-единственное, что он хочет сохранить… ______________________________ Он приходит в себя на больничной койке, хватая ртом воздух. В горле пересохло, тело накрыто тонкой шершавой простынёй. — С возвращением, сэр. Услышав знакомый голос, Северус открывает глаза и бросает на него сердитый взгляд. — Что вы здесь забыли, Поттер? — шипит он, злясь, что вместо его обычного голоса слышен лишь жалкий хрип. — Просто даю Гермионе необходимый позарез отдых, — спокойно отвечает Гарри. При упоминании её имени Северус чувствует, как его сердечный ритм взлетает до небес. К его величайшему позору, один из магических мониторов над кроватью начинает подавать тревожные сигналы. — Ого, не нервничайте так, с ней всё в порядке, — говорит Поттер, затем тянется за стаканом воды, стоящем на прикроватной тумбочке Северуса и протягивает ему — медленно и осторожно, словно пытаясь его успокоить. Северус игнорирует этот жест. — Она была здесь, рядом с вами, три дня подряд. Сомневаюсь, что за всё это время она хоть секунду спала, — как ни в чём не бывало продолжает Поттер. Глупая девчонка, думает Северус, чувствуя, как начинает пылать его лицо. Незачем было тратить на него столько сил, когда ей самой наверняка требовалась помощь целителя. Поттер садится рядом с кроватью и ставит воду обратно на стол. — Послушайте, я не знаю, как много вы помните... Северуса мгновенно захлёстывает поток воспоминаний: погружение в мысли Гермионы, её спасение в Отделе тайн, месяцы совместной работы над зельями, краткие, блаженные моменты, которые она провела в его постели, никогда не покидающее сознание щемящее чувство, что их минуты счастья сочтены, вид её широко раскрытых от ужаса глаз, устремлённых на кончик ножа Беллатрисы — — Достаточно, — хрипло произносит Северус. — Я помню достаточно. — Тогда вы знаете, что она... что мы убили Волдеморта. — Я знаю, что это сделала она, — говорит Северус. Его сердце наполняется странной смесью раскаяния и гордости, когда он слышит собственные слова. Всё это время он был готов стать именно тем, кто будет убивать, и тем, кто в итоге умрёт. Все те люди, которых, как ему казалось, он мог назвать своими хорошими знакомыми в тумане неразумных ошибок юности – все до единого были отравлены, все до единого погибли от его руки. Следующим он был готов убить Тёмного Лорда… готов был, истекая кровью и отчаянным безрассудством, попытаться это сделать, и к чёрту все эти пророчества! Но Гермиона его опередила. И она пожертвовала своей светлой, незапятнанной душой — и всё потому, что он оплошал. Внутри него поднимается волна отвращения. Как он мог быть таким беспечным? Он методично и скрупулёзно напичкал ядом всех, кто мог представлять угрозу; всех, кто убивал его друзей и коллег в той самой, первой битве; всех, кто на его глазах убивал невинных маглов в его бытность Пожирателем смерти. И если его самого терзало громадное чувство вины, что же тогда о нём должна была подумать Гермиона? Что вообще можно подумать о человеке, который с холодным расчётом спланировал десятки смертей, и как будто и глазом не повёл? Однако, одной смерти, самой главной, которая имела самое большое значение, он не добился. И поэтому ей пришлось разгребать за ним это дерьмо. Пришлось вмешаться, чтобы прикрыть его оплошности и завершить недоработки. Он мог бы обвинить во всём пророчество, но прекрасно понимает, что это всего лишь удобный предлог. Он во всём всегда предпочитает винить себя. Поттер наклоняется вперёд. — Значит, вы в курсе, что всё кончено, — говорит он. — В смысле, война закончена. Услышав эти слова, Северус хмурится. Откуда этому юнцу знать, что всё действительно закончено? Теперь он понимает то чувство, которое наверняка не раз испытывала Гермиона: постоянное, никогда не проходящее сомнение в том, что всё, чего они достигли – действительно реально, устойчиво и непоколебимо. Помноженное на опасение, что в любой момент он может быть откинут назад в то сомнительное время, когда его окружала тьма, и будет вынужден повторить попытку и, что самое страшное, потерпеть неудачу. — Как вам это удалось? — между тем спрашивает Поттер, совершенно не обращая внимания на его задумчиво-отрешённый вид. Должно быть, он снова хмурится, потому что Поттер уточняет: — Как вам удалось выжить после укуса? Гермиона сказала, что в другой временной линии вы не... что вы... — О, неужели, — Северус глубоко вздыхает. Обычно ему не нужно прилагать никаких усилий для саркастичной отповеди, но совсем недавно он висел на волосок от смерти и, кажется, поэтому немного размяк. — У путешествий во времени есть свои преимущества. Вы действительно хотите знать подробности процесса приготовления различных зелий, которые я принимал? — он делает красноречивую паузу, вглядываясь в выражение лица Поттера. — Нет? Что ж, я так и думал. По правде говоря, он сам до сих пор не был до конца уверен в том, как именно ему удалось выжить. Что-то неуловимо изменилось после того, как он со сломанным маховиком в руке вернулся к началу той самой временной линии, где Гермиона была в Отделе тайн. С тех самых пор фрагменты воспоминаний, которые никак не могли принадлежать ему, в самые неожиданные моменты впивались в его мысли, подобно осколкам стекла. Образы войны и событий других временных линий, в которых жила и умирала Гермиона, настолько прочно врезались в его сны, что он утвердился в мысли, что они вовсе не относятся к потенциальному будущему. Также каким-то совершенно неведомым образом к нему пришло знание о том, что ему необходимо создать противоядие. Сначала он грешил на вспышки воспоминаний, которые увидел в голове у Гермионы – из первых временных петель, когда она параллельно с другими исследованиями занималась вопросом создания антидота против змеиного укуса. Но потом он понял, что истоки этого находятся гораздо глубже. И уже сжимая в руке модифицированный Напиток живой смерти, готовясь проверить теорию контрольной точки… Он на интуитивном уровне догадался, что, отправляясь на вызов Тёмного Лорда в поместье Малфоев, ему необходимо иметь при себе оба флакончика – как с Напитком живой смерти, так и с противоядием. И, пожалуй, действительно стало счастливой случайностью то, что одно зелье, приостановив на время функционирование его организма, дало другому шанс подействовать до того, как он истечёт кровью и умрёт. Или, при худшем раскладе – до того, как он очнётся в самом начале временной линии. Он не был уверен, что это сработает, но знал, что должен попытаться. И, наблюдая, как Гермиона и Поттер приближаются к Тёмному Лорду, прекрасно отдавал себе отчёт в том, что стоит ему только окликнуть её, и она бросится к нему в тот самый миг, когда ошибочная, необдуманная и ничем не обоснованная привязанность к нему возьмёт верх над рассудком. А в том, что это произойдёт, он не сомневался. И поэтому предпочёл держать рот на замке, ведь окончание войны, безусловно, стоило его смерти. Выходит, это и подразумевалось на самом деле? Выходит, для того, чтобы стать повелителем смерти, нужно было добровольно пойти навстречу своей собственной погибели? И именно этот парадокс, как ни странно, в итоге его и спас? Вероятно, сама судьба, или время, или какая-то другая невидимая сила вынудили его это сделать; может быть, когда-нибудь он даже узнает, какая именно — — Я рад, что вы вернулись, сэр, —широко улыбаясь говорит Поттер, отрывая его от размышлений. — Пойду разбужу Гермиону и сообщу ей радостную новость, что вы снова готовы осчастливить нас приятными беседами. — Подождите… Северус заставляет себя дышать ровно. Как бы сильно не хотелось ему снова её увидеть, обнять, услышать, как она говорит, что рада, что вернулась за ним, что он ей никогда не надоест, и всё остальное, что он не заслуживает услышать, он не должен навязывать эти свои желания ей. Только не теперь. Если Поттер прав, и война действительно закончилась, у неё впереди целая жизнь, свободная и не обременённая теми жуткими обстоятельствами, которые, по сути, и привели её к нему. У неё должна быть свобода, чтобы сделать правильный выбор для своего будущего. У неё должно быть время. — Не будите пока Гермиону. Пусть она отдохнёт. Гарри кивает, улыбается, и поднимается на ноги. — Кстати, — говорит он, уже отвернувшись к двери, чтобы покинуть больничную палату. — Довольно приятно слышать, как вы произносите её имя. ______________________________ Следующие несколько часов он проводит то погружаясь в беспокойный сон, то выныривая из него, периодически делая несколько глотков воды и пытаясь (причём, безуспешно) отмахнуться от потока целителей, слишком настойчиво желающих его полечить. По его мнению, больнице Святого Мунго было чему поучиться у Поппи Помфри, не понаслышке знавшей о благотворном влиянии, которое оказывает на больного отсутствие избыточного внимания. Он хочет остаться наедине с собой. И поэтому, когда дверь снова открывается, вырывая его из очередного вымученного туманного сновидения, он чуть ли не рычит на незваного гостя, чтобы тот, блядь, оставил его наконец в покое, но тут же давится своими словами… потому что видит её. В одно мгновение Гермиона оказывается рядом с ним, и её прохладная ладонь ложится на его щеку. Он позволяет себе на один короткий, блаженный миг отдаться её прикосновению, прочувствовать его, впитать в себя, а потом резко одёргивает голову и призывает на помощь свой излюбленный окклюментный щит. — Вижу, у тебя всё в порядке, — отрывисто говорит он. — Да. Вообще-то, я отделалась лёгкими ушибами. Боги, как же глупо было с моей стороны оставить тебя здесь в самый неподходящий момент… Если бы я только знала, что ты очнёшься, я бы никогда не позволила Гарри дежурить вместо меня, — но, по-моему, сейчас это уже вообще не важно, и… о боги. Я полная идиотка. Как ты? Как ты себя чувствуешь? Принести тебе что-нибудь или... — Нет, — перебивает её Северус, пытаясь перевести свой шок от её беспокойства за него в нечто более привычное и жёсткое. Потому что его прежнее намерение остаётся в силе: он должен дать ей больше времени. И, возможно, создать между ними некоторую дистанцию. Чтобы она могла понять, что нет необходимости обременять себя им. Особенно после всего, через что она прошла и что сделала, чтобы исправить его оплошности. Однако она, похоже, совсем так не думает, потому что бережно берёт его руку в свою и тихо говорит: — Спасибо… Спасибо тебе за... просто… за всё. Нежность и волнение в её голосе угрожают поколебать его решимость. — Это я должен благодарить тебя за то, что ты убила Тёмного Лорда и сумела обмануть магию пророчества, заставив её поверить в то, что это сделал Поттер, — ровным голосом произносит он, надеясь, что переключение темы разговора будет поможет ему выиграть время и взять себя в руки. Но Гермиона лишь смеётся в ответ, открыто и беззастенчиво, и от этого тёплого звука уголки его губ приподнимаются. Внезапно её смех замирает, а брови изгибаются, придавая лицу выражение опасения и тревоги. — Ты не испытываешь… отвращения ко мне? Из-за того, что я сделала? — Разумеется, нет, — резко отвечает он. Как ему найти слова, чтобы передать всю глубину благодарности за всё, что она сделала? — Война закончилась благодаря тебе. Тебе нечего стыдиться. Да, война закончилась, и... И она заслуживает лучшего, не так ли? Лучшего, чем он. — И ты... теперь можешь делать всё, что пожелаешь, — с трудом договаривает он. — Прямо-таки всё-всё? — спрашивает она, придвигаясь ближе, и её волосы начинают щекотать его лицо. — Гер... Грейнджер, — он прочищает горло, — ты, я вижу, не совсем понимаешь. Ты свободна. Ты больше никому ничего не должна. Особенно мне. Ты можешь отправиться куда угодно, заняться чем угодно — хоть в Центральную Америку за бум-ягодами, хоть на пляжи Брайтона за загаром, просто послав всех нахер… — Пойдём со мной, — уверенно говорит она. — Что? — Пойдём со мной, на этот раз. Это простая просьба, но на неё наслаиваются все те разы, когда она просила его об этом раньше, в других временных линиях. Все те разы, когда его версии неизменно отвечали «нет». Все те разы, когда она всё равно просила об этом, снова и снова. Это своего рода знак, посыл, крошечный намёк на их совместный опыт, на прожитое и пережитое вместе. Ведь когда она произносит свою просьбу, он слышит: «Я так просто не сдамся». А когда она повторяет её во второй раз, он слышит: «Я буду продолжать просить; в этот раз, и в следующий, и в следующий за ним». И он вдруг понимает, что было бы верхом глупости и эгоизма отказать ей хоть в чём-то. Даже если это «что-то» — он сам, и неважно, заслуживает он этого или нет. Его сердце бешено колотится в груди, но он заставляет себя сделать глубокий, медленный вдох и придать своему лицу бесстрастное выражение. — Куда? Чисто гипотетически, конечно, — выдыхает он, всё ещё цепляясь за остатки своего трещащего по швам окклюментного щита, не желая позволить себе с головой погрузиться в пучину возможностей и надежд. Но она его знает. И она прекрасно уяснила, что обычно он больше всего закрывается именно тогда, когда боится проявить чувства. — Да хоть на пляж. Или в Малфой-мэнор — мы ведь так и не попробовали тот виски. — По-моему, ты провела в этом проклятом поместье столько времени, что на несколько жизней хватит. — Ну и что, а я бы всё равно туда вернулась, — она прикусывает губу, — ради тебя. — Значит, ты и правда вовсе не такая умная, как я думал, — хрипло говорит он. Словно тот самый разговор в его покоях ни на минуту не выходил у него из головы. — Ты разве когда-то считал меня умной? — спрашивает она, подыгрывая и улыбаясь сквозь слёзы. — И слишком жаждущей получить одобрение. Но... — он сглатывает, звук собственного сердцебиения оглушительно стучит в ушах. Он надеется, что, когда он произнесёт следующие слова, она услышит вместо них «Я люблю тебя»: — Не думаю, что ты мне когда-нибудь надоешь.