Преданность, отчаянность и сознание.

Моя мама никогда не любила кошек. Когда она вела меня за руку по кабинетам одной и той же больницы из месяца к месяцу, каждый раз на входе около моих ног тёрся юный брошенный рыжик с пушистой кисточкой на кончике хвоста и надеждливо горящими глазками-звёздами. Он ошивался на крыльце здания и пугливо отскакивал, забиваясь в угол у заборчика, завидев взрослых, но был безукоризненно ласков со мной и другими вечно болеющими детьми с суровыми родителями и ни граммом радости от пролетающего в никуда детства. Котик облюбливал мои колени, пока мама отвлекалась на разрывающийся от рабочих звонков телефон, а я на корточках прятала его под подолом ветровки, пальцами расчёсывая слипшуюся от дождя шёрстку. Таких в нашем регионе называют "преданными". Он и вправду всецело оправдывал прозвище "преданности", которое даровала ему одна из медсестёр, подкармливающая рыжика на обеденном перерыве. И к ней он, вопреки собственной боязливости сердитых фигур в длинных хмурых плащах, напоминающих беззвёздный космос, подбирался близко-близко и в благодарность за насыщение вылизывал кормящую руку, обтираясь об неё же подбородком. Но эта милая девушка в белоснежной рубашке и очках с толстой оправой не похожа на других убитых жизнью мужчин и женщин. Она только недавно окончила университет и потому в той свет, способный заслонять громовые тучи, ещё не погас, а даже наоборот—всё больше усиливался. В тот день, когда рыжика вусмерть загрызли бешенные собаки, медсестра долго плакала, согревая его вмёрзшее в бетон безжизненное тело и поглаживая обрамлённую глубокими шрамами и гематомами спину. Именно тогда огонь её, ранее порождающий моё доверие, а затем и веру в лучшее, так внезапно погас. Я наблюдала за ней через прутья врат больницы, когда грозилась опоздать на занятия по фортепиано и душа моя истязалась, обливаясь кровью, от убийства не только преданности, но и самой мягкой, блестящей и невозможно невинной девушки, дарующей как эту донельзя подходящую питомцу кличку, так и главное доказательство, что не каждый преодолевший юношество человек слеп и досаден. В тот день мой свет, жизненный ориентир и главный маяк безжалостно растоптали. Я с полными тяжести смоли мыслями открывала дверь в кабинет по не сдавшемуся уже кружку, тихо извинялась за опоздание, закрывая уши во время гула перешёптываний, проходившихся из-за новенькой-тихони по классу, и опускалась на стул подавлено. Те же сплетницы из богатой семьи, (все без слов понимали это по брендовым олимпийкам и бриллиантовым серьгам, кои в нашем захолустье достать было непросто) повзрослев, кидали камни в птиц, сидящих на проводах, а затем в ночующую под карнизом школы искусств пугливую бурую кошку с полосами пёстрой золотистой окраски. Стерва, тычущая в клетку сетки подвальчика палкой, тогда поцарапала об опасно раскрывающиеся бутоном когти руку по локоть и окрестила полосатую "бешенной", хотя мне казалось, что эта кличка в разы больше подходила ей самой. Кошка хромала на одну ногу и вылавливала крышующих её дом мышей, что до, что после инцидента с одноклассницей не подбираясь к ученикам и на метр—оно и ясно, каждый из людей, с которыми я пересекалась в стенах заведения, начиная от неокрепших умом сумасшедших детей, заканчивая не отличающимися от остальной массовки учителями, не проявляли никаких положительных качеств. Они являлись моим главным аргументом начать заниматься музыкой самостоятельно. В вечер моего ухода в городе вновь яростными барабанами по крышам застучал ливень, наигрывая особенно громкими каплями стрекочущие перкуссии. В вечер моего ухода я впервые узнала, что полосатую хотят усыпить. Тогда продавщица в соседнем мясном ларьке отвесила мне сто грамм сардины по пятидесятипроцентной скидке после моего в серых красках выставленного рассказа о прощении с кошкой и кружком фортепиано. Даже в инверсии новость об этой загнанной пушинке не отливала ни каплей белилы. Я оставила сардину у сетки и долго смотрела на бесконечную пустоту за ней, пока мои волосы, как и не справляющаяся с дождём униформа под ветровкой не промокли насквозь. И всё же мне хотелось верить, что она успела отведать угощения до предполагаемой кончины. У любого здравомыслящего язык бы не повернулся назвать ту "бешенной". Отнюдь не это заставляло её прятаться и шипеть на каждого мимо проходившего. Ей бы больше пошло слово "отчаянная". После перехода на домашнее обучение в голову закрадывалось несвойственное ранее долговечное беспокойство за кого-то, идущее сквозь года. Оно не удручало, совсем нет, оно выковывало неравнодушных, тонко чувствующих мир романтиков, благодаря чему заставляло и меня облегчающе выдыхать. Всего, чего я желала всю жизнь—это не слиться с толпой, не стать тем, чьё волнение и радость охватывает работа и ответвления быта. И он, я знаю, чувствовал тоже самое—мой милый и неоперившийся слепой котёнок. Не познавший ни жалости, ни насилия дымок поселился в нашем подъезде незадолго до моей сепарации от матери. Я часто видела, как маленькое чудо, устроившись на скамье под окном первого этажа, грелось под солнцем, вслушиваясь в терции аккордов сыгранных мною не в первый раз композиций. К тому моменту количество моих слушателей пробивал потолок в сотни тысяч, но я всем сердцем ранимым клянусь, что из них он—самый внимательный и самый искренний. Он запрыгивал ко мне на колени, когда я, ожидая под домом подругу, задыхалась от пройденных по лестнице пары метров. Или когда с ног валилась от усталости после прогулки до центра, а он, завидев мою оголтелую походку с конца улицы, провожал до подъезда и ночевал у парадной. Ещё чуть-чуть и заговорил бы на человеческом. Но для родственной связи с хрупким музыкантом с первого этажа даже речь не становилась помехой. Окончательно я осознала, что нельзя оставлять его одного в первый день встречи с новым продюсером. Дымка уже несколько дней не появлялся в нашем дворе. От переполнения эмоций утром перед встречей мне удалось ненадолго унять скапливающееся волнение и уверовать, что он—мой единственный преданный слушатель и живой свет в порядке. Успокаивая мысли, я едва не забыла запереть входную дверь. Мы просидели за поролоновыми стенами допоздна, а когда пришло время возвращаться домой инеевые звёзды, прямо как бусинки зрачков покойного рыжика, внимательно провожали меня до района. Всю дорогу ноющее сердце донимали мысли о котёнке, вынуждающие музыку в наушниках затухать, а аудиальные дорожки превращать эквалайзером в бесконечный белый шум. Как он там? Заботились ли о нём никогда не прогоняющие пушистика из подъезда соседи? Мысли собрались в единую мозаику после тихого писка где-то в канализации. Я сняла наушники, прислушавшись к темноте повторный раз, и услышала второй, более громкий и жалобный "мяу". Он там. Он несколько суток провёл в холодном и грязном водостоке, ожидая своего спасителя. Времени задаваться сторонними вопросами не было, так что я сразу принялась искать методы решения проблемы. Уж было не помню, как вытащила оттуда дымку, (усталость после дня плотной работы, шок и накалённые нервы сыграли своё) зато в памяти моей по сей день мелькает его прилизанная мордашка и блеск отражающейся луны во впадинках глаз. С тех пор он получил прозвище "сознание", а я, поняв, что слишком сильно привязалась к невидящему чуду, впустила его на порог квартиры. Соседи и сейчас наслышаны о нём, как о "слепом коте". Но я-то знаю: слепым он никогда не был. Просто глазок за шерстью никому, кроме меня не показывал.