.

Сатору лавирует, буквально вальсирует шустрым гулким шагом по тесному и душному коридору общежития; слишком непринуждённо и легко, на грани личного сумасшествия. Ему как будто бы положено. И сейчас, наверное, не осудят… — Когда ты в последний раз спал? Это не важно. Он огибает директора Яга по дуге, и прикидывает насколько много отнимет телепортация до Раппонго. Он устал. Но скорее от напряжения и вечной грызни. Господи, какой же бред. — Сатору? — имя вопрос врезается между лопаток клином и отбрасывает обратной техникой. Можно вызвать такси. Можно выйти за барьер. Можно… — Ты свалишься по дороге и сдохнешь от переутомления! — ладонь директора пытается схватить его за ворот фирменного пиджака и… Вещь остаётся безжизненной тряпкой в его ладонях, пока Годжо проскальзывает между пальцев будто вода. У него мигрень длинною в семьдесят два часа и пара бессонных ночей, подумаешь, такая мелочь. Вот вернется Гето, и он обязательно ляжет спать. — Ты поступаешь глупо. Секо склоняется голову на бок, будто диковинная птаха и курит вторую сигарету подряд. Её мешки под глазами стали заметнее. А белки все в розовых разводах потрескавшихся от слез сосудов. Сатору сочувствую. Правда. Он слышит, как она плачет ночами, но не то чтобы понимает эту откровенную потерю веры. Серьёзно? Они его буквально хоронят заживо! — Яга прав, ты умрёшь от переутомления и недосыпа, — её голос хриплый, а Сатору собирает слова по кусочкам во рту. — Сугуру бы не оценил твоей заботы. Она хочет сказать: и не оценит. Мертвецы ничего уже не оценят, Годжо, прийти в себя. Ты двинулся и все в таком духе, он слышит эту фразу уже неделю и правда, он чертовски устал. Безоблачное яркое прозрачное небо ранней осени, тёплый сентябрь, короткие шорты Хайбары и заколотая чёлка Кенто-куна. Вот умора, Гето, как вернётся обязательно оценит. Ну такой видок, это просто… — Я быстро, помогу разобрать завал в том квартале, — сухость во рту и боль в желудке. Последние пару дней от нервов его постоянно тошнит. — Завалы уже разбирают, — её ладони отдают могильной прохладной, а дыхание ментолом. За спиной слышны раздражённо шаги директора по деревянном полу коридора. — Там работы ещё дня на три, отдохни и потом поезжай. Дурость. Какая несусветная дурость! Его ноги зудят, а под кожей бугрится беспокойство, которое не вытащить ничем и никак, никакими силами мира. Новый прилив боли в затылке и висках поднимается вместе с болью и удушливой волной злости. Не надо было останавливаться. Не надо было с ними говорить. — Гето это не… — Если бы он умер, я бы почувствовал! — ядом змеи срывается с губ. Очки съезжают на нос и холод взгляда жгёт холодным синим пламенем. Техника трещит искрами вокруг него. Ю на другом конце тренировочный площадки, зябко ведёт плечами. Звонкая трель мобильного телефона режет напряжение, будто кусок праздничного торта. Годжо поворачивает голову, словно собака Павлова на рефлексах. Пальцы директора жмут на зелёную кнопку раскладушки Nokia. — Да? Нашли? — его слова надежда в квадрате и сухость, что трещит костром сожжение веры. Сердце позорно пропускает удар. Черная ворона взлетает с насиженного места, линии электропередач, и апоколептично шуршит огромными крыльями поднимаясь в прозрачную голубую высь. Крупное перо оседает на сухой песок площадки. Яга Масамичи молчаливой тенью застывает с телефонной трубкой в руке…