***

Толстый слой наста, успевший ровной простыней укрыть все поля и овраги на много миль окрест, хрустел и крошился под ногами идущего. С жалобным звуком ломался сухой валежник, сминаемый подошвами высоких сапог. Зло свистел ледяной ветер, швыряя потревоженную снежную пыль путнику прямо в лицо. Темная фигура чуднó смотрелась на белом фоне, тяжелым и громким пятном нарушая покой спящего леса. Нетопыриными крыльями раздувался распахнутый тулуп, змеиным хвостом волочился по мерзлой земле меч. Он шел расслабленно, неторопливо, будто бы не замечая преграды в виде глубоких сугробов и крепкого мороза. Уголки его рта то и дело подрагивали, норовя расползтись в кривую, некрасивую улыбку. Доминик любил зиму. Зимой ночи длинные и темные, а дни – короткие и сумрачные. Зимой солнце светит сквозь плотную пелену снежных туч, а холод сковывает его жар. Зимой мир делается голый, открытый и уязвимый, и все просматривается как на ладони. А еще зима ничем не пахнет. Хотя это не совсем правда. Некоторые запахи на морозе, наоборот, становятся ярче, сильнее. Он потянул носом. Ноздри чуть кольнуло, а затем грудь наполнились холодным воздухом, который оставил на языке еле ощутимый кисловатый привкус. Сглотнув слюну, Доминик провел языком по стянутым коркой губам. Привкус превратился во вкус. Вкус железа. Он любил железо. Его достают из земляных жил, жгут страшным, горячим огнем, чтобы сделать твердым и острым. Таким, как его меч. Он приятно ложился в ладонь, красиво отражал свет кромке лезвия, был длинным и прямым, продляя руку на добрых полтора локтя. Доминик не был мастером такого боя, но ему нравилось держать при себе кусок смертоносной болотной руды. И нравилось пускать его в дело. В соседнее местечко собирались купцы, на зимнюю ярмарку. Доминик прибился к ним как наемник, приглядывать за товаром и отпугивать тех, кто на него позарится. Тракт был широкий и наезженный, разбойники не были здесь редкостью, а обоз из восьми саней, груженых всяким добром вроде расписных платков и ярких рубах, манил их, как кусок сладкого пирога. У купцов уже был свой охранник, но они взяли Доминика почти без споров, и даже сразу уплатили половину обещанного оклада. Видно, радели за свой товар, потому и готовы были больше отдать за его сохранность, наняв еще одного незнакомца. Первая половина пути прошла без сучка и задоринки – пушистые лошадки исправно тянули сани вперед, а люди шли рядом, весело гомоня и пуская по рукам бутылек с самогоном, чтобы согреться. Доминик ехал чуть поодаль, рядом с другим детиной-мордоворотом. Время от времени тот пытался завести разговор, но Доминик не отвечал. Не до того ему было. Он неотрывно следил за дорогой, вглядываясь в недалекий ельник, который несмотря на зиму казался слишком плотным и густым. Им всем предстояло через него пройти, и чем ближе к лесу, тем тише становились купцы, готовясь ускориться, случись что неладное. И неспроста. Лишь только последняя лошадь скрылась в леске, от заиндевевших елей отделились не замеченные издали фигуры, окружая обоз со всех сторон. Их было около дюжины, и по их недоброму виду сразу было понятно, кто они. Оба охранника тут же выхватили мечи, вот только по разным причинам. И Доминик оказался быстрее. Когда голова детины упала в снег, все вокруг пришло в движение. Истошно ржали испуганные лошади, кричали люди, гоготали и улюлюкали разбойники. Кто-то из несчастных пытался отбиваться, но без толку – его прирезали еще быстрее, чем он успел выхватить припрятанный за пазухой нож. Кровопролитие длилось недолго, больше времени у душегубов ушло на то, чтобы поделить награбленное и свалить его на уцелевшие сани, выкинув все то, что они сочли бесполезным. Почти все время с начала резни Доминик держался в стороне, и в дележке не участвовал. Не нужны ему были жемчуга и атласы. Он терпеливо дождался, пока подельники, махнув на прощание, не тронулись в путь, ведя купеческих лошадей под уздцы и возбужденно переругиваясь. Только оставшись наедине с убитыми, тихими и недвижимыми, он мог взять свою долю. Да, никакого купечьего добра ему не было нужно. Ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней. Он опустился на колени у ближайшего тела. Мужику распороли живот, выпустив кишки, а потом одним взмахом кривой сабли перерезали шею. Кровь залила всю его грудь и ноги, замарав снег вокруг маленькими красными капельками. Нюх щекотал резкий запах требухи, а нутро отзывалось голодным ворчанием, требуя пищи. Он ходил с этой нуждой уже больше недели, и мучиться еще хоть сколько у него больше не хватало сил. Капая слюной, Доминик нетерпеливо склонился к ране, от которой шел еле заметный парок… Этот край славился густыми лесами. Люди селились кучками, вырубая его, где-то собираясь в местечки, где-то – в города. Вески вообще рассыпались по лесистым холмам и перелескам, как горох, теряясь среди елей и сосен. Но глубоко в лес никто не заходил, дороги огибали его, делая путь от города до города вдвое, а то и втрое длиннее. Местные сторонились сердца чащи, страшась того, что внутри. Чем дальше, тем выше и толще были деревья, постепенно превращаясь в настоящих исполинов, которые подметали небо своими верхушками еще до того, как на этих склонах появились люди. Звери здесь тоже были дикие, непуганные. От следов на снегу рябило в глазах, а волки пели свои песни даже днем, никого не боясь. Редкие селяне ходили на них охотой, да только не было им конца. Здесь было их царство. Тем и пользовались разбойники и душегубы. Через всю пущу были протоптаны десятки тропок, на вид неотличимых от звериных. Они петляли, двоились, сбивая погоню с толку. Бывало, в такие места заводили, что самому не выбраться. Но разбойникам это и было нужно, и потому они скрывались в лесной гуще, избегая кары за свои темные дела. Поговаривали еще, что татям потворствовали нечистые силы, заметая их следы и отводя простым людям глаза. Да только сил тех, кроме блаженных и пьяниц, никто никогда не видел. Все пути и тайные знаки были Доминику знакомы, так что он не заплутал бы даже с завязанными глазами. Одно только плохо – его коню перебило ногу перевернутыми санями, и пришлось его оставить в том ельнике. Верхом Доминик доехал бы до нужного местечка за пару часов, а так его путь мог растянуться до темноты. Темнота не была помехой, только вид одинаковых древесных стволов, мелькающих по обе стороны от него, слегка наскучивал. Но по-другому до оговоренного места было не добраться, и Доминик шел дальше. Ничего, подождут разбойнички. Он шел, высоко подняв голову и никого не боясь. Здешние звери, издалека чувствуя его натуру, прятались от него по углам. В отличие от домашней скотины, которая от жизни рядом с человеком изрядно поглупела и принимала Доминика за хозяина. Оттого еще ни одна лошадь под ним не понесла, не забила копытом, ни одна собака не облаяла, ни одна кошка не зашипела вслед. Среди людей тоже еще не нашлось того, кто смог бы наперед разглядеть в нем затаенное зло. А подельники-разбойники – то были и не люди вовсе, а мерзавцы и выродки. Потому Доминик с ними и водился. И лесные беси его не трогали. Только еле слышно шептали что-то на своем языке, бледными тенями скользя от дерева к дереву. Доминик был здесь наглым и сильным чужаком, а они – хоть и жили здесь, но были бестелесными духами, способными лишь на мелкие пакости. И теперь только и могли, что смотреть на Доминика пустыми глазами-дуплами, выжидая, когда же непрошенный гость покинет их дом. А гость что-то не торопился. От скуки сбивал мечом снег с низко опущенных веток, с треском продирался сквозь облетевшие кустарники, насвистывал под нос непристойные частушки. Вел себя как настоящий хам. Возмущенный шепот теперь доносился от каждого дерева, словно беси стеклись со всего леса, чтобы посмотреть на наглеца. От нашествия юрких духов двоилось в глазах, но навредить Доминику у них никак не получалось, и они негодовали. Их голоса становились все злее и злее, но потом разом стихли. Тишина была резкой и оглушающей. Настораживало полное отсутствие обычных лесных звуков – ни щебета зимующих птиц, ни возни белок… Остались лишь свист ветра, раскачивавшего деревья-великаны, и далекий рокот грозовых облаков. Вот только зимой гроз не бывает. Что-то изменилось. Доминик настороженно заозирался, пытаясь определить, откуда шел грохот, и звук повторился. Потом еще раз, уже ближе и громче. На всякий случай выставив меч, Доминик продолжил искать источник грома. Кто-то шел сюда. И это не сулило ничего хорошего. Взгляд широко раскрытых глаз бегал по стволам вековых сосен, пока наконец за что-то не зацепился. Доминик замер, не в силах отвести глаз от этого зрелища. Зубров он видел и раньше. Просто дикие коровы, большие и пугливые, которые чаще всего мирно щипали мох на лесных опушках. Но это… Наклонив рогатую башку, зверь сворачивал на своем пути неугодные ему деревья по шести обхватов толщиной. Те с громоподобным треском ломались и падали, усыпая нетронутый снег длинной щепой. Ростом лесное чудище едва не доставало до их верхушек, но это не делало его менее грозным: от его шагов сотрясалась земля, а с веток запорошенных елок сыпалась снежная пыль. Это была тварь из темного сердца пущи, и появление ее не сулило добра. Может, лесные духи наябедничали. А может, почуяла запах свежей крови. С таким великаном ему явно не справиться. Хотя многие пытались – косматая шкура чудища кое-где топорщилась пучками стрел и копий. Для зверя они были что заусенцы, его толстая кожа не пропускала ударов людей, да и были они для него не больше мошки. Это Доминик понимал, все ближе ощущая удары копыт и скрип ломающихся сосен. Он совсем не дышал, не смел в присутствии такого исполина. Зверь явно был стар, очень стар – его глаза закрывали бельма, а рога поросли мхом и лишайником. Если такой наступит, никакая живучая плоть не поможет. Нечему будет срастаться. Даже мокрого места не останется. До оцепеневшего разбойника оставалось не больше семи локтей, когда зубр остановился. Из широко раздувающихся ноздрей вырывались клубы пара, обдавая Доминика смрадным дыханием. Да, чудище было полностью слепо, но это не мешало ему осязать неугодного чужака своим звериным нутром, так что о том, что оно промахнется, не стоило и мечтать. Зверь не станет играть в игры, не станет дожидаться, пока его обманут. И он не станет бить исподтишка, он не способен на подлость. В его силах было избавиться от обидчика одним честным ударом. Вот уж не думал Доминик, что его палачом окажется бессловесная тварь. Считал себя лучше, хитрее, сильнее и проворнее всех на свете. А вышло по-иному. Холодное сердце в его груди, до этого разгонявшее кровь по жилам, сделало удар, еще удар и… Остановилось. Быстро остывающее тело рухнуло на снег лицом вверх, выпустив из рук бесполезный уже меч. Зубр постоял немного, внимательно его обнюхивая и прислушиваясь. Тело осталось неподвижно. Напоследок зверь сердито фыркнул, подняв волну снежной пыли, и развернулся обратно вглубь леса. Со всех сторон вновь стали собираться беси. Они отделялись от деревьев, чтобы убедиться, что чужак мертв, перешептываясь и донося новость до остальных. Кто-то из них даже спускался на снег, но подойти ближе не осмеливался никто. Насмотревшись и наговорившись, духи понемногу разошлись, потеряв к телу всякий интерес. Подумаешь, мертвяк. Ничем не лучше обычной гнилушки. Постепенно на лес стали опускаться сумерки. Они густели, превращаясь в вечернюю темноту, и в чащу возвращалось привычное копошение. Где-то неподалеку одинокий заяц драл кору с молоденьких елочек, чуть дальше стадо кабанов копалось у подножия старого дуба в поисках осенних желудей. Теперь это был обычный лес с обычной звериной жизнью. Доминик открыл глаза только тогда, когда на темном небе появились звезды. Сделал пару вдохов, закашлялся. Приподнялся на локте, перевалился на живот. Совладав с телом, подобрал колени к груди, и только из такого положения встал на четвереньки. Затем, оставаясь на коленях, выпрямился и принялся остервенело умываться, зачерпывая снег трясущимися руками. Он никогда еще не останавливал сердце так надолго, поэтому с непривычки его колотило. Со временем он пришел в себя, смог подняться на ноги и подобрать брошенный меч. Теперь Доминик был готов двигаться дальше, но медлил, о чем-то задумавшись. А затем, приняв решение, свернул с тайной тропы. В противоположную сторону, к краю леса, где был тракт. Ничего, подождут разбойнички. Подождут…