"Багровый закат"

«Пусть смерть благословит меня тобой».       Под самым потолком тянутся узкие окна, больше похожие на прорези. Сквозь них в душевые просачивается блеклый дневной свет, ложится на плитку длинными полосами и разбивает помещение на неровные серые квадраты.       Юдзи ёрзает на стуле и сутулится ещё сильнее, словно заранее готовится к выговору.       — Ты уверена, Амэ-тян? — голос Итадори звучит неуверенно, почти виновато.       — Уверена.       Лицо юноши покрыто мелкими порезами, на щеках алеют свежие ссадины, а румянец проступает то ли от смущения, то ли от того, что он в очередной раз едва не содрал с себя половину кожи во время бритья.       По привычке он чешет затылок, старательно избегая смотреть на девушку напротив.       На Амэ Кано.       Её светлые волосы слегка растрёпаны, несколько непослушных прядей выбились в стороны. Её тёмные глаза кажутся почти непроницаемыми: трудно понять, где заканчивается радужка и начинается зрачок.       Амэ почти не моргает.       Она всегда смотрит одинаково — спокойно, отстранённо, без лишних эмоций.       Это заставляет Юдзи нервничать ещё сильнее.       Усталость на её лице кажется вязкой и тяжёлой, похожей на сон, после которого не становится легче. Она лежит на нём привычной тенью, будто за свои восемнадцать лет Амэ успела прожить гораздо больше, чем ей было отпущено.       — Я больше не намерена смотреть, как ты кромсаешь себе лицо, — сухо выговаривает она и, не дожидаясь ответа, отворачивается к ряду раковин.       Подойдя к ближайшей, Амэ открывает кран. Тонкая струя воды срывается вниз и с тихим звоном разбивается о металлический слив. Она моет руки внимательно и сосредоточенно. Капли скользят по пальцам, собираются между костяшками, стекают вдоль тонких запястий и исчезают под манжетами рубашки.       — Ну, если ты настаиваешь, — вздыхает Юдзи.       Жар снова приливает к его лицу.       Ему ужасно хочется рассмотреть её получше. Просто смотреть, пока она не заметит. Но стоит Амэ поднять на него взгляд, как дыхание тут же сбивается, а сердце начинает колотиться так быстро, будто требует немедленно отвернуться и сделать вид, что ничего не происходит.       Амэ всегда говорит мало.       Эмоции показывает ещё реже. Рядом с ней постоянно возникает ощущение, будто ей не хватает сил даже на самое простое человеческое участие. Амэ странная. Очень странная. Но Юдзи, кажется, уже привык и к этому.       У неё нет друзей.       Вернее, она сама не умеет дружить.       Хотя большинство и сами намеренно держится от неё подальше. Кто-то завидует тому, что её не отправляют на миссии. Кто-то считает её холодной и грубой. Даже когда рядом погибают товарищи, люди каким-то образом продолжают находить в себе силы двигаться дальше.       А Амэ же выглядит так, словно давно носит траур по самой себе.       Когда Итадори только появился в школе, он сразу стал навязчиво искать её общества. Расспрашивал других учеников, пытался заговорить, предлагал дружбу. Настойчиво, до раздражения. А Амэ злилась и игнорировала его, делая всё возможное, чтобы он наконец отстал.       Она слишком хорошо знала, что её присутствие редко приносит кому-то радость.       Людей рядом с ней знобило. Шаманы чаще теряли силы. Потом случались неприятности на заданиях.       Будто ей всегда было мало.       Будто она никогда не может насытится.       — Хоть в чём-то я должна быть полезной, — тихо бормочет Амэ.       От этих слов Юдзи напрягается ещё сильнее.       Он поднимает взгляд.       Теперь в нём уже не только смущение, но и несогласие.       — Эй, ты ведь не виновата.       — Знаю, — резко кивает она.       Амэ закручивает кран. Несколько секунд смотрит на своё отражение в зеркале.       Ей хочется быть такой, как Итадори.       Смелой.       Способной жертвовать собой ради других.       Уметь идти вперёд, не оглядываясь, даже если впереди ждёт смерть.       В этом есть что-то недосягаемое.       Но чтобы жертвовать собой, нужно верить, что это имеет смысл. А её собственная вера иссякла уже давно. Остался только голод, который никто и ничто не способен утолить.       И всё же, когда Юдзи смотрит на неё снизу вверх со своей немного дрожащей улыбкой, в которой почему-то больше жизни, чем во всех её днях вместе взятых, Амэ вдруг думает, что, возможно, эта пустота не вечна.       В Итадори есть свет.       Он не погас даже после того, как в его теле поселился Король Проклятий.       И если такое возможно для него, то, может быть, однажды что-то подобное появится и в ней. А может, ей просто стоит забрать этот свет себе. Отнять его так же, как она всегда отнимает чужое тепло. Если бы только сняли печать…       — Кто вообще учил тебя так пользоваться бритвой? — спрашивает Амэ с выдохом.       — Я сам, — немедленно отвечает Юдзи с такой гордостью, будто говорит о великом достижении.       Он широко улыбается, но уже через секунду его брови сходятся на переносице.       — Дедушка рано слёг и не успел научить меня всему.       Итадори неловко усмехается и чешет подбородок, покрытый неровной тенью щетины. От этого его улыбка выглядит ещё более юной.       Амэ отвечает не сразу.       Она прищуривается, изучая собственное отражение так внимательно, словно подозревает его в обмане. Лишь потом переводит взгляд на Юдзи, который упрямо смотрит куда-то в сторону.       — Ясно.       Наверняка он ожидал услышать что-то ещё. Что-нибудь, способное вернуть разговору прежнюю лёгкость. Но Амэ не находит нужных слов. Юдзи только пожимает плечами и украдкой снова смотрит на неё.       Она действительно необычная.       Во всём.       Амэ редко подпускает кого-то близко, почти никогда не делает первый шаг и словно до сих пор не знает, что делать с чужой добротой, если за неё не требуют плату. Амэ любит холод, но ненавидит зиму. Снег нравится ей больше дождя, однако вытащить её на улицу почти невозможно. Сладкое она тоже не любит. Впрочем, любимого блюда у неё нет. Любимого цвета тоже. Даже любимого настроения.       Будто всё, что должно было сделать её обычным человеком, либо не прижилось, либо так и не успело сформироваться.       Наверное, именно поэтому она кажется Юдзи особенной.       — А тебя кто научил? — спрашивает он.       Движение её руки на мгновение замирает.       Амэ поднимает взгляд.       — Когда я была слугой в клане Годжо, меня учили всему.       Ей было семь. Или восемь.       Именно тогда всё изменилось.       Когда Годжо Сатору стал главой клана, он разрушил старые порядки и освободил детей, которых держали в услужении. Позаботился о сиротах. О незаконнорождённых. О тех, кого предпочитали не замечать.       Теперь Амэ учится в одной из лучших школ магии.       Но каждый день слышит одно и то же.       Ещё немного.       Нужно подождать.       Потерпеть.       Печать держит её крепко, как ошейник, постоянно напоминая, что свобода досталась ей лишь наполовину.       Не замечая, насколько далеко унеслись её мысли, Юдзи быстро стягивает куртку, затем красное худи и с заметным облегчением потягивается. На нём остаётся только свободная белая футболка. Мягкая ткань очерчивает широкие плечи, сильные руки и грудь, которая поднимается чуть чаще обычного.       Амэ берёт небольшой стаканчик и наливает в него горячую воду. Следом опускает помазок. Светлый ворс быстро намокает, темнеет и становится тяжёлым. Ей нравится наблюдать за такими мелочами.       Амэ всегда любила смотреть, как время меняет всё вокруг.       Когда-то она точно так же наблюдала за людьми.       За старухой, которой прислуживала.       Год за годом её лицо покрывалось всё более глубокими морщинами. Кожа на руках истончалась и натягивалась поверх синих выпирающих вен. Голос, когда-то властный и резкий, становился всё слабее, суше, пока не начал дрожать даже на самых простых словах.       Амэ замечала всё.       Как выпадали волосы.       Как всё чаще забывались имена.       Как по утрам старуха подолгу сидела перед зеркалом и смотрела на своё отражение так, словно не могла понять, когда именно оно перестало быть знакомым.       А однажды она посмотрела на Амэ.       И замерла.       На её лице появился такой неподдельный ужас, будто в одно короткое мгновение она увидела не ребёнка, а ответ на вопрос, который боялась задавать всю жизнь.       Что именно она увидела тогда, Амэ не знает до сих пор.       А вскоре старухи не стало.       Сначала закрыли сёдзи.       Потом по дому несколько дней тянулся густой сладковатый запах благовоний. Люди говорили тише. Слуги ходили осторожнее. А затем старуху вынесли из дома в лакированном гробу. Её лицо было белым и неподвижным, напоминая плохо сделанную восковую маску.       Позже его скрыли под крышкой.       Потом под землёй.       Под тяжёлым слоем сырой почвы.       И больше всего Амэ запомнила не молитвы, не плач и не звон ритуального колокольчика.       А то, как быстро человек перестаёт быть человеком, стоит ему перестать дышать.       Лакированная чаша уже ждёт на краю раковины.       Амэ выдавливает в неё полоску крема для бритья и берёт помазок. Медленно начинает взбивать густую пену. Ворс мягко скользит по стенкам, тихо шуршит, собирая белую массу в плотные влажные завитки. Тонкий пар поднимается над тёмным деревом и медленно растворяется в воздухе. Она отжимает помазок двумя пальцами, наблюдает, как между костяшками скользит горячая вода, затем снова опускает кисть в чашу.       Шуршание повторяется.       Размеренное.       Почти убаюкивающее.       Итадори принимает правила игры без единого возражения. Расправляет плечи, слегка поднимает подбородок и выпрямляется на жалобно скрипнувшем стуле. Глупая детская бравада странным образом сочетается в нём с какой-то взрослой готовностью.       Амэ позволяет себе едва заметную улыбку.       Но этого оказывается достаточно, чтобы Юдзи глубоко вдохнул.       — Расслабь лицо, — говорит она, подходя ближе. — И сиди смирно.       — Я просто хотел, может…       Он успевает произнести лишь это. Тёплый ворс касается его подбородка, плотная пена ложится на кожу мягким слоем. Юдзи сразу замолкает. Амэ ведёт помазком снизу вверх, затем возвращается к правой скуле.       Юдзи то пытается поймать её взгляд, то тут же отводит глаза.       — Итадори, — недовольно вздыхает Амэ. — Закрой глаза и не отвлекай меня.       Он послушно смыкает веки.       Амэ кладёт левую ладонь ему на макушку. Пальцы мягко скользят в розовые волосы, слегка придерживая голову, чтобы он не дёрнулся в неподходящий момент.       Под рёбрами неприятно что-то сжимается.       Она отводит взгляд в сторону, будто этого достаточно, чтобы взять себя в руки. Чтобы просто закончить начатое. Чтобы перестать смотреть туда, куда смотреть не следует. Но взгляд всё равно возвращается.       К тонким прорезям под его глазами.       Они почти незаметны. Будто случайные тени, однажды лёгшие на кожу и почему-то оставшиеся там навсегда. Места, где прячется чужое. Так нагло, словно имеет на это полное право.       Это вторая пара глаз Двуликого.       Он паразит, поселившийся в теле Итадори.       Амэ чувствует, как по позвоночнику медленно ползёт холод.       Сначала это всего лишь привычная неприязнь. Тонкая и колкая, словно заноза под кожей. Она давно знает, кто сидит внутри Итадори. Знает, что Сукуна не спит по-настоящему, а лишь выжидает. Как болезнь. Как яд, растворённый в крови. Как тварь, слишком уверенная в том, что рано или поздно это тело всё равно станет принадлежать ей целиком.       Тяга к опасности.       Крошечная мышца на скуле Юдзи едва заметно дёргается под её пальцами.       Амэ заставляет себя сосредоточиться.       Пена ложится вторым плотным слоем, скрывая линию челюсти. Амэ возвращает чашу на край раковины, подставляет пальцы под холодную воду и смывает остатки крема. Ледяные струи полосуют кожу так резко, будто пытаются привести её в чувство.       Предупредить.       Лампа над головой продолжает тонко жужжать.       Этот звук вплетается в капанье воды, в её собственное дыхание, в едва слышный шорох ткани, когда Юдзи чуть глубже вжимается в спинку стула.       Она снова поворачивается к нему и подходит ближе.       Итадори сидит именно так, как она велела: глаза закрыты. Плечи расслаблены. Дыхание ровное, почти беззвучное. Всё так, как должно быть.       И всё же внутри уже успело настороженно сжаться. Потому что взгляд, будто против её собственной воли, снова скользит вниз. К тонким прорезям под его глазами. Она хмурится и прикусывает кончик языка. В следующую секунду жужжание лампы сбивается.       Короткий провал, похожий на пропущенный удар сердца.       И вторая пара глаз открывается.       Ярко-красных.       С узкими хищными зрачками.       Они смотрят прямо на неё.       Не моргая.       Не скрываясь.       Не таясь.       Амэ вздрагивает всем телом.       Сердце мгновенно подскакивает к горлу, дыхание обрывается так резко, что в груди вспыхивает боль. Пальцы предают её. Помазок выскальзывает из ладони и летит вниз, а белая пена срывается с ворса и разлетается по плитке.       Она бросается следом почти рефлекторно.       Успевает перехватить его в последнее мгновение, у самого пола. Колено с глухим стуком ударяется о кафель. Холод пронзает его острым уколом, а боль сразу же откатывается вверх по ноге, застревая где-то глубоко под кожей.       Амэ так и остаётся сидеть, тяжело дыша.       Пальцы судорожно сжимают рукоять помазка.       Светлые волосы соскальзывают вперёд, закрывая ей лицо. Перед глазами только собственная ладонь, побелевшая от напряжения, и рукоять, в которую она вцепилась так крепко, словно вместе с ней удерживает последнюю возможность сделать вид, что ничего не произошло.       Боль должна была вернуть её в реальность.       Но не возвращает.       Холод от плитки по-прежнему впивается в колено, пульсирует тупо и зло, отдаёт вверх по ноге, а мир вокруг почему-то лишь сильнее теряет очертания, будто кто-то незаметно сдвинул его с привычного места.       Вдох застревает под рёбрами и никак не превращается в выдох.       Лампочка под потолком снова мигает.       Душевые на долю секунды проваливаются в густую темноту.       В этой мгле щёлкает чей-то язык.       Коротко и лениво.       — Тх.       По спине тут же проходит волна мурашек, будто кто-то медленно провёл ребром ладони от затылка до самой поясницы. Амэ стискивает рукоять ещё сильнее, пока пальцы не начинают ныть. Пока суставы не отзываются тупой болью.       Взгляд поднимается не сразу.       Некоторое время Амэ вообще не шевелится, оставаясь согнутой над мокрой плиткой.       Она прислушивается.       Сквозь тишину тянется тихий медленный, неторопливый и оттого ещё более неприятный скрежет. Так мог бы звучать коготь, если бы кто-то нарочно водил им по деревянной ножке стула.       Амэ плавно поворачивает голову.       Ничего.       Только пустые душевые, серый кафель и узкие полосы света, режущие помещение на холодные неровные квадраты. Тишина стоит почти мёртвая. Но это не покой. Скорее мерзкое жужжание, похожее на гудение насекомого, застрявшего прямо под кожей.       Где-то в соседней кабинке капает кран.       Глаза медленно скользят вправо.       Потом влево.       Ноги Итадори по-прежнему широко расставлены. Ботинки упираются в мокрую плитку, подошвы чуть темнеют от воды. Голени напряжены, но не до судороги. Скорее так, будто он не испытывает ни малейшего желания нарушить это вязкое, удушающее молчание.       Во рту появляется металлический привкус.       Будто страх уже поднялся из живота к самому языку и осел там ржавчиной.       Амэ заставляет себя посмотреть выше.       Взгляд скользит по школьным брюкам Юдзи и на секунду теряет резкость. Амэ сильнее стискивает рукоять помазка, приподнимает голову и заставляет себя сфокусироваться. Сначала взгляд цепляется за ладонь, спокойно лежащую на бедре.       А затем замирает.       На кончиках пальцев.       Точнее, на чёрных заострённых когтях.       Они слегка поблёскивают в дрожащем свете лампы.       В животе тяжело скручивается тревога.       Не может быть.       Почему он молчит?       Почему Итадори, который обычно не способен усидеть спокойно и нескольких секунд, сейчас остаётся таким неподвижным?       Почему не открывает глаза?       Не дёргается?       Не спрашивает своим привычным, чуть виноватым голосом, всё ли в порядке?       Где его обычное, тёплое и совершенно неуместно доверчивое:       — «Амэ-тян»?       Паника поднимается медленно, но неотвратимо. Как вода, заполняющая лёгкие человека, который слишком поздно понимает, что идёт ко дну.       Амэ могла бы окликнуть Юдзи.       Могла бы первой нарушить это молчание.       Но не делает ни того ни другого.       Не только потому, что боится услышать в ответ не тот голос.       Хотя боится и этого тоже.       Она слишком хорошо знает: внимание — это корм. Проклятия растут из страха. Из шёпота. Из самого факта признания их присутствия. И словно в ответ на эту мысль в тишине снова раздаётся низкое посмеивание. Не громкое. Не явное.       Такое, будто чьи-то губы медленно растягиваются в ухмылке прямо за её спиной.       По позвоночнику мгновенно проходит новая волна холода.       Амэ коротко втягивает воздух через приоткрытые губы и наклоняется ещё ниже. Волосы соскальзывают с плеч, касаются пола влажными кончиками. Теперь взгляд поднимается выше. На широкой кисти Юдзи проступают тёмные полосы. Две чёрные кольцевые линии охватывают запястье. Свет будто не задерживается на них вовсе.       Они никогда не принадлежали Итадори.       Озноб прокатывается по телу. На лбу выступает холодный пот. По спине под рубашкой стекают ледяные капли. В ушах разрастается тяжёлый гул собственной крови. Сердце бьётся где-то слишком высоко.       Почти в горле.       Перед ней больше не Итадори Юдзи.       Перед ней Сукуна Рёмен.       Король Проклятий.       Двуликий.       И, сжавшись у его ног, почти на уровне его колен, Амэ с горечью понимает, что едва ли могла выглядеть более беззащитной. Почти оскорбительно. Но разве его присутствие не должны были почувствовать остальные?       Проблема в том, что Сукуна далеко не глупец.       Вдруг лампочка под потолком снова срывается в чёрное и тут же вспыхивает обратно. Резкий свет режет глаза, тени на плитке дёргаются и ломаются. Она даже моргнуть не успевает и по инерции вскидывает взгляд. Там, где ещё мгновение назад на неё смотрел чужой взгляд, теперь снова только Итадори Юдзи.       Его глаза закрыты, а плечи расслаблены. На губах застыла привычная полуулыбка, будто он вот-вот скажет что-нибудь неловкое, искреннее и совершенно не к месту. Он выглядит точно так же, как несколько минут назад.       Тот же мальчишка.       И всё же сердце отказывается этому верить.       Взгляд лихорадочно скользит по его лицу, цепляясь за каждую мелочь. Тело не желает отпускать напряжение, будто уже запомнило увиденное и теперь не позволит так легко себя обмануть.       — Амэ-тян?..       Голос Юдзи звучит мягко, но настороженно.       Он зовёт её, и этого оказывается достаточно, чтобы дрожь в пальцах усилилась. Юдзи хмурится, приоткрывает глаза и внимательно смотрит на её побледневшее лицо.       — Ты в порядке?       Она резко втягивает воздух и поднимается так быстро, что кровь тяжёлым гулом ударяет в виски. Привычное равнодушие слетает мгновенно. На одно короткое, предательское мгновение лицо искажает чистый испуг, который она не успевает скрыть.       Подойдя почти вплотную, Амэ глухо произносит:       — Подними подбородок.       Юдзи послушно откидывает голову назад.       В его взгляде остаётся привычная растерянность, обезоруживающая неловкость, которая обычно вызвала бы у неё усталый вздох. Сейчас она почти не замечает этого. На ватных ногах Амэ отворачивается. Оставляет кисть в чаше и смотрит на раковину, где тонкая струйка воды продолжает стекать в слив, оставляя на белой эмали сероватую дорожку.       В зеркале её встречает собственное отражение.       Бегающий взгляд.       Бледное лицо.       Приоткрытые губы.       Сбитое дыхание.       Дрожь в плечах, которую уже невозможно списать на холод.       Паника не проходит.       Она сидит глубоко под рёбрами и продолжает медленно разрастаться. Это не я. Отражение не спорит.       Амэ тянется к камисори в тёмном кожаном чехле. Пальцы слушаются не сразу. Она осторожно вытягивает лезвие, стараясь не задеть острие. Металл коротко вспыхивает, когда по нему проходит узкая полоска света.       Чужое дыхание касается затылка.       Она замирает.       Пальцы крепче стискивают рукоять.       Сердце на миг будто перестаёт биться.       Медленно подняв глаза, Амэ встречается взглядом с отражением. И всё внутри снова обрывается вниз. Из зеркала на неё снова смотрят красные глаза. Они не мигают.       Будто давно ждали, когда она снова осмелится поднять голову.       С сиплым вдохом Амэ разворачивается так резко, что ударяется бедром о край раковины. Боль вспыхивает горячей волной. Но всё внимание уже устремлено вперёд. На Юдзи. Там снова только он.       Прежний.       Её взгляд падает на собственную руку.       Камисори зажат так крепко, что пальцы начали неметь.       Лезвие мелко подрагивает вместе с кистью.       Амэ заставляет себя выдохнуть.       Сделав шаг вперёд, произносит:       — Сиди смирно.       Собственный голос кажется ей чужим.       — Ладно, — снова кивает Юдзи.       Он явно не понимает, что происходит, но, как всегда, не спорит.       Просто принимает её тон как данность.       Амэ кладёт ладонь ему на макушку и осторожно приставляет лезвие к подбородку. Сталь сначала лишь касается кожи. Первый проход выходит ровным. Камисори с тихим шелестом снимает тонкую полоску щетины, оставляя после себя гладкую кожу. Но удерживать руку ровно становится всё труднее.       Ей почти удаётся убедить себя, что ничего не было.       Что она просто устала.       В последнее время Амэ и правда плохо спит.       Учитель Годжо постоянно повторяет одно и то же: подожди. Потерпи. Не спеши. Во всём виновата печать. Только она.       — Щекотно, — бормочет Юдзи.       — Не смейся, — тут же отрезает Амэ. — Я держу лезвие у твоей шеи.       Он послушно стискивает зубы.       Это должно успокоить.       Но не успокаивает.       Камисори постепенно нагревается в её пальцах. Чтобы взять правильный угол, Амэ наклоняется ниже, и её колено случайно касается его бедра. Юдзи тут же напрягается. Его губы вытягиваются в тонкую линию.       Амэ машинально опускает взгляд.       В этот момент лампа снова мигает.       Ломаная тень пересекает лицо Итадори.       Пальцы Амэ сжимаются чуть сильнее, чем нужно. Лезвие срывается. Тонкий треск рассечённой кожи звучит неожиданно громко. На его скуле выступает тёмная капля крови. Несколько секунд она держится на месте, а затем медленно начинает ползти вниз, оставляя алый след.       Амэ вскидывает взгляд.       Её дыхание застревает в горле при виде спокойного лица Юдзи.       Она резко отшатывается.       Тело опасно ведёт в сторону, но в последний момент ей удаётся ухватиться за край столешницы. Другой рукой Амэ хватает полотенце и почти яростно стирает кровь с лезвия. Алое пятно мгновенно расползается по белой ткани.       — Я…       Запах становится гуще.       Железо оседает на языке.       Царапает нёбо.       Прилипает к горлу.       Грудь поднимается слишком быстро.       Свет над головой снова вздрагивает.       К горлу уже подступает какой-то звук — всхлип, ругань или имя. Но прежде чем он вырывается наружу, за спиной раздаётся голос. Низкий и ленивый. Слишком близкий.       — Осторожнее, дорогая.       Сердце проваливается куда-то вниз.       К самому желудку.       Амэ не оборачивается.       Только медленно поднимает взгляд к зеркалу. Тело Итадори осталось прежним. Розовые волосы. Белая футболка, испачканная кровью у воротника. Широкие плечи. Расслабленная поза. Будто он по-прежнему просто ждёт её следующего движения.       Следующего приказа.       Следующего прикосновения.       Но его лицо…       Лицо больше не принадлежит ему.       По щекам и переносице расползаются чёрные метки. Они ложатся под глазами, тянутся к вискам и лбу, превращая знакомые черты во что-то чужое. На губах появляется улыбка. Не улыбка Итадори.       Слишком острая.       Слишком жестокая.       Слишком довольная.       А главное — глаза.       Они ядовито-красные.       Будто наполненные свежей кровью.       У Двуликого две пары глаз.       — Хм… — Сукуна выдыхает с низким грудным смешком. — Ты порезала меня?       Он смотрит на неё через отражение, слегка склонив голову, будто любуется её оцепенением. Неподвижностью, которая, наверное, нравится ему почти так же сильно, как страх.       Затем он лениво проводит костяшкой пальца по щеке, стирая кровь.       Тёмная капля густо блестит на чёрном кончике ногтя.       — Ты так дрожишь, что мне даже неловко, — насмешливо тянет он. — Неужели я настолько плохая компания?       Его голос вибрирует где-то у неё под рёбрами.       Низкий, бархатный, обманчиво ласковый. Он оседает под кожей, просачивается внутрь, обволакивает липким теплом, как яд, который сначала кажется сладким и только потом начинает убивать.       И именно тогда Амэ замечает, как порез на его щеке затягивается прямо у неё на глазах. Кожа срастается быстро, бесстыдно легко, будто сама торопится исправить её ошибку. Красная полоска исчезает так, словно её никогда не было. Остаётся только тонкий влажный след.       Капля срывается с чёрного кончика ногтя Двуликого и падает на белую футболку Юдзи, расплываясь новым тёмным пятном.       Амэ сглатывает.       — Кто…       Двуликий недовольно щёлкает языком и медленно проводит им по нижней губе. Амэ сильнее вжимает пальцы в край столешницы, пытаясь удержать равновесие.       Сукуна игриво склоняет голову набок.       — Ну же, девочка, — скучающе тянет он. — Ты ведь знаешь моё имя.       Улыбка не сходит с его лица, но в голосе проступает сталь.       — Сукуна.       Произнести это имя вслух почти равносильно тому, чтобы лечь в пустой гроб, крышка которого уже приготовлена где-то рядом. Присутствие Двуликого не требует доказательств. Оно ощущается всем телом сразу, словно сама душа начинает царапаться изнутри, в панике пытаясь вырваться и убежать.       Давление его силы не абстрактно.       Оно физическое.       Ложится на плечи.       Тянет вниз.       Заставляет сутулиться.       Разгоняет сердце быстрее, чем позволяет грудная клетка.       Сукуна довольно хмыкает.       — Вот так. Умница.       От этого снисходительного одобрения Амэ передёргивает.       Она сильнее сжимает рукоять камисори. Пока лезвие остаётся в руке, ещё можно притворяться, что она не до конца беспомощна. Жалкая иллюзия, и она сама это прекрасно понимает: сейчас от этого лезвия не больше пользы, чем от мысли о побеге.       Сколько раз ей говорили одно и то же: тебе нельзя покидать территорию школы.       Печать ещё не снята.       Ты не готова.       Каждый раз это звучало как напоминание о её слабости.       Как ещё один аккуратный способ держать её подальше от свободы.       Амэ ненавидит эту заботу.       Презирает чужие решения, принятые за неё. Чужую уверенность, что кто-то лучше знает, где ей быть, что видеть и как жить. И всё же она к этому привыкла. Привыкла, что рядом всегда окажется кто-то сильнее. Тот, кто ударит первым. Закроет собой. Вытащит. Решит. Остановит.       Но сейчас рядом никого нет.       Только Король Проклятий.       — Что ты сделал с Юдзи?       На секунду Сукуна замирает, а затем откидывает голову назад, будто вопрос кажется ему раздражающе глупым. Он проводит рукой по шее и медленно качает головой, демонстративно, как упрекают ребёнка.       — Сопляк проглотил уже достаточно моих проклятых пальцев, — утомлённо роняет он. — Достаточно, чтобы я мог время от времени вытеснять его. Ненадолго, но…       Он скалится, явно что-то утаивая.       — Этого хватит, чтобы перебить пару магов.       Он говорит о теле Юдзи как о комнате, в которую иногда заходит, чтобы скоротать время. Если сейчас Сукуна встанет и выйдет отсюда, мир увидит не Короля Проклятий. Мир увидит Итадори Юдзи.       Юдзи, который улыбается так светло, будто сам не замечает, сколько в нём жизни.       Юдзи, чьё имя потом поставят рядом со словом «резня».       Юдзи, который сломается, увидев на собственных руках кровь невинных.       Сукуна ждёт именно этого.       Почти с восторгом.       — Может, начать со студентов первого курса? С друзей сопляка? — лениво размышляет вслух Двуликий, щурясь и щёлкая когтем по зубу, будто выбирает блюдо из меню. — Или со второго. А может… всех сразу?       Он делает только то, что интересно ему самому.       И только тогда, когда ему этого хочется.       — Хотя, — продолжает он с тем же блеском в глазах, — наверное, стоит начать с магов высшего ранга. С учителей. Они ведь наверняка бросятся защищать своих детишек. Эх… перебить бы их всех.       Рваный вдох режет лёгкие Амэ.       Сукуна замечает это сразу.       Его взгляд цепляется за неё, а улыбка становится шире.       — А может, мне начать… с тебя?       Умереть так внезапно и бессмысленно, словно примечание на полях, вдруг кажется почти невыносимым.       — Мальчишка так заботится о тебе, — насмехается Сукуна. — Снова рыдать будет.       Амэ знает: ей никогда с ним не сразиться.       Она никогда не ходила на миссии. Даже проклятий толком не видит из-за печати. Взрослые всегда держали её подальше, оберегали с такой настойчивостью, будто она не человек, а фарфоровая шкатулка, которую нельзя разбить.       Иначе что-то случится.       — Подойди, — внезапно велит Сукуна.       Тон снова наигранно мягкий.       Почти вкрадчивый.       Амэ не двигается.       Он недовольно прищуривается.       — Почему ты медлишь?       Упрёк звучит так, будто она обязана знать правильный ответ на любой его вопрос.       Сукуна вскидывает подбородок и скучающе цокает.       — У тебя что, ноги отказали? Если так, может, мне стоит их… отрезать?       Пальцы Амэ дрожат так сильно, что камисори вот-вот выскользнет.       Даже если она ударит, что это изменит?       Даже если вонзит клинок ему в горло и перережет всё до последнего хряща — это ничего не изменит. Тогда есть ли смысл бороться? Или правильнее принять исход? Амэ молчит почти минуту, прежде чем всё-таки спрашивает:       — Ты убьёшь меня, верно?       Сукуна остаётся неподвижным. Лишь через миг он опускает голову ниже, и тень падает на его лицо. Две пары алых глаз смотрят из-под тяжёлых бровей прямо ей в душу. Если, конечно, она у неё есть.       — Хм… — его губы смыкаются в раздумье. — Может быть.       Он снова облизывается.       — Но позже.       Сукуна лукаво прищуривается.       — А ты… будешь сопротивляться?       В груди поднимается что-то похожее на горький смешок. А внутри сталкиваются два одинаково бесполезных желания: принять исход и всё-таки не отдать себя так легко.       Зачем бороться с тем, кого невозможно одолеть?       Смерть от его руки кажется не наказанием, а естественным исходом.       Сопротивление?       Слишком глупо, чтобы даже представлять всерьёз.       Когда-то учителя твердили, что смирение тоже сила. Что нужно уметь уступать. Но разве смирение не та же слабость, только переодетая во что-то благородное?       К чему сопротивление, если результат всегда один?       Разве вся человеческая жизнь не такое же сражение с неизбежным?       Все лишь оттягивают миг, когда их тела уйдут под землю.       Тогда какой смысл быть сильной именно сейчас?       И всё же в людях с рождения заложено другое: бороться, цепляться, делать всё, чтобы выжить. Но в смирении есть соблазнительная простота. Почти свобода. Но что это за свобода, если цена ей — смерть?       — Какой в этом смысл? — тихо спрашивает Амэ.       Сукуна резко цыкает, щёлкая языком о нёбо.       — Забавно, — роняет он. — Как кто-то настолько жалкий может звать себя магом?       Амэ никогда не называла себя магом.       Никогда по-настоящему не верила, что имеет на это право.       — Какая, в сущности, разница?       Может быть, она уже выбрала.       Может быть, именно сейчас.       Сукуна ведёт подбородком и смотрит на неё внимательнее, чем прежде. До сих пор Амэ была для него лишь одной из тех незначительных фигур, что мелькают рядом с сосудом и не стоят ни мысли, ни взгляда.       Но теперь скука отступает.       И на её месте появляется что-то новое.       Интерес.       Почему Годжо Сатору и старейшины так берегут обычную девчонку без магии?       Силы в ней не чувствуется.       Пустая.       Безнадёжная.       И всё же её держат рядом так, будто в ней скрыто нечто, чего остальные боятся лишиться. Наблюдать за ней Двуликому удавалось редко. Амэ Кано почти не выпускают за пределы школы, не отправляют на миссии вместе с сопляком, а иногда и вовсе убирают с глаз долой.       Но спрятать её полностью так и не смогли.       Сначала Сукуна решил, что это очередная прихоть так называемого сильнейшего. Белобрысый ублюдок любит подбирать слабых. А потом девчонка заговорила о печати. И с тех пор любопытство не отпускало его ни на миг.       — Подойди.       Амэ остаётся на месте.       — Живее, — Сукуна скалится. — Если бы я хотел убить тебя, девочка, ты бы уже истекала кровью у моих ног.       Страх — самое честное человеческое чувство.       Она склоняет голову, будто признавая его правоту, и делает шаг вперёд. Потом ещё один. Каждый отдаётся болью в колене после падения. Она останавливается совсем близко. Так близко, что чувствует исходящий от него жар.       Амэ почему-то продолжает смотреть ему в глаза.       Не из гордости.       Не из упрямства.       Просто кажется, что так правильно.       Сукуна медленно выпрямляется, отрываясь от спинки стула почти как кот. Он чуть запрокидывает голову, подставляя шею и подбородок.       — Продолжай то, что делала, раз уж начала.       Хмурый взгляд Амэ опускается к камисори.       Рука дрожит сильнее, чем ей хотелось бы.       — Ну же, что с тобой? — напевает Сукуна. — Будь смелой девочкой.       Это лицо Итадори.       Его тело.       Но его голос должен звучать совсем иначе.       Глаза, смотрящие на неё, принадлежат не ему.       Амэ медленно прижимает лезвие к его щеке.       Что, если ударить сейчас?       Вонзить клинок в горло и провести лезвием вниз. Вскрыть кожу. Заставить кровь залить белую футболку. Но следом приходит и другая мысль. Куда страшнее. А если это окажется не кровь Сукуны? Если пострадает Юдзи?       Внутри всё болезненно сжимается.       Лезвие вместо удара лишь с тихим шелестом снимает тонкую полоску щетины. Амэ моргает, пытаясь вернуть дыхание. Она вдруг не знает, куда деть свободную руку. Не на что опереться. Не за что ухватиться.       Собственное тело кажется неуклюжим и чужим.       Коротко мотнув головой, она отступает на шаг и едва не поскальзывается на мокрой плитке. Ладонь вслепую находит полотенце возле раковины. На ткани всё ещё виднеются следы крови, хотя раны давно нет. Она быстро вытирает лезвие, стараясь, чтобы ни одна капля не коснулась её белой блузки, а затем возвращается обратно.       Снова оказывается между широко раскинутых ног Сукуны.       Больное колено предательски подводит её и касается его бедра.       И в ту же секунду горячая и тяжёлая ладонь Двуликого ложится ей на голень.       Слишком уверенная в своём праве.       Пальцы медленно скользят выше, ей под колено.       Острые кончики когтей царапают чувствительную кожу.       От неожиданности Амэ стискивает челюсть так сильно, что начинают ныть скулы.       — Не дёргайся, — произносит Сукуна, не сводя взгляда с её лица. — Порежешь меня снова.       Что ему нужно?       Лезвие движется выше, вдоль линии челюсти. Амэ смотрит только туда, где металл касается кожи. Если дрогнет рука — пострадает Юдзи. Это единственная причина, по которой она остаётся. И Сукуна, кажется, прекрасно это понимает.       Его большой палец медленно скользит по внутренней стороне её ноги, словно он просто устраивает её удобнее. Движение настолько неторопливое, что в нём нет даже попытки скрыть намерение притянуть её ближе. Тело само хочет отпрянуть.       Амэ буквально вдавливает ступни в пол.       Если отшатнётся сейчас, что тогда?       Если покажет, насколько ей отвратительно его прикосновение?       Он лишь улыбнётся шире.       Но если бы это был Юдзи…       Если бы её коснулись его руки… Она просто спросила бы зачем. А он наверняка смутился бы. Запнулся. Покраснел. Итадори вообще никогда не тронул бы её без разрешения. Его доброта порой доходит до абсурда. Но никогда не становится грязной.       Сукуна же делает это легко.       Без спроса.       Без колебаний.       По телу проходит новый озноб. Спина начинает ныть всё сильнее. Равновесие медленно уходит. Ещё одно неверное движение — и камисори сорвётся. Амэ почти ждёт этого.       — Обопрись на меня, — бесстрастно произносит Сукуна.       Она резко закусывает губу.       До металлического привкуса.       — Нет.       Ответ вырывается раньше, чем она успевает подумать.       На губах Сукуны появляется короткая кривая усмешка. Он не спорит. Просто поднимает руку, перехватывает её запястье и без всякого усилия направляет свободную ладонь Амэ к своему плечу. Под тонкой тканью футболки Юдзи чувствуется жар тела Сукуны. Под пальцами глухо бьётся пульс.       Её собственные руки всегда холодные.       С этим Амэ давно смирилась.       Но тепло чужой кожи будто постепенно впитывается в ладонь, поднимается выше к локтю и плечу, вызывая неприятное ощущение, от которого хочется немедленно отстраниться. Она пытается подавить это желание и сосредоточиться на движении лезвия.       — Так-то лучше, — одобрительно произносит Сукуна.       Амэ делает новый проход камисори.       Щетина сходит тонкими полосами.       Металл тихо шуршит по коже.       В душевых снова слышно только этот звук, редкое капанье воды и дыхание.       Её — неровное.       Его — слишком спокойное.       Сукуна выглядит так, словно происходящее его искренне забавляет. Она же пытается сосредоточиться на простом действии. На чём угодно, кроме него.       Старуха когда-то говорила ей ждать. Произносила это так, будто время можно приручить. Будто однажды оно ляжет у ног покорным зверем. Но время никогда не было зверем. Оно было голодом. Медленным и терпеливым. Оставляющим после себя только кости. А Амэ давно научилась делать вид, что не замечает его течения.       Сукуна наблюдает за ней молча, а затем неожиданно произносит:       — Позабавь меня.       Шести секунд должно хватить, чтобы снова научиться дышать. Раз — вдох. Два — выдох. Три — убрать лезвие. Четыре — шаг назад. Пять — не смотреть ему в глаза. Шесть — вспомнить собственное имя.       Амэ хмурится.       Не отрывая взгляда от его щеки, случайно натыкается на дополнительный глаз и вздрагивает.       — Что?       Она вытирает лезвие о полотенце на плече.       Грубая ткань скребёт по стали и помогает ненадолго вернуться в реальность.       Сукуна слегка запрокидывает голову.       Будто нарочно открывает шею.       Будто предлагает ей подумать о том, о чём думать не стоит.       — Расскажи мне что-нибудь, — говорит он.       — Моя жизнь скучна. Что ты хочешь услышать?       Слышится раздражение из-за того, что ему приходится объяснять «очевидное»:       — Не ту жалкую ложь, которой ты кормишь остальных.       Пальцы Амэ на мгновение замирают.       Сукуна замечает это сразу.       — Ну же, — тянет он. — Развлеки меня. Расскажи о том, как росла в поместье Годжо. И почему ты оказалась там.       Внутри у Амэ всё неприятно сжимается.       Теперь становится ясно: всё это время он слушал гораздо внимательнее, чем ей казалось. Если она и так стоит на пороге смерти, есть ли смысл продолжать хранить то, о чём никогда никому не рассказывала?       Камисори медленно скользит вдоль его подбородка.       — Я хорошо помню день, когда родилась.       Сукуна не смеётся, слышно выдыхает и только смотрит внимательнее.       — Продолжай.       Амэ на мгновение закрывает глаза, собираясь с мыслями.       И сразу открывает снова.       Рядом с Двуликим нельзя позволять себе такую роскошь.       — Это было в старом восточном поместье клана Годжо.       В комнате с раздвижными сёдзи, где по бамбуговым перегородкам дрожали отблески свечей. Свечей было много. Слишком много для одной ночи.       Амэ опирается ладонью о его плечо, пытаясь снять напряжение со спины.       — Снаружи бушевала гроза. Ливень был такой, что заглушал почти все голоса в комнате. И... я помню крики. Помню шёпот. Помню, как кто-то всё время говорил о смерти.       Возможно, это лишь обрывки чужих воспоминаний.       Или бред.       Амэ давно перестала быть уверенной.       — Я помню свет, — продолжает Амэ шёпотом. — Помню, как он резал глаза. Будто меня вырвали прямо в него. Потом чьи-то руки подняли меня. А затем…       Она запинается.       — Меня положили на грудь матери.       При этом слове внутри болезненно ноет.       Она заставляет руку двигаться дальше.       Металл тихо поскрипывает, срезая волоски. Камисори скользит вдоль его подбородка, а лёгкое прикосновение когтей заставляет мышцы напряжённо сжаться.       Амэ стискивает зубы.       — Тише, девочка, — произносит Сукуна с ленивой насмешкой.Каждое слово тянется медленно.       Почти ласково.       Амэ проводит последнюю линию вдоль его подбородка и на мгновение задерживает лезвие там, где достаточно доли миллиметра, чтобы оставить след.       Сукуна улыбается.       Нет.       Скалится.       — Я не помню её лица. Не помню её глаз и не помню губ. Не помню её голоса. Не помню её рук...       Она делает короткую паузу.       — Но помню её белоснежные волосы.       Отступив на полшага, Амэ меняет угол. В этот момент ладони Сукуны медленно скользят выше по её ногам. Мышцы непроизвольно дёргаются. На секунду темнеет в глазах. И Амэ резко поднимает камисори к его шее.       Туда, где под кожей бьётся сонная артерия.       Сталь ловит свет лампы.       Коротко вспыхивает.       — Тх.       Сукуна издаёт раздражённый звук.       Амэ не отвечает.       Лезвие снова начинает двигаться. По линии подбородка, а затем выше, над верхней губой. Осторожно. Точно. Его пальцы сильнее сжимают её бёдра, оставляя болезненные следы. А Амэ продолжает работать так, словно ничего не происходит.       — Я помню биение её сердца, — тихо говорит она. — И помню, как оно предательски стихло.       Дыхание снова сбивается.       Она замечает, как едва заметно дёргается уголок губ Сукуны.       Лампа под потолком мигает.       Снова.       И снова.       На короткие мгновения темнота съедает всё вокруг, оставляя только жар чужого тела и металлический запах крови, въевшийся в воздух.       Чужие тела падают на пол.       Амэ встречается взглядом с мертвецом.       До рассвета ещё далеко.       — Я помню, как перестала слышать её дыхание.       Сукуна чуть ведёт плечом.       Под её ладонью напрягаются его мышцы.       — И это всё?       В его голосе звучит разочарование.       Амэ сводит брови.       Нет.       Это не всё.       Когти Сукуны медленно скользят выше. Теперь движение становится нетерпеливым. Торопящим. Он не хочет ждать. Она невольно опускает взгляд. Осталось совсем немного. Ещё несколько движений.       И всё закончится.       Что будет потом?       Как только она закончит, приговор исполнится?       — Нет. Это не всё.       Сукуна подаётся вперёд и сокращает расстояние. Его бедро касается её колена, заставляя потерять часть опоры.       — Ты помнишь ещё кого-то?       Пальцы на рукояти камисори немеют.       Свободная рука сама впивается ногтями в его плечо.       Хочется оттолкнуться.       Но ещё сильнее — не позволить ему сделать что-нибудь ещё.       — У меня не было отца.       Она говорит это спокойно.       — По крайней мере, мне так говорили.       Сукуна хмыкает.       Одна бровь медленно поднимается вверх.       — Неужели.       Перед глазами неожиданно всплывает старый разговор:       — «Амэ, а ты хочешь быть особенной?»       — «Особенной?..»       — Старуха, которой я прислуживала в поместье Годжо, говорила, что он сбежал ещё до того, как моя мать поняла, что беременна.       Амэ знает, что такое особенность.       Это свет в чужих глазах.       Смех, который помнят даже после того, как он стих.       Тепло рук, к которым тянутся без колебаний.       У Итадори этот свет живёт так естественно, будто он сам не замечает, как делится им с другими.       Вот она. Настоящая избранность.       — Ты в это веришь? — спрашивает Сукуна.       Амэ делает резкое движение лезвием, и Сукуна мгновенно перехватывает её запястье. Не больно. Просто так, чтобы она остановилась. На короткое мгновение его пальцы сжимаются сильнее, чем нужно, и она чувствует, как собственный пульс отдаётся ему в ладонь.       — Я не знаю, во что верю.       Пауза.       — Но мне кажется, что нет. Потому что я что-то помню...       Амэ долго медлит, затем осторожно поднимает свободную руку к его виску, натягивая кожу и заставляя чуть повернуть голову. Сукуна подчиняется удивительно легко. Сам подставляет скулу.       — И что же ты помнишь?       Амэ снова подносит лезвие к его лицу.       — Я помню, как в ту же ночь, когда родилась, меня кто-то вынес из той комнаты.       Сукуна прикрывает глаза.       На мгновение кажется, что он скучает.       Или просто наслаждается её голосом больше, чем самой историей.       А что есть у неё?       Пустота.       Место, где должно было быть что-то важное.       — Ливень всё ещё шёл, — продолжает Амэ шёпотом. — Очень сильный. В коридоре было темно. Из комнаты доносились тихие рыдания...       Сукуна склоняет голову набок и делает медленный вдох.       Амэ на секунду опускает взгляд.       — Мужчина который держал меня на руках... мне кажется, это был мой отец.       Она не раз видела, как ученики возвращаются с миссий.       Усталые и израненные.       Покрытые чужой кровью.       Но живые.       Они собирались вместе, смеялись, спорили, делились историями.       Их присутствие оставляло след.       Амэ всегда оставалась в стороне.       Её не звали.       Не искали.       Не ждали.       Сукуна подаётся вперёд и цепляет её щиколотку носком обуви, вынуждая сделать маленький шаг ближе. Амэ подчиняется машинально.       Когда-то ей казалось, что быть особенной значит быть нужной.       Тем человеком, чьё отсутствие заметят.       Чьё имя останется.       Чьё существование что-то меняет.       Но чем старше она становилась, тем чаще понимала: особенность и одиночество слишком часто идут рядом.       Словно одно неизбежно рождает другое.       Пальцы Сукуны соскальзывают с её запястья ниже и накрывают её руку поверх рукояти камисори. Он направляет движение лезвия. Помогает вести его вдоль щеки. К шее.       — Как он выглядел?       — Я не помню его лица.       Амэ касается подбородка Сукуны кончиками пальцев и заставляет его поднять голову выше. Двуликий позволяет. Даже не пытается сопротивляться. Только смотрит всеми четырьмя глазами так внимательно, что в груди становится тесно.       Желание быть особенной всегда казалось ей чем-то постыдным.              Слишком жадным.       Слишком человеческим.       Потому что за ним неизменно скрывался другой вопрос:       Почему не я?       — А последнее? — спрашивает Сукуна. На этот раз в голосе слышится нетерпение. — Что ты помнишь последним?       Лезвие ложится к его шее, Амэ чувствует его размеренный пульс. Будто он совершенно не сомневается в исходе. Она ведёт камисори медленно, стараясь не сбиться. Когда сталь касается кадыка, пальцы Сукуны на её руке на миг сжимаются.       Потом отпускают.       — Крик, — выдыхает Амэ. — Очень громкий.       — Будто что?       Она закрывает глаза лишь на долю секунды.       И тут же открывает снова.       — Будто кого-то рвали на части.       Лампа под потолком снова мигает.       — Кто сделал это с ним, Амэ?       В этот миг её рука дрогает, а лезвие прорезает кожу. Легко. Почти пугающе легко. Под сталью проступает тонкая алая линия. Потом ещё одна. Капли собираются и медленно начинают стекать вниз.       Амэ не может отвести взгляд.       — Я не знаю, — выдыхает она.       Ложь.       Она ждёт вспышки гнева.       Ждёт угрозы.       Хоть какой-нибудь понятной реакции.       Но Сукуна лишь снисходительно смотрит на неё снизу вверх.       — Не надо мне врать.       Уголок его губ дёргается. Кровь медленно ползёт по его шее. Амэ следит за ней, не мигая. И с удивлением понимает, что сердце не замирает. Наоборот. Начинает биться быстрее. Не от страха.       От чего-то другого.       От чувства, которому она пока не может подобрать название.       — Не останавливайся, — низким тоном приказывает Сукуна.       Клинок остаётся на месте.       — Кто это был, Амэ?       — Я не знаю.       И только теперь Сукуна наконец двигается.       Его ладонь резко перехватывает её запястье. Пальцы смыкаются так сильно, что в суставах вспыхивает боль. Но вместо того чтобы сразу отвести её руку, Сукуна удерживает лезвие на месте, позволяя стали глубже вдавиться в уже оставленный разрез.       Амэ судорожно вскидывает взгляд.       — Осторожнее, дорогая, — негромко напоминает он. — Или хочешь вспороть своему дружку горло?       Только теперь до неё окончательно доходит происходящее.       — Отпусти.       — Нет.       Во взгляде Двуликого больше не остаётся прежней ленивой насмешки. Теперь он выглядит сосредоточенным. Почти серьёзным.       — Сначала ответь мне.       Кровь продолжает стекать по его шее, пропитывая ворот футболки. Тёмные пятна медленно расползаются по белой ткани. Несколько капель попадают на ладонь Амэ, собираются между пальцами и срываются вниз.       На кафель. Раз. Другой. Третий.       Сукуна будто вовсе не замечает этого.       Наоборот, запрокидывает голову ещё сильнее, открывая шею.       — Ты сказала, что старуха считала, будто твой отец сбежал. Но сама ты в это не веришь.       Его взгляд становится внимательнее.       — Почему?       Амэ сильнее стискивает рукоять.       — Потому что это не то, что я помню.       — Кто был в той комнате, кроме повитух?       — Не знаю.       — Вспоминай, Амэ.       Он произносит её имя злым шёпотом.       По спине прбегает холодок.       — Сколько человек было в комнате?       — Трое. Моя мать, повитуха, слуга и...       Она осекается.       Инстинкт толкает её назад, но попытка вырваться выходит слабой и запоздалой. Лезвие соскальзывает, оставляя ещё одну тонкую линию на коже. И почти сразу же рана начинает затягиваться.       Словно её никогда не существовало.       Лишь капли крови остаются единственным доказательством того, что удар всё-таки был нанесён.       — Кто ещё там был?       Сукуна слегка подаётся вперёд.       — Ответь мне.       — Это...       Его тёплое и размеренное дыхание касается её пальцев.       — Я, — наконец выдыхает Амэ.       Губы Двуликого тут же изгибаются в довольной усмешке.       — Какая хорошая девочка.       Он насмехается.       — Твой отец, — разьясняет Двуликий, не сводя с неё глаз, — умер не потому, что кто-то пришёл за ним. Он умер из-за того, что уже было в доме.       Амэ вздрагивает, словно смысл всех слов только сейчас настиг её.       — Что тебе от меня нужно?!       Сукуна несколько секунд просто смотрит на неё.       — Это ты убила своего отца.       Камисори выскальзывает из её пальцев.       Со звоном ударяется о плитку и отлетает в сторону.       Дыхание рвётся.       Перед глазами на мгновение темнеет.       Это невозможно.       Бред.       Новорождённый ребёнок не способен на такое.       Хватка на её запястье становится крепче.       — Это невозможно, — повторяет Амэ.       — Для обычного ребёнка, — терпеливо поправляет Сукуна, будто объясняет очевидную вещь.       — Что ты делаешь?..       В его глазах вспыхивает довольство.       Двуликий медленно и нехотя отпускает её руку и склоняет голову набок.       — Нравится?       Он усмехается, а из его груди поднимается низкий рокочущий смех. Звук прокатывается по кафелю, отражается от стен и возвращается обратно. На одно короткое мгновение Амэ кажется, будто в душевой смеётся не один человек.       Будто за его голосом стоят десятки других.       Сукуна прищуривается.       — Я тоже расскажу тебе одну историю, девочка.       Он слегка подаётся вперёд.       — Очень старую историю.       — Для чего всё это?.. ***       Двуликий вновь хмыкает и тут же резко дёргает её ладонь обратно. Длинные когти скользят выше по её руке, по запястью, по внутренней стороне предплечья.       — Историю о матери и её сыне, — продолжает Сукуна ровным тоном. — О женщине, которую собственный клан оставил подыхать с голоду. О женщине, у которой не было ни имени, ни права на голос, ни даже лишнего куска риса…       Он снова проводит по её коже кончиком языка. В уголке его губ дрожит знакомая нахальная усмешка.       — Она не была ни наложницей, ни благородной женой, — так же ровно разъясняет он, но в словах скрипит такое презрение, что Амэ становится дурно. — Когда её живот начал расти, старейшины спорили не о том, как спасти ребёнка. Их занимало другое: чей это позор, кому принадлежит эта ошибка и кто должен первым от неё избавиться.       Сукуна снова придвигается ближе. От липкого ощущения на коже по руке тут же бегут мурашки. Не те, от которых становится приятно. Те, от которых хочется содрать с себя кожу ногтями. Каждое его движение оставляет после себя отчётливое липкое ощущение.       А Амэ всё так же стоит в ступоре и полной растерянности.       Сукуна снова отстраняется, перехватывает её ладонь удобнее, заставляя развести пальцы.       — Обычные дети не помнят своих первых лет. Но этот ребёнок… — его дыхание скользит ниже, к линиям судьбы на её ладони. — …не был обычным. Прямо как и ты.       Амэ снова пытается уйти.       Шаг назад.       Когти Сукуны легко скользят по внутренней стороне её бедра, и лишь через долю секунды приходит боль. Сначала горячая вспышка. Потом жжение. Потом на коже проступают четыре тонкие полосы, и выступает кровь. Она ползёт вниз узкими дорожками, липнет к колену, к икре, стекает к щиколотке.       — Кто был этот мальчик? — глухо спрашивает Амэ.       Она судорожно опускает взгляд, а Сукуна в последний раз проводит языком по её пальцам. Почти старательно. Будто доводит это действие до конца, прежде чем перейти к следующему.       Потом поднимает глаза.       — Он помнил, как в темноте утробы рядом с ним билось второе сердце. Помнил, как сожрал собственного близнеца.       — Что?..       Желудок Амэ скручивает.       — Смотри на меня.       В голосе Сукуны звучит холодная требовательность, от которой внутри всё мгновенно обрывается. Тело рвётся назад, пытается отступить, но ноги будто налились свинцом.       — Этот ребёнок родился выродком, — выплёвывает Двуликий, понизив голос. — И весь клан решил, что ребёнок шлюхи ничего не достоин. И даже его собственная мать отвергла сына, назвав чудовищем.       Двуликий смотрит сразу двумя парами глаз. Верхняя пара язвительна, исполнена злого любопытства. Нижняя напротив неподвижна, но в красных кольцах зрачков тлеет что-то тяжёлое и мрачное.       — По ночам она прижимала ладонь к его рту и шептала, что однажды всё-таки закончит то, на что у неё не хватило смелости раньше.       — Постой… — голос Амэ ломается ещё до того, как она успевает договорить. Она уже понимает, что Сукуна задумал. По тому, как меняется его лицо. По тому, как он вдруг становится тише.       Двуликий перехватывает её ладонь выше, разворачивает запястьем вверх и одним коротким движением проводит когтем по внутренней стороне её кисти.       Кожа расходится мгновенно.       Боль простреливает руку до самого плеча, врезается в шею, в основание черепа. На секунду перед глазами темнеет. Багровая линия быстро наливается, тяжелеет, вспухает, и первая тёплая капля крови срывается вниз.       — И всё же все ждали, что он будет любить её, — едко усмехается Двуликий. — Так ведь делают дети. Верно? Им положено цепляться за тех, кто ломает им кости. Им положено благодарить за крохи. Им положено прощать.       Сукуна не отводит взгляда от багровой дорожки.       Смотрит пристально, жадно, почти заворожённо.       Так сосредоточенно, будто разглядывает не рану, а подтверждение мысли, которую давно вынашивал. Он подносит дрожащую ладонь Амэ к губам и медленно касается разреза губами, языком собирая первые густые капли.       Его зрачки расширяются.       У Амэ подламываются колени.       — Но я был другим.       Я.       Негромкое посмеивание пускает по коже колючие мурашки.       Узнавание.       — Отпусти, — судорожно бормочет Амэ сквозь зубы и пытается вырваться.       Второй рукой она толкает его в плечо.       Бесполезно.       От движения его когти глубже входят в плоть её бедра, и новая волна боли заставляет мышцы судорожно сжаться.       Сукуна тихо смеётся. Наклоняется ближе. Его дыхание касается края раны, смешивается с запахом её крови, скользит по влажной коже.       — Смотри на меня, — повторяет он боле жёстко, и теперь в его голосе слышится уже не приказ, а что-то хуже. Почти нетерпение. — Не отводи глаз.       — Ты… больной ублюдок.       Амэ не знает, о ком говорит.       О нём.       Или о себе.       Острая боль продолжает рвать нервы вместе с колким ощущением кончика его языка. Кровь стекает по запястью ниже. По ноге тянутся новые горячие дорожки. Челюсти ноют от того, как сильно Амэ стискивает зубы.       Свет в её глазах дрожит, но не гаснет.       Запястье выкручивает так, будто он вот-вот действительно переломит её кость.       Но вместо этого Сукуна вдруг разворачивает её ладонь и прижимается губами к костяшкам.       На одно короткое, мерзкое мгновение это почти похоже на поцелуй.       — Значит… — хмыкает Двуликий так тихо, что ей приходится читать это по его губам. — Я не ошибся.       Амэ дёргает плечом.       — Я был прав, — довольно тянет Сукуна, скалясь уголком губ. Сердце всегда выбирает худшее, не дожидаясь доказательств.       Амэ рвётся назад с таким отчаянным усилием, что на одно короткое мгновение и вправду выскальзывает из его хватки. Шаг. Ещё один. Воздух жадно врывается в лёгкие, судорожно царапает горло, будто спасение можно выпить впрок.       Свобода длится всего один удар сердца.       Сукуна хватает её за блузку и резко дёргает к себе. Амэ почти падает на него. Сухой треск пуговиц прокатывается по душевой, маленькие белые кружки дробно скачут по плитке и раскатываются в разные стороны. Холод мгновенно впивается в оголённую кожу. Амэ инстинктивно сжимается, обеими руками прикрывает грудь, но пальцы дрожат так сильно, что ткань лишь беспомощно скользит между ними.       Ладонь у неё мокрая от собственной крови.       Тело уже перестаёт различать, где на нём чужое, а где своё, и от этого к горлу подступает тошнота. Сукуна смеётся. Глухо, раскатисто, без стыда, без всякой спешки.       Он склоняется ниже, и его дыхание касается её живота. Горячее, влажное, почти липкое. Мышцы непроизвольно сокращаются. Амэ торопливо тянет ткань вверх, пытаясь закрыться, но блузка застревает в его пальцах, и в ту же секунду она понимает, насколько бессмысленно каждое её движение.       — Ну-ну, — ласково воркует Сукуна. — Бояться уже поздно, глупая. Теперь бояться незачем.       Это не утешение.       Кончики его когтей касаются её напряжённого живота.       — Я не убью тебя, милая.       От этих слов смерть на одно страшное мгновение кажется милосерднее.       Сукуна вдруг выпрямляется лёгким, почти ленивым движением, и только теперь Амэ по-настоящему осознаёт, насколько массивным кажется его тело в чужой оболочке. Ей и в голову не приходило, что Юдзи может выглядеть пугающе. Но сейчас, с этой осанкой, с этим разворотом плеч, с этой звериной угрозой в каждом движении, он кажется чудовищно массивным.       Амэ отшатывается, но Двуликий уже рядом.       Тёплое дыхание касается её виска, губы скользят к щеке, и хриплый, низкий, почти ласковый шёпот впивается в кожу, как заноза:       — Тише… теперь всё будет в порядке.       У неё сводит челюсти.       Из горла вырывается какой-то жалкий звук, не то протест, не то сдавленный всхлип, и именно это, кажется, добивает её окончательно. Чувства прорываются резко, почти болезненно.       Амэ дёргается назад, пытается вырваться, ударить, оттолкнуть его, но в следующее мгновение Сукуна исчезает из поля зрения так внезапно, словно растворяется в воздухе.       — Не бойся…       Мир плывёт перед глазами. Амэ лихорадочно шарит взглядом по душевой, и уже через миг её лопатки упираются в чужую грудь. Сердце ухает вниз, к самым пяткам. Она резко втягивает воздух, до боли закусывает губу и второй рукой зажимает рану на запястье, но кровь всё равно сочится сквозь пальцы.       Она резко оборачивается, но Сукуна уже опять у неё за спиной.       Его тень липнет к её затылку.       Дышит ей в шею.       Они замирают перед зеркалом.       Амэ смотрит в отражение и почти не узнаёт себя. Лицо мертвенно-бледное, волосы растрёпаны, руки дрожат так сильно, словно она удерживает собственное тело, готовое рассыпаться на части. Блузка пропитывается кровью и липнет к груди влажными складками.       А за её спиной возвышается Сукуна.       Его плечи перекрывают половину зеркала. Шея и футболка испачканы подсохшей кровью, лицо тонет в тени, и только глаза горят над её головой двумя алыми парами, как четыре маленьких солнца.       По спине одна за другой бегут мурашки, будто кто-то медленно ведёт когтем по голой коже. Амэ пытается повернуть голову, поймать его взгляд, не дать себе остаться перед ним совсем беспомощной, но Сукуна, конечно, быстрее.       Его ладонь ложится ей на подбородок.       Хватка крепкая, но спокойная, без видимого усилия. Пальцы вдавливаются ей в челюсть, и боль тут же поднимается к скулам. Он неторопливо, почти заботливо разворачивает её лицо обратно к отражению.       Теперь Амэ обязана смотреть вперёд.       В зеркале алые глаза не позволяют ей отвернуться.       Хищник всегда смотрит жертве в лицо.       И жертва должна смотреть в ответ, иначе её попросту разорвут.       Сукуна подаётся ближе, стирая последнее расстояние. Его тень полностью накрывает силуэт Амэ, подбородок нависает над её плечом. Дыхание, пропитанное металлическим привкусом крови, оставшейся на его губах, касается её шеи.       С каждым ударом сердца слабость становится тяжелее, вязче. Она заполняет тело изнутри, как медленно натягивающаяся пелена. Амэ опускает глаза, рана всё ещё сочится кровью.       — Я ненавидел свою мать, — негромко произносит Сукуна. — Презирал её. Желал ей самой худшей смерти.       Амэ вздрагивает, и его пальцы тут же сжимаются сильнее, так что зубы тихо стукаются друг о друга.       — И когда пошёл шестой год моей жизни…       Ладонь Сукуны медленно сползает с её подбородка к шее.       — Она всё-таки попыталась закончить начатое.       Пальцы обвивают горло Амэ, ложатся на яремную впадину и сжимаются, не спеша, почти наглядно. Колени Амэ подламываются. В ту же секунду вторая рука Сукуны ложится ей на талию, удерживает её на месте, не давая ей упасть раньше времени.       — Ночью. Пока я спал. Она села сверху, зажала мне рот и нос, а другой рукой потянулась к поясу, — он презрительно хмыкает, — за ножом. Думала, если не сможет задушить, то клинок справится лучше.       Амэ хочет возразить, выдохнуть хотя бы одно слово, но уже не может. Сукуна сжимает её горло ровно настолько, чтобы дышать ей становилось всё труднее.       — Она всё всхлипывала, пока делала это, — с почти рассеянным интересом произносит он. — Вот что забавно. Моя собственная мать рыдала так, будто убивала не меня, а последние остатки жалости к самой себе.       Его улыбка касается виска Амэ.       — Тогда я убил её сам.       Ледяная дрожь пробегает по рёбрам.       Как шестилетний мальчик мог сотворить нечто подобное?       Но мать Амэ тоже умерла в ту ночь, когда на свет появилась она.       Разве это не одно и то же?       Разве смерть матери, пришедшая вместе с её первым вдохом, не делает её такой же убийцей?       Разве она не принесла в этот мир смерть вместе со своим первым криком?       Лампа под потолком снова вздрагивает.       — После этого они решили, что я окончательно испорчен, — шепчет он. — Будто до этого во мне было хоть что-то иное.       Его пальцы лениво скользят по её талии.       — Меня держали в подвале. Морили голодом. Выпускали лишь тогда, когда хотели посмотреть, сколько человеческого во мне ещё осталось.       Сукуна слегка откидывается назад, будто прислушивается к собственным мыслям, а затем его улыбка становится похожей на настоящий оскал животного.       — А ведь я родился в великом клане… Среди надменных ублюдков, которые только и делали, что кичились своей кровью, — его голос скребёт по внутренностям. — Но стоило им увидеть, на что я способен, как они дрогнули. Испугались. Отвернулись. Бросили меня.       Бросили.       Сукуна задерживает дыхание так близко, что его губы скользят по мочке её уха.       Он облизывается.       — Они изгнали меня, — с его губ срывается короткий смешок. — Отреклись. Нарекли кровожадным выродком. Сказали, что таких, как я, следовало бы хоронить ещё в колыбели.       Ещё один тихий смешок.       — Глупцы… Их единственная ошибка была в том, что они так и не сделали этого.       Его губы и бормотание задевают кожу за её ухом.       — Они не убили меня сразу.       Амэ едва удерживает тяжелеющие веки.       — А когда я вырос, то вернулся, — продолжает он всё тем же ровным голосом. — И перебил их всех.       Пальцы на её талии впиваются чуть глубже, будто в подтверждение собственных слов.       — Мужчин, что били меня палками. Женщин, что отворачивались, когда меня волокли по полу. Слуг, приносивших еду лишь раз в три дня. Старейшин, что всерьёз спорили, не стоит ли разрезать меня по частям, чтобы узнать, откуда взялась моя сила.       Его голос густеет.       Становится почти хриплым от удовольствия.       — Я убивал их медленно. Чтобы каждый успел узнать меня. Чтобы каждый понял, кого именно когда-то не добил.       Амэ дёргается.       Неосознанно.       Сукуна мгновенно подаётся следом. Усмешка на его губах становится только шире. Не успев даже осознать собственного движения, Амэ тут же выгибается дугой в позвоночнике, беспомощно крутится в его крепкой хватке, тщетно пытаясь вырваться.       — Их крики были прекрасны, — выдыхает он ей почти в губы. — И я… я был их палачом.       В зеркале алые глаза Сукуны задумчиво сужаются, цепко следя за её реакцией. Внезапно его ладонь поднимается к её лицу. Кончик когтя большого пальца прижимается к её нижней губе и медленно тянет вниз. На нежной коже остаётся тонкая влажная полоска крови.       То ли её.       То ли его.       То ли уже неважно.       — Не плачь, — тихо тянет он, будто и впрямь пытается унять её дрожь. — Слушай внимательно. Это важная часть.       Его язык коротко касается собственного клыка.       — Когда всё было кончено, ко мне приползла одна из жён убитых старейшин. Не из верности. Из страха. Но вовсе не для того, чтобы умолять. — Сукуна едко фыркает. — Люди становятся удивительно разговорчивыми, когда по полу за ними тянутся собственные кишки.       Амэ зажмуривается.       Колени окончательно подламываются и она повисает в руках Сукуны. Ещё миг, и рухнет прямо к ногам Короля Проклятий, но он легко удерживает её всё той же ленивой хваткой, словно его забавляет, как мало усилий нужно, чтобы не дать ей пасть вниз.       — Старая ведьма… — с его губ срывается горький смешок. — Она сказала, что в ту ночь, когда меня изгнали, клан успел сделать ещё одну вещь.       Двуликий морщится, раздражённо дёргая головой.       — Они нашли младенца. Мальчика. Новорождённого. С той же кровью и с той же силой. И вместо того чтобы уничтожить его, решили поступить куда умнее.       Его грудь прижимается к спине Амэ, и она дрожит от этого тепла. Вторая ладонь продолжает скользить по её животу. Движение плавное, почти невинное, и именно поэтому, когда когти внезапно впиваются под кожу, боль кажется невыносимее.       — Они продали этого мальчишку, — рычит Сукуна сквозь стиснутые зубы. — Другому клану.       Боль вспыхивает легко, но остро.       Неглубоко.       Но этого достаточно.       Тонкие царапины расходятся по коже, и тёплые капли крови медленно ползут вниз по животу. Боль коротко жалит, а следом поднимается липкий, почти обжигающий жар. Сукуна склоняет голову, наблюдая, как у Амэ начинает дрожать подбородок.       — Вот так… У тебя пока слабое тело, — ласково произносит он, опуская подбородок ей на плечо.       Он ведёт когтями выше, оставляя новые полосы, а потом вдруг полностью прижимает ладонь к её животу. Давление достаточно сильное, чтобы Амэ непроизвольно подалась назад и вжалась в его торс.       Амэ устала.       Она устала так сильно, что удерживаться в сознании становится почти невыносимо.       — Я вырвал той женщине язык прежде, чем убил её, — злорадно облизываясь тянет Двуликий. — Но не раньше, чем она успела назвать имя клана. И не раньше, чем я понял: где-то в этом мире живёт тот, кто ещё носит мою кровь.       Его глаза в зеркале горят почти болезненным блеском.       — Сначала я искал мальчишку. Потом его детей. Потом детей его детей.       Пальцы медленно вдавливаются Амэ в живот, будто он и впрямь пытается дотянуться до её внутренних органов.       — Годы. Десятилетия. Века. Я ждал хоть одного, кто окажется достоин.       Амэ едва не выворачивает.       Она ждёт худшего. Ждёт, что его когти пойдут ниже, глубже. Но вместо этого по коже начинает расползаться другое ощущение.       Утешение.       Жгучее. Противоестественное. Оскорбительное.       Как таблетка от агонии, которую насильно проталкивают в горло.       — Я ждал, — в голосе Сукуны впервые проступает что-то голодное. — Думал: наши силы столкнутся, и я снова докажу, что нет никого могущественнее меня. Ждал, что тот мальчишка вырастет. Что окажется достойным. Что я снова почувствую вкус настоящей схватки. Но… он так и не появился.       Амэ больше уже вовсе не двигается.       — Тогда я решил: он уродился жалким и бесполезным. И всё же… даже столетия спустя я ждал. Ждал, что его кровь даст потомков. Что хоть кто-то родится с силой, ради которой стоило так долго цепляться за этот мир.       Сначала это кажется ложным ощущением. Лёгкий тремор под кожей. Почти обман. Но тепло не рассеивается. Оно набухает внизу живота, медленно расползается по телу, а затем внезапно сменяется холодом. Морозная волна ударяет в рёбра, уходит глубже, к самому сердцу, и на короткий миг дыхание обрывается. Но тут же приходит вторая волна энергии.       — Но никто так и не появился, — угрюмо хмыкает Сукуна. — И я… остался один.       Снова жар.       Будто раскалённый металл вливают прямо под кожу.       Амэ едва успевает проглотить воздух.       Она ждала удушья. Ждала боли. Ждала, что тело вот-вот сломается под его рукой. Но вместо этого горло внезапно раскрывается, а лёгкие впервые за долгие минуты расправляются до конца.       Дышать становится легче.       Невыносимо легче.       Под его пальцами что-то ритмично пульсирует, будто Сукуна заново запускает её сердце.       — Ты чувствуешь это? — в его голосе разливается помешанное наслаждение, почти благоговейное восхищение, словно происходящее приводит его в восторг. — Вот так.       Вдохи становятся чище. Впервые за много дней Амэ кажется, что жизнь не режет горло, а течёт свободно, не оставляя внутри кровавых заноз. Она вздрагивает, чуть приподнимает голову, и зеркало тут же выдаёт ей правду.       Тонкие царапины на животе стягиваются.       Исчезают прямо под пальцами Сукуны.       На коленях, где ещё недавно пульсирует боль, остаётся лишь синюшная тень. На коже сохраняется только память о боли да липкая испарина.       Амэ выпрямляется.       Стоит на ногах увереннее, чем мгновение назад и даже больше.       — Прошли века, — его голос вновь обволакивает её, густой и вязкий. — Столетия, прежде чем я узнал правду.       Амэ вновь хочет отшатнуться, но тело не слушается. Мысли сталкиваются, путаются, обжигают одна другую. Ещё вдох. Сукуна продолжает вливать в неё проклятую энергию. Такую, от которой внутренности будто слипаются сном и трепетом.       Амэ вскидывает голову искоса и на короткое мгновение ловит его взгляд сверху вниз, из-под полуприкрытых век. На губах Двуликого медленно расползается усмешка, и он тут же дёргает её подбородок обратно.       Взгляд у него жадный.       — Когда я стал сильнейшим, они испугались и наложили на того сопляка родовую печать. Запечатали его силу. Запечатали проклятую энергию. Превратили в раба. Убогого. Смиренного.       Его проклятая энергия просачивается в кровь Амэ, течёт по её венам, временно заполняя ту бездну, что живёт в ней слишком долго, и от этого становится дурно. Непривычно… хорошо?       От самой этой мысли хочется вырвать.       И именно поэтому догадка, вспыхивающая на краю сознания, кажется ещё страшнее.       Это совпадение.       Просто совпадение.       Когти Сукуны снова пронзают её плоть, но рана тут же затягивается обратной техникой.       — И всё ради того, чтобы на свет больше не явился кто-то, подобный мне. — он цокает. — Сброд трусливых тварей.       Сукуна щурится, впиваясь взглядом в отражение.       — Я перебил их всех.       Это звучит как признание.       Но не как сожаление.       Как хищное, почти священное удовольствие, которым он наслаждается снова, просто потому что может.       — Рвал на куски. Заставлял молить о прощении, которого они не заслуживали. Вырывал им сердца. Сдирал с них кожу. Топил их крики в их собственной крови. И не жалел никого.       Выдох.       — Никого. — повторяет он медленнее.       Сукуна говорит так, словно эта память не мучает его, а ласкает. Будто каждое воспоминание ложится на язык, как любимый вкус. Амэ выгибается вперёд в его хватке, скалится сквозь боль, и впервые за долгое время в ней поднимается что-то новое.       Не только то липкое, унизительное смирение, которым он так старательно пытается её пропитать.       Где-то глубоко, там, где слишком долго живёт пустота, что-то смыкается и оживает.       Голод сжимается в плотный чёрный комок и расцветает ненавистью.       — Но я так и не нашёл его. Ни одного следа. Ни одного жалкого прихвостня того мальчишки.       Амэ сглатывает под его ладонью на её горле.       — Прошли столетия, и порой даже я сомневался: не остался ли я последним из своего клана?       Где-то в утробе начинает медленно рождаться сила.       Чужая.       Но настоящая.       — Вот так, — довольно хвалит Сукуна. — Наконец-то.       Амэ тяжело втягивает воздух.       Её голос срывается хрипло, но в нём впервые нет смирения.       — Ты заслужил это…       Сукуна сбоку оглядывает её профиль с ликующей издёвкой. С таким интересом, будто зверь замечает, что добыча наконец начинает кусаться.       — Стала смелой? — глумливо тянет он.       Амэ вцепляется пальцами в его запястья. Пытается сдвинуть их хоть на миг, хоть на жалкий миллиметр.       Тщетно.       — Разве я сказал, — сипло, насмешливо, почти мурлыча, — что так никого и не нашёл? Глупая девочка.       Двуликий чуть качает головой, и тень от его челюсти ложится ей на губы. Амэ резко дёргается вбок, широко распахивает глаза, и на одно короткое мгновение сердце будто перестаёт узнавать собственное тело.       Сукуна подаётся вперёд.       Его дыхание сухое, жгучее, с металлическим привкусом крови.       — Ты знаешь, девочка, — его голос льстивый и вязкий, — что в тебе течёт кровь Бога?       У Амэ внутри всё обрывается.       — Конечно, испорченная. Разбавленная этими жалкими магами и людишками. Но всё же… моя.       Он произносит это с таким самодовольством, с такой звериной гордостью, что у неё на миг темнеет в глазах.       — Твоя плоть пропитана ею.       Амэ замирает. На секунду ей кажется, что его шёпот действительно зудит где-то под рёбрами, царапает кости изнутри.       Её губы приоткрываются.       Глаза расширяются в неверии.       — Ложь… — срывается сипло. — Этого не может быть. Я не… я не твоя… Моя?       Пальцы Сукуны медленно качают её лицо. Он без всякого усилия разворачивает голову Амэ к себе, заставляя смотреть прямо ему в глаза. Когти скользят по её щеке, милуют оставленные царапины, и те тут же затягиваются под обратной техникой, будто даже её боль теперь принадлежит только ему.       Их лица разделяет один вдох.       Один.       Но этого достаточно, чтобы Амэ стало ясно: вот чего он жаждал.       — Отрицай сколько хочешь, — лелеет Сукуна. — Но ты вся принадлежишь мне. Плоть от моей плоти. Кровь от моей крови.       Он облизывает нижнюю губу.       — И она взывает ко мне. Верно?       Его улыбка снова становится шире.       — Как и ты.       Амэ резко сводит брови. Она хватается за руку Двуликого обеими ладонями. Тонкие пальцы судорожно обхватывают его широкое запястье, переплетённое чёрными кольцами знаков, тянут, срываются, цепляются снова.       Она пинается и рвётся прочь.       Тщетно.       Мысли роятся в голове, сталкиваются, как насекомые в стеклянной банке. Что он задумал?       Амэ знает: он уже говорил, что жаждет битвы. Что хочет бросить вызов сильнейшему. Что веками искал силу, способную его развлечь. Способную сравниться с ним.       Но при чём здесь она?       Амэ слаба.       На ней печать.       Даже если он найдёт способ избавиться от неё, она не выдержит и крохи того, что живёт в нём.       Пульс рвётся в груди. Быстрее. Быстрее. Быстрее.       — Кто бы мог подумать, что спустя столько веков я снова найду собственную кровь.       Сукуна удерживает её голову в своей хватке, чуть поворачивая из стороны в сторону, разглядывая внимательнее творение бога и собственной крови. С явным, почти ленивым удовольствием.       Тёмные глаза. Светлые ресницы. Белоснежные волосы — слишком явная примесь от клана ублюдка Годжо. Но её губы испачканы кровью. Их общей. И это, похоже, особенно тешит его самолюбие.       Это красиво.       Очень даже.       И, что хуже всего, ему это действительно подходит.       — Забавно… — роняет Сукуна в собственных размышлениях. — Родовая печать устроена куда хитрее, чем полагают шаманы этого времени. Она не только ограничивает твою проклятую энергию. А и прячет моё присутствие. Удобно, не так ли?       Амэ делает новый судорожный глоток воздуха.       — Эти глупцы и представить не могли, что ты нужна мне.       На миг это чистый восторг.       — Родовую печать, похоже, может снять только кровный родственник. И раз Годжо ещё не сделал этого, то… Подойдёт лишь тот, что из нашего клана. Но как это сделать, если все, кто идут от того мальчишки, уже рождаются без возможности воспользоваться своей силой?       Он снисходительно вскидывает подбородок.       — Есть лишь одна лазейка.       Свет снова мигает над их головами.       — Я.       У Амэ внезапно получается вырваться. Или, что вероятнее, Король Проклятий сам её отпускает. Она резко пятится назад и почти сразу врезается поясницей в холодный край раковины. Боль режет острой полосой и хотя бы на миг удерживает её от полного провала.       Сукуна не теряя времени делает шаг вперёд. Засовывает руки в карманы брюк, опускает плечи. Но его тень всё равно накрывает её целиком.       — Ты достаточно сильная, чтобы выдержать меня, — произносит он мягко. Почти гордо. — Ты сможешь возродить наш клан.       Он склоняет голову набок, к плечу.       — Нужно лишь снять печать.       Сукуна подходит так близко, что вдох Амэ вновь становится его выдохом, а его дыхание оседает у неё на губах. Откуда-то у Амэ берётся безрассудство и вскидывает руку. Резко. Со всей силы. Хлёсткая пощёчина звучит в душевой оглушительно.       Невозможно громко.       — Я не буду на твоей стороне.       Тишина абсолютная.       Даже капли воды в соседней кабинке будто перестают считать удары её сердца.       Голова Сукуны дёргается в сторону.       На одно короткое мгновение он замирает и слишком медленно, возвращает взгляд на Амэ.       — Ха…       Он перехватывает её запястья одним рывком и дёргает вверх.       Улыбка расползается на его губах шире, чем прежде. Яростная. Почти безумная и захваченная азартом. Его грудь сотрясает смех, полный такого хищного восторга, что у Амэ холодеет внутри.       Будто он только что получает именно то, чего хотел.       Пальцы Сукуны вплетаются в её светлые волосы и нрубо сжимают затылок. Одним жёстким рывком он наклоняет её голову вперёд и с силой вжимает лицом в зеркало. А Амэ ударяется щекой и виском о стекло. На отражении тут же выступает белёсый налёт от сбитого дыхания.       Сукуна тянет её обратно лишь на пару сантиметров.       Ровно настолько, чтобы она могла открыть глаза.       И дёргает её за волосы сильнее.       Их отражения стоят рядом.       Он нависает над ней всем телом.       Дышит тяжело.       Оскал у него звериный.       Алые глаза пылают злостью.       — Смотри, — рявкает он.       В зеркале не мальчишка, который доверчиво улыбается ей, как будто мир ещё можно спасти.       — Смотри, — рычит Король Проклятий прямо ей в ухо. — Смотри и не забывай, кому ты принадлежишь.       Он наматывает волосы Амэ вокруг ладони.       — Смотри на своего Бога.       Его смех снова давит ей на грудную клетку.       — Вот твой род и клан. Вот твоя плоть. Смотри на меня, девочка.       Амэ кажется, будто она сама становится частью этого заплесневелого угла. Бледная кожа почти прозрачная, словно её уже обтягивает новая плоть. Под ней слишком ясно проступают вены, и каждый их изгиб кажется болезненно хрупким.       А Сукуна скалится яростнее.       Так широко, что уголки губ почти тянутся к ушам.       В его глазах нет ни капли сомнения. Ни следа усталости. Только вечное нетерпение зверя, который слишком долго сидел в клетке и наконец услышал, как щёлкает замок.       — Давай. Ударь снова.       Сукуна подаётся вперёд всем телом наседая.       — Годы, — выдыхает он со сладким отвращением. — Десятки. Столетия… Я ждал.       Он наклоняется ниже касаясь губами её виска.       — И вот ты.       Пауза.       — Не смей меня отвергать.       Словно вечность сама устает от однообразия.               Тысячи раз Сукуна рвал себе путь сквозь чужие судьбы, глотал их жизни, но искал именно это. Не просто силу. Не просто власть. Он искал сосуд, в чьих жилах текла бы кровь, от которой его не воротит. Женщину, на которую он не станет смотреть с презрением.       Свою кровь.       Кровь Бога.       И теперь Амэ, по его безумной, чудовищной логике, единственная, кто может дать ему то, чего он жаждет сильнее побед, сильнее власти, сильнее бессмертия.       Смысл.       Свою вечность со смыслом.       В мутном отражении его лицо превращается в жуткий мираж. Черты расплываются в отблесках тусклой лампы, раздваиваются, дрожат. Он заставляет Амэ на это смотреть. Будто он хочет, чтобы она увидела себя не такой, какая она есть сейчас, а той новой, изломанной тенью, которую он уже успел для неё придумать.       Каждый его рывок отдаётся в зубах металлическим звоном.       — Ты даже не понимаешь, чего стоишь, — напевает он. — Слабая. Никчёмная. Пустая…       Он склоняется ближе.       — И всё же важнее всего этого мира.       Правда всегда принадлежит тому, кто смотрит.       — Ты… моя, — шепчет он благосклонно, дыша ей в затылок.       Амэ зажмуривается.       Сукуна делает ещё один оборот на ладонь, наматывая её волосы сильнее, и резко дёргает. Её голова запрокидывается назад. Шея натягивается до боли. На одно страшное мгновение ей кажется, что он сейчас просто вырвет её с корнем.       Их бёдра сталкиваются.       — Если будешь умницей… — Сукуна наклоняясь к её шее и опасно близко ведя остриём когтя вдоль кожи. — Возможно, я оставлю несколько жалких людишек в живых.       Его голос хриплый сейчас.       — А если нет… перебью их всех.       Пауза.       — Не бойся. Ты ещё научишься, как правильно себя вести.       — Этого… не будет, — Амэ находит что ответить.       Перед глазами вспыхивают чужие и знакомые ей лица. Они никогда не были ей по-настоящему близки, и всё же сейчас память с особым садизмом вытаскивает каждого.       Насмешливый взгляд Годжо.       Упрямое лицо Юдзи.       Громкая забота Нобары.       Мрачная, почти скрытая улыбка Мегуми.       Тупое чувство вины наваливается на грудь.       Она ненавидит их.       И себя.       Ненавидит слабых.       Ненавидит сильных.       Ненавидит дрожь в собственных пальцах.       Ненавидит, что тело предаёт её, пока разум ещё пытается сопротивляться, а душа уже начинает опасно клониться к смирению.       Сукуна щурится снисходительно и плавно поднимает свободную руку. Кончиком когтя касается её лба. Капля крови скатывается вниз, щекочет переносицу. Амэ едва удерживает шипение пока он рассекает кожу над бровью, и тонкая алая линия тут же набегает на светлые ресницы.       Король Проклятий чертит символ.       Линия за линией.       Каждое движение тянется вечность.       Горячая кровь ползёт по скулам.       По виску.       По щеке.       Символ получается кривой, рваный, болезненно знакомый.       Идентичный тому, что и у него на лбу.       — Только ты сможешь дать мне то, чего я жаждал веками. — довольно нарекает он.       Сукуна резко толкает её голову вперёд, и лоб Амэ ударяется о холодное стекло. В глазах темнеет, пока алая жидкость мажет отражение.       Рана пульсирует. Больно. Больно. Больно.       Мир вокруг начинает осыпаться.       Шум отдаляется, будто её медленно погружают под воду.       Топят.       И это почти милосердие.       Тело окончательно предаёт Амэ. Дрожь становится слабостью. Слабость становится тяжестью. А голод, тот самый голод, что всегда грыз её изнутри, вдруг доедает остатки проклятой энергии, которую Сукуна влил в неё, и требует ещё.       Последнее, что она слышит, звучит не как угроза.       А как самя верная гибель.       — Ты принадлежишь мне.       В следующий миг тьма распахивает пасть и сознание рушится вниз.       Багровый закат раскрывается перед ней, как рана, не желающая затягиваться. Мир заливает тягучий, горький свет. Тьма поднимается с горизонта, и под её медленным напором всё вокруг обретает чуждую, нереальную окраску.       Закат как сок раздавленного граната. Но свет уходящего солнца не согревает. Он жжёт, расползается по небу кровавыми волнами, будто мир истекает последними каплями жизни. Воздух пропитан гарью, солью и чем-то ещё, слишком сладким, чтобы оставаться лишь догадкой.       Амэ приходит в себя не в своей постели и не в холодных стенах школы. Не в собственной коже. Она оказывается в чужом кошмаре, на коленях, вдавленных в камень. Её колени дрожат, но не сдвигаются с места.       Перед ней, над обугленной землёй, возвышается Король Проклятий.       Тяжесть его силы пригибает ей голову. Шея предательски сгибается, и взгляд утыкается в алые тени, стекающие с его тела, как живой мрак. Перед ней стоит Сукуна Рёмен.       Четыре руки медленно разводятся в стороны.       В его глазах вспыхивают четыре рубиновых солнца.       Потом приходит вой.       Сначала издалека. Почти как ветер.       Но уже в следующий миг он врезается в уши тысячами голосов, рвущих себе глотки одновременно. Гул рождается сразу отовсюду. Сначала кажется, будто это хор, слитый в один бесконечный звук, но скоро становится ясно: это не ветер и не пение.       Это крики.       Рыдания тех, кого уже давно нет.       Амэ хочет закрыть уши, но не может.       Вой не смолкает.       Он вечный.       Она поднимается и ступает вперёд, будто входит в зеркало глади воды. Солнце умирает багрово, и последние его лучи тянутся по воздуху кровавыми нитями. Когда она делает первый шаг, ступня касается не воды, а густой вязкой субстанции, липкой, тянущейся за кожей.       Всё тело пронзает отвращение.       Это кровь.       Она не подчиняется ни течению, ни воле.       Запах железа обжигает горло и сразу въедается в волосы и кожу. Амэ знает этот запах слишком хорошо. Особенно когда заходит глубже, по щиколотку, потом по голень, потом по колено.       — Иди, — велит чей-то голос.       Первые волны скользят по её запястьям.       Перед ней расстилается красное бейскрайнее море.       И в самом его сердце ждёт он.       Четыре руки смыкаются на её теле. Кожа на плечах и талии вспыхивает от его прикосновений, ледяных по сравнению с тёплой кровью вокруг. Когти цепляются за ткань, скользят по ней, словно уже решают, что оставить, а что сорвать.       Амэ не удерживается и всхлипывает, когда её рывком тянет назад, прямо в это бездонное присутствие. Король Проклятий.       Он прижимает её так близко, что ей чудится почти слышимый хруст собственного позвоночника.       Или это только страх, который начинает шептать звуки, ещё не случившиеся наяву.       Сукуна поднимает её выше. Спина Амэ выгибается дугой, позвонки ноют, будто готовы треснуть. Его ладони и когти скользят по её телу не бережно, не мягко, а властно, метя то, что уже считает своим.       У неё будет другое имя.       Хруст собственных костей звучит как предупреждение: бежать уже поздно.       Сукуна толкает её вниз, придерживая слишком бережно для чудовища, но кровь входит в её лёгкие и лишает дыхания. Мир заволакивает красная пелена, и в этом багряном мраке её глаза наливаются ядовитым светом.       Грудь распирает так, будто вместе с кровью в неё вливаются миллионы павших.       И только его голос остаётся неизменным.       — Ты моя.       Солнце перед самым исчезновением вдруг вспыхивает ещё ярче, и в этом свете Амэ Кано умирает.       Но смерть не приносит конца.       Смерть становится возрождением.       И тело предаёт её окончательно. По коже расползаются чёрные линии, узоры, знакомые каждому, кто хоть раз видел Короля Проклятий. Метки выжигают плоть, меняют её, срастаются с ней, впиваются глубже, пока уже невозможно понять, где заканчивается боль и начинается новое тело.       Агония проходит сквозь.       И отделить её от него уже невозможно.       Знаки опоясывают шею.       Лицо, обожжённое новым клеймом, начинает напоминать его лицо. В глазах больше нет прежней тьмы радужки. Только алое сияние. Чужой яд, дарованный не на миг, а на века.       Её радужка становится алой, как у него.       Как метка.       Как приговор.       Платиновые волосы соскальзывают по плечам, белые, как пепел, и каждая прядь перечёркнута разводами, подсыхающими прямо на коже. Амэ пытается вдохнуть, но лёгкие всё ещё полны чужой крови. Ей кажется, будто тело трещит изнутри, расходится по швам, но всё равно продолжает жить.       Существовать, а не жить.       Сукуна медленно проводит ладонями по её плечам, поднимает на руки и склоняется к её лицу, проверяя жива ли она.       Их взгляды встречаются.       Его взгляд торжествующий.       Её новый выжжен дотла.       Души переплетаются в единый узел.       Ни свободы. Ни выбора.       Только вечность под чужим именем.       Вечность в оковах.       Двуликий вплетает её душу в свою, и это звучит как клятва верности, которую никто не спрашивал. Проклятие, куда прочнее любого поражения. О свободе больше не существует даже мысли. О забвении тем более.       Остаётся только служение.       И вечная тень его воли.       Как кровь от его крови, плоть от его плоти, имя от его имени.       Как отражение его тьмы.       И мир снова содрогается.       Вой тысяч голосов прорывает небо. Земля идёт трещинами. Багровое солнце захлёбывается кровью. И в тот миг, когда Сукуна поднимает свою победу над миром, рядом с ним встаёт новая тень. А Амэ Кано исчезнет. Более станет ненужной.       Он сделает её подобием Богини при своём Боге. Не света и не милости, но войны, возмездия и беспощадности. Сукуна ступит первым, как Бог войны, ярости и разрушения. За ним пойдёт она. И будут шептать её имя, словно молитву, словно дождевую песнь, но в этих словах не окажется ни капли свободы.       Любовь, в насильственном браке так и не рождённая, выгорит и оставит злобу вечную как ночь. И ненависть будет их единственным союзом. Сукуна будет владеть ею, как плотью, как кровью, как собственным эхом. А она, даже в ярости и отвращении будет идти следом, ибо его власть сделает её бессмертной, но невольной.       И тогда люди воззовут к небу. Но мольбы не спасут их.       Они шагнут вместе, и земля станет их колыбелью. Но Королю Проклятий это подходит, даже если Акацуки его отвергает…