V

Он боится. Серая улица в окне с высоты его башни кажется пустынной, хотя и завалена обломками зданий, кусками давно умерших людей, пыли, грязи. Он боится чего-то, чего сам до конца не понимает или не признаёт. Он боится… Остаться совсем один. Первый и Восьмой вечно издеваются над ним. Бьют, обижают, ворчат на него, как будто он и вправду полный идиот и бездельник. Но Пятый не уходит. Не может уйти. Из-за болезненного, жгучего и цепкого страха, царапающего изнутри нежные шестерёнки и вызывающий помутнение в оптике – единственной оставшейся. Уйти ему не даёт... Страх одиночества. Второй является для него спасением. Шестой тоже ничего, но с ним особо не потолкуешь – вечно твердит о том, что должен что-то вспомнить. Второй же всегда готов поговорить на разные темы. Как разжечь огонь, как определить время. Отвечает на вопросы, позволяет мимолётно себя касаться. Он кажется Пятому тёплым и уютным – слово, которое так или иначе приходит ему на ум. Пятый не знает его определения, но почему-то уверен, что оно подходит к описанию единственного друга. Второй, вечно изобретательный и не унывающий, становится самым близким товарищем. И его смерть воспринимается больнее остальных. Пятый сидит у самого подоконника, без извечного, привычного страха разбиться. Взгляд его отрешён, он направлен вперёд, перед собой, на каменную кладку – выцветшую, потрескавшуюся, как его выколотый давным-давно глаз, место которого теперь занимает заплатка. В человечнее – кукле, на самом-то деле – плещется глубокая печаль и грусть. Пятый... дорожил Вторым. А тот так глупо попался тому чудовищу... Глупо! Больно! Неправильно! Несправедливо! Почему он погиб? Разве он заслужил такой участи? Разве кто-нибудь из них заслужил?.. Пятый сжимается и чувствует, как механизмы вторят ему. Шестерёнки, спрятанные в груди, сужаются, теснятся, пока человечек прижимает ладонь ко рту, зачем-то – машинально как будто бы, хотя никогда так не делал – зажимая его, не давая вырваться на волю... Чему-то страшному. Почему-то на языке появляется тошнотворный привкус. «Тошнотворный? – спустя время осознаёт Пятый. – Я ведь не знаю этого слова…» Воспоминания о друге в вечно забавно накренивающейся шляпе быстро вытесняют вопрос из головы. Второй, добрый, милый Второй… Его вечный защитник, тот, кто всегда помогал местному «неудачнику» и «слюнтяю», тот, кто с искренним вдохновением рассказывал о звёздах, истории, искусстве. Не пытался задеть, не обижал и обращался, как с равным себе, как к тому, кому мог передать свои знания, мысли... С кем мог их разделить. Пятый с искренним интересом слушал его хрипловатый голос, полный воодушевления, и вечно улыбался. А теперь Второго нет. Некому ответить на извечный вопрос «почему». Почему этот мир забирает всех, кто ему дорог? Почему мир так жесток? – Пятый, у тебя всё… хорошо… Девятый заходит в башню именно тогда, когда раздаётся очередной всхлип – слово, о котором Пятый узнал совсем недавно, буквально за мгновения до появления... пока что чужака. Да, Девятый, которого врач привёл в их убежище после похищения Второго, всё ещё остаётся чужим, незнакомцем, пускай и одним из них. Взору Девятого представляется неожиданная картина: сидящий в уголке Пятый прячет голову в коленях и часто вздрагивает, изредка издавая странные звуки, недавно оживлённой кукле непонятные, новые. Зрелище оказывается настолько неожиданным, что учёный ненадолго замирает, остолбенев, словно впервые увидев машину-монстра с алым взглядом единственной линзы, горящей жестокой алчностью. Система. Машина без души, которая была создана для поглощения чужих душ... И зачем она только понадобилась Профессору? – Пятый?.. У тебя что-то болит? – У Девятого голос наполнен всегда каким-то вселенским непониманием, прямотой и гулким эхом. Он совсем не похож на Второго: ничего не знает, не рассказывает, лишь слушает и вопрошает, только, как и Второй, тоже хочет меняться, изменить мир к лучшему и спасти весь их род. Стать героем. Однако к чему всё это, если от них почти ничего не осталось?.. Война между машинами и людьми выкосила многое: фауну, флору, людское племя... И лишила чего-то каждого из девяти кукол. Его, Пятого, – способности нормально видеть, куска крохотной души и какой-либо уверенности в себе и завтрашнем дне. Девятого... Возможно, неведение и есть его наказание. Пятому не хочется об этом думать, только лечь и больше никогда не вставать от раздирающей изнутри тоски и чувства одиночества. Он никогда уже не станет кому-то нужен. Эта мысль уничтожает его похлеще засухи – полей. Первая мысль Девятого: врач себе что-то повредил. Восьмой немногим ранее с такой силой толкнул его, что бедняга чуть не упал на спину. «Наверняка он что-то себе сломал, – думает Девятый и бросается к другу. – Я должен ему помочь…» Пятый продолжает трястись и тихо всхлипывать, когда его рук внезапно касаются чужие. Врач вздрагивает особенно сильно и тут же вскидывает голову. Он не слышал, как к нему кто-то вошёл, посчитал голос образом того, кого недавно видел, даже не подозревая, что этот некто действительно сейчас рядом с ним, таким... «Жалким и никчёмным», – звучит словами Первого. Однако вместе с ним приходит образ Второго и в груди рождается крошечная искорка надежды. Неужели это..? К разочарованию Пятого перед ним и впрямь сидит Девятый. Взволнованный, неуверенный в себе, ну какой из него спаситель из оставшейся компании?.. «Нет, и всё-таки Второй, похоже, ошибся...» – мысль болезненная и неприятная, горькая, вызывающая новый всхлип и незримые слёзы. Куклы не плачут, им попросту нечем. Они не умеют, они – создания Профессора, устроившего своей научной работой весь мир. Уничтожение человечества с лица Земли – его заслуга, даже если и косвенная. И осознание того, что их Создатель послужил концом целому миру, убивает только сильнее. – Пятый... – звучит жалко, пока руки – крепкие, целые, ещё не испорченные грязью и пеплом, покрываем весь реальный мир – зависают в сантиметрах над дрожащими плечами, не решаясь коснуться. Девятый появился на свет, считай, только на днях, его память восстанавливает кусочки пазла медленно, но в маленькой тряпичной груди при взгляде на этого содрогающегося от отчаяния человечка рождается желание утешить во что бы то ни стало. Поддержать, помочь, чем сумеет. Подчиняясь воле тела и души, Девятый неожиданно плавно обвивает спину своего... друга?, ладонями, прижимая к себе с чувством, что так и должно быть. На объятья Пятый сильно вздрагивает, первый порыв – отпихнуть от себя чужака и вжаться в угол, но потом его накрывает эмоциями и он перестаёт сопротивляться, доверяясь и вжимаясь в чужую грудь лицом, пока пальцы крепко цепляются за широкую спину. За тонкой грубоватой тканью стучат механизмы. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Сначала они чуть спешат, как хронометр, на котором повысили скорость ударов, но затем тиканье потихоньку замедляется, становясь похожим на частоту ударов человеческого сердца. Тик. Так. Тик. Так. Тик... Мерный стук успокаивает, и Пятый позволяет себе выдохнуть, проваливаясь в кокон из чужих рук и погружаясь в дрёму. Девятый молчит, не говорит ни слова, только устраивается поудобнее на полу и прижимает тело к себе чуть сильнее. Им всем нужно отдохнуть перед тем, как решить, что делать дальше. Они не могут жить в вечном страхе перед нависшей над ними опасностью всю оставшуюся жизнь. Девятый этого не может допустить. И, глядя на мерно заснувшего Пятого – или ему только так кажется?, – такого сейчас хрупкого и маленького, всматриваясь в швы заплатки на его глазе, он чувствует, как в груди появляется небывалая твёрдость. Нельзя допустить, чтобы кто-то из них страдал. Особенно Пятый.