.

Она в затуманенном состоянии, но всё понимает. Сложно не понимать, когда ты сам дал согласие и в какой-то мере настоял. И ей даже хорошо, в сравнении с последними месяцами, пусть и не ясно, почему именно, и связан ли с этим алкоголь. А может это только кажется. Со сбивчивым дыханием, она отвлечённо хватается за его торс, суматошно водит по нему пальцами и слегка царапает короткими, редко надломленными ногтями. Такая нагрузка на тело ещё не была ей привычна, но явно интересовала. Потеряв контроль и приблизившись к кульминации, она кажется слегка обожгла его. Выждав пару секунд, у неё удалось собрать силы, чтобы наконец подняться с члена и практически свалиться, сдвинувшись немного вперёд. Владельцу имени, которое только что заполняло комнату, было несложно принять изменение её положения. Вероятно, ей было и так тяжело, она слишком лёгкая, будто уже давно морит себя голодом. Её бедра снова обхватывают чужие руки, сначала поглаживая, а потом задержавшись в одном положении. — Всё хорошо? В ответ лишь тихое «угу» сверху. Его новой знакомке ещё явно надо отдышаться. — А это что? — указал он на следы ожогов на торсе в форме неполных ладошек. Она нехотя открыла глаза, и её взгляду предстали последствия той расслабленности, что доставила столько удовольствия. Странная особа замешкалась. — Нильс, прости пожалуйста. — видимо, что-то придумала. Она наклонилась к нему и чуть задержавшись у кожи, стала аккуратно и нежно покусывать его шею в надежде на прощение. Хотя не то что бы бард хотел извинений. Его поразили её возможности, ведь раскалённых углей в руках у девушки он не заметил. Было бы славно услышать разъяснения. — А объяснишь? — проговорил он, как только она отстранилась, будто совсем не был тронут внезапными, пусть и уже приевшимися ласками. — Я, — она запнулась, ведь прекрасно знала, что произошло, но не понимала, как объяснить, и что стоит говорить, а что нет. Ей уже приходилось оказываться в ситуации, когда от неё отворачивались и называли душевнобольной, как только она говорила правду. Мало кто мог поверить, что перед ними, хрупкий, голодный и слабый, но бог. Настрадавшийся и сломленный. Так безнадёжно скучающий. Но можно же попытать счастье снова? — У меня есть определённые возможности, — она прислонила свою ладонь к ожогу и чуть надавила пальцами. По телу тут же прошлась дрожь от обдавшего лёгкого холода. И не ясно, девушка пытается его убедить или просто поразить. — я хранительница знаний и, знаешь, мне как-то всё так осточертело, что я захотела с этим покончить, но оказалась здесь. Она тихо засмеялась, и смех её был сравним разве что с плачем. Он уже хотел написать о ней балладу, но его личный сюжет явно уступал тому, что бог перед ним рассказал сам. *** Ей скучно и невероятно тошно. Отставив кружку с недопитым чаем на столешницу кухонного столика, она кусает яблоко и прожёвывает его так, будто зубы от кислоты не сводит. Странно, обычно здешние фрукты сладкие или по крайней мере безвкусные, но что бы настолько кислые? Какой-то бред. Как её вообще могут в чём-то подозревать? Эти обвинения кажутся просто смехотворными, особенно от человека ранее зависимого. Да и как он может что-то о ней знать, если последний раз они нормально общались несколько лет назад? Это ещё если под нормальным общением подразумевать регулярные хождения по выпивке. Весело, вполне откровенно, но близко ли? Ну не знает же он ничего о ней. Не знает же, правда? Пусть она здесь не Бог и никогда бы им не стала — этот титул упал вместе с ней — но она же на хорошем счету, да и не делает ничего противозаконного. До этого мальчишки никому нет дела. А ей есть. Уже ощущение, будто с ней должны считаться больше, чем с остальными. Где он, кстати? Без его присутствия тут же становится ещё более уныло. Понятное дело, что у него разыгралась ревность, и она сама этого упорно добивалась, и можно было бы ведь даже порадоваться успеху. Но эта тоска в глазах выдавала недовольство с потрохами. Ещё и давят со своей моралью. Это не может быть ей интересно. Не может быть важно или хоть на долю ценно. В подобных играх она видит просвет своей апатии и пустоте, а ей пытаются доказать, что она не права и должна вернуться к своим мытарствам лишь из-за чужих убеждений. Она не вредит никому важному или ценному. Никому интересному. Да и не вредит вовсе, откуда такие выводы? Не выдержав, Бог легко отталкивается от столешницы и мягкими шагами направляется к месту, где вероятнее всего находится её ну а чей же ещё? мальчик, совсем игнорируя высказывания в свой адрес. Но далеко уйти ей не дают, и она останавливается, когда понимает, что её схватили за запястье. Хватка крепкая и твёрдая, но каковы их мотивы ей совсем не ясно. Или хочется так думать. — Ты что задумала? — Эта фраза звучит уже в n-ый раз и больше похожа на упрёк, чем на вопрос. — Сейчас я точно не хочу, чтоб меня трогали, — Резкий выпад сильно контрастировал с её видом и казался чем-то инородным. Кажется, переубедить её уже нереально. По крайней мере пока она сама этого не захочет. Но руку она уже из хватки вырвала. — И пацана только попробуй ещё тронь, я тебе второе колено сломаю. Шаг ускорился, и в моменте за ней уже захлопнулась дверь, щёлкнул замок. Было ли преследование, уже неважно. — Что-то случилось, тебе угрожали? — Сразу встрепенулся мальчишка и уже собрался встать с ковра, на котором сидел вместе с псом с голым черепом. Точно, эта псина же тоже была здесь. А ведь её пропажу никто и не заметил. Бог тоже, к сожалению, но метаться уже поздно, дверь закрыта. — Нет-нет! — Заметалась девушка, отрицательно мотая головой и скрещивая руки. — Просто мне надоели моральные наставления. — Из-за этого надо было так бежать? — мальчик замер, опираясь на пол коленом и рукой, и чуть зажмурился, когда на импульсе сжал другую ладонь. Порез ещё не прошёл, как бы это не было поразительно, и всё ещё отдавал болью при резком нарушении покоя. Сорвавшись с места, она направилась к комоду и стала достаточно внешне спокойно копаться в его полках. А собачья черепушка поворачивалась вслед за нею. Не насторожено, не весело. Совершенно безмятежно. Просто наблюдает. Да и как можно увидеть эмоции в пустых глазницах и зубастой пасти? Хотя моментами удаётся. Замок молнии плавно отходит в обратную сторону, издавая характерный звук. Перед взором молодого некроманта внезапно возникает девушка, севшая на корточки, и он расслабляется, позволяя чужим рукам взять свою ладонь, на которой снова появился слабый кровавый след. Нежные пальцы невесомо прошли по ране, пока чужие глаза так задумчиво и будто безучастно смотрели словно вглубь пореза. Мгновение, и ещё и чужие губы прислонились к вытекшей капле крови, так же невесомо. Был ли это поцелуй или что-то другое? Понять сложно, когда до этого ты ощущал только удары палками. Да и не только палками, всем что под руку попадалось. Он знал, что такое могут ощущать другие. Но чтоб он сам почувствовал что-то кроме пинков, чтоб так поступали с ним? Его по-прежнему не отпускала мысль, что его используют. Нагло и с ощущением безнаказанности. Его эмоции и чувства эксплуатируются даже больше, чем возможности, хоть им и уделили намного больше внимания гласно. Продукт этих возможностей прямо сейчас сидел на столике позади и раскачивал своими глиняными ножками, вполне разумно глядя на присутствующих. Это был прогресс. Прямо как в их отношениях с этой странной особой, зовущей себя Божеством, после того диалога, когда она призналась, что хочет чувствовать себя нужной. Это звучало так противоречиво. Казалось бы, она среди толпы народа, где явно имеет какой-то авторитет, да и ведёт себя вполне независимо, будто ей это всё не надо, будто ей это всё уже приелось. Но чувствует себя не с ними. Одиноко, тоскливо. Есть ли шанс, что к нему она действительно относится иначе? Или это всё просто слова, и она пудрит ему мозги? В тот ли же момент все её касания сменились с искреннего желания поддержать, которое он не смог разглядеть со своих непривычки и испуга, на эти требовательные, безоговорочные, не принимающие сомнений? Воспоминания о тех объятиях, которые ничего не подразумевали под собой, а просто не принимали его отторжение тактильности и были такими тёплыми, вызывали смешанные чувства. Было ли тогда лучше? Кажется, даже безопаснее и умиротворённее не было, а уж тем более лучше, куда там. А эти непонятные поцелуи? Они достаточно редкие и незаметные, но оттого ещё более яркие, каждый хочется задержать в памяти. А потом утопать и задохнуться. Тихо, без истерик, без слов. Но бинт, сжавший ладонь ещё своим первым оборотом, и этим доставивший боль, резко вернул его в сознание, остановив вихрь в голове и оставив ни с чем. Только перекати поле. И её опущенный взгляд, сконцентрированный на ладони, своих действиях, полосе ткани. Так безмятежно и при этом страшно. Уже, казалось бы, понятно, чего она хочет, прямым же текстом сказала. Но разве стала бы эта особа так себя вести, чтобы этого добиться? Плакать и давить на жалость может, это видели, возможно это и сработало бы, пусть и не в тот раз. Может быть обнимать, защищать от остальных, кто всем своим видом так и показывал, что недоволен его присутствием и поведением. От тех, кто ставит ультиматумы и одним своим тоном позволяющий понять, что здесь оставаться нельзя ради своего же блага, но при этом не выпускающих на волю, без этого же бога и так держа на цепи в рамках этой хижины. Но целовать? Это звучит неправильно и незакономерно, будто значит намного больше. Правда же? *** Дым медленно струился, даже как-то неохотно, узкой полосой и вскоре рассеивался, ещё даже не доходя до потолка. По ладони лежащей совсем неподалёку стекала вязкая золотистая жидкость, точно такая же, что просвечивалась через кожу, проходя по сосудам тех пальцев, что держали сигарету. Точно такая же жидкость, что выжгла шрамы на лице, пока вытекала слезами. Точно такая же, что не даст забыть о произошедшем до конца жизни. Зачем она это сделала? Он прекрасно понимает её способность к регенерации, но что-то внутри заставляло трястись от страха при виде этой картины. Так умиротворённо лежит. И вдруг не встанет? Вдруг не откроет глаза? Парень сделал всё, что мог, всё, что было в его силах, благо у него был опыт в перевязке. А что если ей нужно переливание? Но что переливать Богу? Как отреагирует её организм? Учитывая свой опыт и последствия их эксперимента, ихор плохо сочетается с четвёртой положительной. Хотя четвёртая не зря же пригодна именно для переливания. Ему ведь и так откровенно плохо. Она решила, что это лучший момент, чтобы его добить? Парень захлёбывался кашлем, а хроническая усталость не давала сделать что-то большее, чем просто встать с кровати. И ведь в её глазах совсем недавно блестел азарт, любопытство и страсть. Да и в его тоже. На пол осыпался пепел, но это уже не имело никакого значения. Нервные постукивания по сигарете были чем-то необходимым, как и само курение. Стоит ли думать о чистоте, когда прямо сейчас по твоему полу разливается божья кровь? Тем более, когда её владелец только недавно шёл босой по этому же полу и рассуждал, что и при каких условиях можно совместить, чтобы получилось что-нибудь новенькое, даже если неудачное. А ведь, если ему не изменяет восприятие, она даже перестала резать руки. Как минимум, этого не происходило уже несколько месяцев. Что если и не он тому причина? Но ей видимо было достаточно комфортно в любом случае. Так с чего она решила так метко вспомнить былое? Он не видел смысла в бумажках, камнях, кольцах, но готов был отдать ей во владение все свои склянки, все реактивы, все полученные образцы и свои записи. Ему не жалко было бы разделить с ней и эту кухню и гостиную, и здание в целом, если бы она только хотела этого. Пусть даже распоряжается его жизнью. Она же точно не навредит. Опасений просто не было. Был только кашель и бездвижное тело. Понять, сколько времени прошло с того момента, как он её нашёл, было трудно. Кажется, это уже пятая. Что пятая? Ночь? Мысль? Пятый раз ему кажется, что её ресницы дрогнули, подавая признаки жизни? Сигарета. Это была пятая сигарета. Было ли ему больно? Вероятно. Не хотелось признавать, но она правда что-то зажгла здесь. Печь или просто фантомную ароматическую свечку. Но зажгла, хоть пламя и было холодным. Ему не было теплее, но было уютнее. Как будто был смысл приходить сюда не только из-за того, что здесь собраны все его вещи. Тихий шёпот безжалостно выбил из транса и заставил приглядеться к бедному лицу. Показалось? Только бы не это. Карф долго всматривался в полузакрытые глаза, искал хоть долю разума, хоть какую-то жизнь. Она же назвала его имя? Разве нет? Стало только страшнее и безысходнее от мысли, что та надежда, которая прибавила ему сил сейчас, с таким же успехом опустит на полное дно, сменившись разочарованием. Но слабое касание руки аккуратными, но холодными пальцами придало больше уверенности в происходящем. Реабилитация проходила чуть больше недели. С каждым днём казалось, что всё произошедшее - просто страшный сон, и на самом деле золотистые узоры на его теле это иллюзия, а она не может встать не из-за слабости, а просто из нежелания. И пусть нежится, никому же не плохо с этого? Он принесёт ей и воды и поесть, напоит чаем. Главное, чтоб была живая, а не так, на полу, с кровью и пеплом. Они ни словом не обмолвились о том, что было. После эксперимента ему было нечего сказать, а она шугалась его ещё пару дней. Эта задумка потерпела крах. К сожалению. А её задумка с суицидом всё больше выглядела как шоу. Она так и не произнесла ни слова после этого. Только виновато смотрела. Если знала, что не умрёт, то что это было? Захотела поиздеваться? Или чтоб о ней позаботились? Может стоило оставить её там, в подвале, за колбочками? Оклемалась бы и всё было бы нормально, зато нервы не трепала бы. Хотелось бы, чтобы эти мысли подкреплялись не только обидой, но и реальным отношением. Но увы, он сидит с ней, поглаживает по плечу в ожидании, когда она допьёт эту кружку чая. Одним утром она просто сразу после завтрака тяжело посмотрела в пустую кружку, на обессилевшего от потрясений Карфа и, будто задавив в себе всё, что кипит, уверенно встала, выдала, чтобы он её не ждал, и вышла из комнаты. Как только Керидвен смогла твёрдо стоять на ногах, она ушла.