Часть 1

Пусть Се Ляню нет никакого дела, пусть этот небожитель, ведущий себя, как праведник, никогда не стал бы интересоваться чем-то подобным, но Ци Жун продолжает вести подсчёты, выписывая самые важные события в тетрадку из кожаных листов (а ради чего ещё ему бы сдирать кожу с трупов?) Самые первые, старые записи рассказывают… ...об их детстве. 3: столько раз Ци Жун с Се Лянем играли в саду, наблюдая, как осенью листья, подобно шустрым бабочкам, кружатся, гонимые северным ветром. 5: столько раз они вместе собирали дворцы из листов сусального золота, смеясь разрушая каждый только для того, чтобы начать все заново — разумеется, у светоча целого мира, у Сяньлэ, все получалось гораздо лучше, величественнее, красивее и быстрее, чем у маленького, нелепого Ци Жуна. 7: столько дней Ци Жун ждал своего брата, когда ему исполнилось десять — до тех пор, пока ему не сказали, что Се Лянь ушел учиться, становиться только сильнее, умнее, краше; короче, лучше всех на всём белом свете и лучше Ци Жуна в частности. 8: столько зим минуло с тех пор, как Се Лянь поднялся на гору вместе со своими слугами — ровно столько же зим Ци Жун ждал, когда же его старший братик придет к нему в комнату, с мягкой улыбкой рассматривая его рисунки и радуясь чужим успехам. 10: столько раз в год Се Лянь спускался с гор во дворец, чтобы встретиться с родными (0 из них он желал видеть Ци Жуна). 13: столько раз другие дети били Ци Жуна до тех пор, пока у него не начинало темнеть в глазах, пока щеки не краснели от пощёчин и пока из носа не начинала течь кровь (он ни разочка не жаловался, ведь он был братом наследного принца). — [Эти строки аккуратно зачеркнуты таким образом, что была читаема каждая буква, пусть со временем киноварь стёрлась, а слова побледнели]. 15: столько лет Ци Жун восхищается своим братом (ну, знаете, с самого рождения), пока… 17: …пока во столько лет Се Лянь впервые не возносится — ровно тогда же вместе с отголосками грома и рёвом тысячи ветров судьба их королевства оказывается предрешена (три круга вокруг королевского дворца сделаны, ребенок, рождённой под несчастливой звездой, спасён, а впереди — пугающая неизвестность, горящая обжигающим лазурным, который Ци Жун видит во снах). 45: столько раз Ци Жун пытается привлечь внимание брата, начиная ругаться с плебеями, начиная скрывать раны, оставленные тупыми отбросами, когда они хотели попросить Се Ляня о помощи — столько же раз примерно у Ци Жуна мелькает в голове, что его брат с радостью помог бы каждому из них (поэтому, наверное, Ци Жун и ругается, не желая, чтобы его братец помогал кому-то, кроме него — хотя не то чтобы он сделал бы это хоть однажды). 5 000: столько изящных фонарей разных цветов преподносит Ци Жун своему царственному брату или, точнее сказать, Божеству, которым его брат стал. И ровно столько же раз он умоляет его вслух прийти к нему хотя бы во сне; ровно столько же раз Се Лянь, конечно же, не желает выполнять его дурацких, глупых просьб. 3: столько спокойных лет (только для королевства) проходит, а потом начинается война, во время которой Се Лянь все ещё считается «благословением», а Ци Жун — дураком и дешевкой. 81: столько раз Се Лянь доказывает, что королевская семья заботится о подданных — столько же раз Ци Жун служит примером обратного, врываясь на поле боя и заставляя других защищать его, а не великие стены Сяньлэ. 2: столько лекций получает Ци Жун от своего царственного брата, лелея слова из каждой из них («ты должен стать умнее», «перестань творить глупости», «повзрослей уже») — разумеется, он не следует ни одному совету Се Ляня. Как показывает практика: очень, очень зря. 380: столько людей погибает от поветрия до того, как заболевает мама Ци Жуна. Она страдает от боли, дурно пахнущие настои из трав не помогают, и она умоляет в беспамятстве прекратить ее мучения. 34: столько секунд Ци Жун рассматривает кинжал, который ему протягивает мать с мольбой во взгляде, со слезами на щеках и мертвенно бледной кожей рук. Он, кинжал этот, красивый, с резной ручкой из серебра, к его ножнам привязана зеленая лента с такой же зелёной кисточкой, прикрепленной к красной бусине. 6: столько раз Ци Жун протыкает этим прекрасным изящным кинжалом горло собственной матери, потому что он всегда был хорошим сыном, который, несмотря на слезы и сопли, застывающие на коже неприятной коркой, всегда следовал ее воле. 3: столько раз его выворачивает наизнанку и — 12 (в несколько раз больше): столько порезов он оставляет на своих руках. Они рваные, кривые, пропитанные болью, потому как Ци Жун только что прирезал родную мать. Виднеется белая кость, окруженная ошметками плоти — Ци Жуна выворачивает еще раз, на этот раз остатками пищи и желчью. В нос ударяет теперь не только запах медленно разлагающегося тела и мыльных трав, но и собственной блевотины. 5: через столько часов после смерти матери Ци Жуна Сяньлэ пало. Ци Жун не успевает даже оттереть руки от крови, как внутрь дворца врываются они — вестники смерти, запах которой Ци Жун узнал совсем недавно. 5 829: столько раз Ци Жун проклинает, рыдая, своего брата, убегая от острых мечей и даже более острых взглядов тех, кого послали убить королевскую чету, — ровно столько же раз Ци Жун задыхается от боли в боку от долгого бега и ровно столько же раз Се Лянь не приходит спасти его, сколько бы Ци Жун ни ждал у главных ворот, опасаясь в любой момент быть найденным и, соответственно, убитым. 89 тысяч и ещё 292: к сожалению, именно столько раз Се Лянь оставался наследным принцем — и ровно столько же раз Ци Жун хотел бы, чтобы тот побыл его братом, а не «маной небесной», что снисходит на простых смертных (на всех, короче, кто не был Ци Жуном). *** Следующие строки повествовали о… …жизни Ци Жуна в изгнании (воспоминания об этом периоде вызывают стойкую тошноту). 48: примерно столько часов он прятался по кустам, валяясь в грязных лужах, из которых разве что пили дикие птицы. Он старался не издавать громких звуков и не дышать даже — и все для того, чтобы его не нашли шавки из Юнаня. 123: столько раз гнев на Сяньлэ, на глупых людей и самого себя приводил к тому, что перед Ци Жуном появилась цель: уничтожить любое упоминание о «бесподобном наследном принце, чьи слова — мед, а взгляд отражает свет небесный». 396: столько раз голод заставлял его жрать диких птиц и крыс, что пищали что-то на своем — Ци Жун чувствовал тошноту и отвращение при взгляде на их тощие тушки, на плешивый мех, в котором копошились черные блохи (это не мешало ему заглатывать еле прожаренное мясо себе в глотку, просто чтобы почувствовать насыщение). 412: столько раз Ци Жун закрывал глаза, надеясь хотя бы во сне сбежать от ощущения, когда твой желудок начинает выделять желчь, скапливая в животе кислоту. Только сон оберегал его от того, чтобы не прикусить свой язык и не сожрать его, вкуса не чувствуя перед тем, как захлебнуться в своей самой обычной крови. 720: столько раз Ци Жун оставлял порезы на запястьях, более аккуратные, чем те, которые он нанес теми же руками, что держали кинжал, каким он убил единственного родственника, что относился к нему с искренней любовью. Он не признается до сих пор, что 801 раз — столько он пил свою же кровь, чтобы смочить горло (ровно столько же раз его, разумеется, тошнило от мерзкого металлического вкуса на языке, который медленно терял чувствительность от болезней). 949: столько раз Ци Жун выписывал на пожелтевших страницах «брат, помоги мне» — и ровно столько же раз Се Лянь, разумеется, не приходил. 1 274: столько в итоге статуй своего брата в его расцвете Ци Жун уничтожил — только для того, чтобы создать другие, те, которыми он сам начал подпирать себе ноги, желая хоть так выразить свой протест, ненависть свою к тому, кто никогда не стал бы даже вспоминать о нем лишний раз (будто бы Се Лянь хоть единожды думал о Ци Жуне). 272: столько раз он кричал разгорающимся храмам некогда великого Сяньлэ «гори все огнем», роняя горькие слезы. Первым делом он предал огню тот самый храм, в котором он зажигал все те фонари, расписанные киноварью и лазурью, хохоча во все горло, пока слюна капала из его рта, смешиваясь с солеными соплями и слезами, чистыми, как лед. Всего во время пары из этих пожаров Ци Жун чувствовал разочарование (когда понимал, что Сяньлэ вновь не пришел); разрушая последние храмы, он думал, что его брат наконец освободится. Жаль, что он снова не угадал. 12: столько потребовалось минут (720, если говорить в секундах), чтобы Ци Жун задохнулся в последнем подожженном собственной рукой храме от дыма, чувствуя удушение и в последние мгновения ощущая, как огонь ползет по его ханьфу цвета лазури. Ци Жун горит заживо еще 5 секунд перед тем, как потерять сознание — как ему казалось, навсегда (он продолжал улыбаться, разглядывая слегка виднеющийся потолок через сожженные доски — дым еще долго клубился, черным дымом провожая в последний путь князя Сяоцзина, единственного брата Божества Войны Сяньлэ и по совместительству единственного на всей ебучей планете, кого Се Лянь даже не подумал спасти). *** Затем следуют пустые страницы, во время которых Ци Жун царапал землю от боли, когда его тело разрывали на части мелкие демоны до того, как Ци Жун сам превратился в существо даже более свирепое, чем любой низший демоненок. А вот потом уже, на правой странице, начинаются более ранние воспоминания, переписанные на бумагу. На этот раз строки горят красным, рассказывая о… ...восьми сотнях лет без Се Ляня, но теперь уже в обличье демона. 56: столько лет он неподвижно лежит в пещере с закрытыми глазами, пытаясь привыкнуть к лёгкому телу, к глазам, которые видят чётче и в которых горят зелёные огни вместо знакомой грязи, к нюху, что стал острее, и к рукам, которые могли раскрошить камень без особых усилий. 154: ещё столько лет уходит на то, чтобы занять свое место в новом, ещё неизведанном мире, стать не тем, на кого охотятся, а тем, кто съедает других, не оставляя от жертвы даже костей. 170 117: столько людей он сжирает, специально доводя количество своих жертв до этого красивого числа (цифра 17 повторяется дважды, напоминая о возрасте, когда Сяньлэ вознёсся в самый первый раз). Ци Жун сдирает с живых людей кожу, чтобы продолжить заполнять свой дневник, вместо чернил и киновари используя кровь (Ци Жун никогда не признается, что от скуки вырезает людям языки и выкалывает глазные яблоки, тут же закидывая их в рот, прожевывая и проглатывая — и всё-таки они очень сладко хрустят на давно уже мёртвом языке, что не чувствует вкус). 170 117: и ровно столько же раз, вновь в память о Сяньлэ, он посылает в Небесную столицу лазурные фонарики, чтобы разузнать о том, что грязные Небожители, бросившие его брата гнить на земле, думают о Се Ляне (большинство из них, а точнее 168 750 прилетают обратно). 857: столько раз Се Ляня называют мужеложцем, говоря, что он якобы возлежал с Цзюнь У на одной постели. 510: столько из этих слухов Цзюнь У не опровергает, заставляя Ци Жуна загораться гневным зелёным все чаще и чаще. 150: за столько следующих лет Ци Жун пытается навлечь беду на царственного брата. Чертова необходимость утонуть в этой лазурной ненависти ломает кости — но он не преуспевает ни разочка (ломота усиливается день ото дня). 9 875: столько раз за этот же срок Ци Жун пытается увидеться со своим братом, постоянно опаздывая на день или два. 67 910: столько раз за эти столетия Ци Жун стоит перед коленопреклоненной статуей брата, а из его горла вновь течет кровь, он безумно смеётся, задыхаясь от смеха, когда кости и людские пальцы попадают не в то горло — — и ровно столько же раз он плачет перед ней же, повторяя «мне так жаль», будто бы в падении Сяньлэ была только его вина. 496: ещё через столько лет его наконец признают «непревзойденным». Ци Жун радуется, как ребенок, потому что теперь-то его брат узнает о нем и придет!.. (Этого. Не. Происходит). примерно 150, обведенное кровью (чьей — остаётся загадкой): ещё столько лет он ждёт, ждёт и ждёт момента, когда же его царственный брат вернётся (о, Ци Жун просто обязан погрязнуть в глупых мечтаниях даже после смерти). *** И наконец последние, самые новые, не успевшие сгнить страницы рассказывают… …о третьем вознесении Се Ляня (а точнее, о том, что Се Лянь так и не поумнел, раз за разом прощая всех и каждого, за исключением разве что Ци Жуна, — и о да, оказывается, разочаровываться в кумире все ещё очень больно). Например... 4 689: столько раз шавки-генералы, раньше целующие подол ханьфу Сяньлэ и слюной протирающие дорогу, по которой должен был идти Он, завуалированно оскорбляют Се Ляня, и ещё больше раз они презрительно закатывают глаза, видя его раны. Они тянут насмешливо «ваше высочество», и Ци Жун скрипит зубами, сдирая эмаль. 1 983: столько раз Линвэнь едко и по делу, без грамма упрека осуждает Се Ляня и разглагольствует о его неудачах. 3 970: а столько раз уже Цзюнь У, желающий не только вкусить запретный плод, но и слизать с груди Се Ляня свою же собачью лживую сперму, покровительственно улыбается, искренне шепча чистейшую ложь. 74 484: столько раз Му Цин «благосклонно» кидает Се Ляню кость якобы в качестве жеста доброй воли, столько раз (или больше?) он «помогает», при этом кривясь в отвращении, будто его ткнули возвышенным носом прямо в людское дерьмо. 50 184: столько раз уже Фэн Синь качает головой, матерясь вслух и желая все еще вроде как остаться «самому себе хозяином», но раз за разом продолжая защищать своего господина. 135 310: столько же раз, сколько его оскорбляют, Се Лянь прощает всех за эти долгие, бесконечно долгие 800 лет, которые он провел без своих якобы друзей. И ровно столько же раз Се Лянь на насмешки небожителей отвечает молчанием и улыбками, не слушая ни одного из них ни разу. А потом он (тоже по причине того, что мнение других слушать не желал) появляется перед ним, в его пещере, да, мешая позднему перекусу, да, внушая священный ужас при взгляде на свирепого Хуа Чена в облике прекрасного юноши (таким, каким «настоящий он» никогда не был), но при этом впервые показываясь за эти восемьсот лет. Жаль только, что даже несмотря на 3 104 раза, когда Се Ляню говорят «держаться» от этого ублюдка Хуа Чена подальше, «бежать» от него, «удирать» и так далее, он продолжает стоять близко-близко к собаке, что машет невидимым блохастым хвостом и которую Се Лянь кличет Сань Ланом. 0: ну разумеется, именно столько раз Се Лянь верит этим Богам, что приказывали ему «не связываться» с одним из бедствий и которые это самое бедствие оскорбляли, называя мутантом и монстром. Ха, Се Лянь, добрая душа, не злится и прощает каждые из этих 3 104 раз, при этом так и не следуя ни одному из сказанных советов. Ци Жун же... Он, в отличие от Божеств, скалящих подпиленные клыки, целых 0 раз оскорблял своего брата и уж тем более огромную шавку раньше (ну, может, за исключением пары десятков раз), но в тот день, снова почувствовав, что его заменили... Ци Жун не сдерживает упреков и гадостей, позволяя языку говорить, что вздумается — хм, интересно, почему Се Лянь опять не прощает его? Почему он вновь презрительно отворачивается от брата своего? Ха, Ци Жуну всего 1 блядский раз оскорбляет недоношенного Хуа Чена, которого гораздо больше раз оскорбляли другие Боги, и, что вы думаете? Он не удивляется, когда получает жесткий удар, не давший ему даже договорить, и все потому, как — 0: столько раз Се Лянь давал шанс своему презренному брату, который (какой ужас!) поносил Небожителей. 33: и это несмотря на то что Хуа Чен именно столько раз этих же самых Небожителей убивал, сжигая их храмы, делая в итоге все то, что Ци Жун никогда не подумал бы сделать, заботясь о брате своем возлюбленном, не желая делать то, что Се Лянь никогда не одобрил бы!.. Именно Ци Жун был единственным, кто никогда его не подводил!.. Почему тогда Се Лянь прощает лишь Хуа Чена — точнее, не только его, а каждого первого, всех-всех-всех, кроме него?! Се Лянь каждому из напыщенных идиотов, совершивших (внимание, черт вас возьми!) 909 487 740 208 740 ошибок при жизни только, даёт ещё один шанс — всегда на один больше, чем нужно. При этом (снова 0!) ни единого шанса не давая брату своему — единственному, кто в самом деле заботился о нем всю жизнь и даже после смерти не переставал этого делать, став первым из тех, кто принял Се Ляня. Вот только жаль, что вся любовь наследного принца Сяньлэ, чей взгляд горел золотистой яшмой и чьи руки продолжали сжимать острый меч и нежный цветок, доставалась другим (ну, знаете, тем, кто никогда не был Ци Жуном). Се Лянь миллионы-миллионы-миллионы раз прощает чудовищные ошибки: он позволяет Му Цину и Фэн Синю пренебрежительно относиться к нему, позволяет им покровительственно защищать себя (и с каких только пор подобное считается заботой?) Однако стоит Ци Жуну 1 раз раскрыть свой рот, назвав одноглазую шавку слепой — он сразу же получает сильный удар по щеке, в его рту снова собирается кровь, когда собственные клыки прикусывают язык. Хуа Чен, безмозглая шавка, кинувшаяся вроде было на помощь, застывает в изумлении. Ах, как минимум 1: столько раз Хуа Чен забывает, что Се Лянь никогда не был слабаком... Вы понимаете? Всего 1 — именно столько ударов от Се Ляня получает Ци Жун, и это, конечно же, не может сравниться с 5 028 ударами, которые он получал от отца и других детей, которые избивали его за грязный рот и долги отца... О да, получить всего 1 гребанный удар от единственного, кто заставляя сердце Ци Жуна радостно биться в восхищении, было еще хуже, чем пить из грязных луж или блевать собственной кровью... Даже спустя сотни лет, даже стоя перед глупым братом своим, преисполненным какого-то черта благородством, хотя он давно уже и сам не считает себя Богом, Ци Жун не может перестать задаваться одними и теми же вопросами, которые 568 109 раз возникают у него в голове. Почему, черт возьми, несмотря на эти миллиарды раз, когда Небожители творили глупость за глупостью, когда они оскорбляли Хуа Чена раз за долбанным разом... Почему Се Лянь всегда прощал их даже большее количество раз, чем было нужно, не давая обиде поселиться в своем по-идиотски добром якобы сердце! Но стоило Ци Жуну всего раз совершить ту же блядскую ошибку, и!.. Ци Жун всего о-д-н-а-ж-д-ы решает Хуа Чена в лицо оскорбить, сказав чистейшую правду — о, и он получает удар, от которого никогда не способен был бы защититься. Он всего раз совершает ту же блядскую ошибку, что и другие, все еще надеясь, что Се Лянь и его сможет простить... Но Се Лянь все еще остается самим собой, а потому и не думает прощать ему любые ошибки так же, как глупое Божество прощало всех остальных. И это при том, что 478 484: столько раз Се Ляня называли «святым» якобы, столько раз он «сражался во имя доброты и света». И разве не должен был этот самый святой в таком случае и Ци Жуна простить хотя бы раз?.. Но нет, глупый демон просит о слишком многом, забывая, что ровно столько же раз Се Ляня окунали в чан с дерьмом и помоями, заставляя пить до дна горькую чашу, наполненную пылью и разбавленную отходами. И ровно столько же раз он, чистейший Небожитель, солнечный свет и горный воздух, никогда не подумал бы простить Ци Жуна так же, как он прощал всех остальных. Почему, спросите вы? Ах, все просто: 1: столько раз Ци Жун конкретно так проебался, начав восхищаться своим кузеном, да так и оставшись в его памяти очередным поклонником и никогда не «братом». Он всегда был где-то там, позади — никогда не рядом. Именно это шептали ему голоса в голове во время тех дней, когда Ци Жун переставал есть людское мясо. 1 239 007: столько раз Ци Жун хотел возненавидеть Сяньлэ, который только и мог, что юлить, пряча за улыбками припрятанный за пазухой меч, позволяя клыки себе вырвать и отрезать когти (или, скорее, сам вырывая их с мясом) — — ровно столько же раз Ци Жун возвращался обратно к осколкам, бывших когда-то статуей Сяньлэ, тихо рыдая и приговаривая «прости». [Ци Жун себя-то смог простить — но не своего брата, который даже спустя восемь веков не нашел для него других слов, кроме как «безвкусица» и «свирепый»]. 907 567 193: столько раз за восемь веков Ци Жун оскорбляет окружающих в ожидании своего брата, выплескивая ненависть и желчь на тех, к кому в самом деле испытывал ненависть. И даже сейчас он продолжет поливать потомка шавок Юнаня говном и помоями, разумеется, получая в ответку один точный удар, разрезающий его тело напополам. 3: столько раз он повторяет «не больно», смеясь ещё более безумно, когда он наконец перестает чувствовать блядский голод, так как его желудок остаётся в другой половине тела. 4: на столько баллов по стобалльной шкале он чувствует боль, когда его тянут за волосы. Оскорбление рождается само собой, сравнение свирепого удара с пощёчиной «ничтожества», каким был его брат, бьёт точно в цель, заставляя тугодума-бога кинуть его в котёл. 25: столько секунд Ци Жун смеётся над своим братом, кидая последнюю шпильку в его адрес, сравнивая двух убийц, один из которых превосходно обучился у второго предательству и изменам. Счёт не успевает перевалить за 30 перед тем, как кипяток попадает не в то горло, сжигая нахуй связки, и перед тем, как его кожа плавится и начинает виднеться кость от силы демонического пламени — — и ровно столько же секунд его возлюбленный царственный брат не сводит с него глаз — прекрасных золотых глаз, в которых все ещё горит ебучее «ты это заслужил» и: — Я спасу всех и каждого! — эти слова давно не горят уже в этом глупом взгляде, пусть Сяньлэ и повторял их бесконечное множество раз, которые даже сосчитать уже никто не в силах. «Ты даже меня спасти не смог», — столько же раз хотел было ответить Ци Жун, но уже слишком поздно. [Между ними десяток невысказанных «ты мне дорог», сотни тысяч «ненавижу» и всего одно «мы разные»: когда как в глазах Ци Жуна продолжает гореть такое же яркое пламя, как то, каким горели храмы Сяньлэ… в карих, отдающих королевским золотом глазах Се Ляня мелькает лишь пустота]. Глазные яблоки Ци Жуна плавятся, голосовые связки рвутся от чудовищно горячей температуры раньше, чем Ци Жун успевает пробормотать «братик» в самый последний раз. Хотя не то чтобы Се Ляню, Божку мусора, хоть раз было дело до своего несчастного брата. Дневник сожжён, Сгорел и я — Страницы снова улетели; Но каждая «та самая» строка Найдет местечко в новом теле.