Арка 2- Война (часть 7- Глазами бабочек)

Когда бабочки влетели в ладонь, голову прострелило дикой болью. Перед глазами всё поплыло, а из тела будто разом выкачали все силы — ноги подкосились, и пришлось опереться о стену, чтобы не рухнуть прямо здесь, в прихожей. — Твою ж... — выдохнула я, прижимаясь лбом к прохладным обоям. Этого, наверное, стоило ожидать. Я же столько крови потеряла, даже с учётом таблеток. Организму теперь нужно время на восстановление, и плевать он хотел на мои планы. «Пока не отключилась окончательно, надо отдать маме одну бабочку». Я заставила себя выпрямиться и нырнула обратно в наш мир — быстро, на грани сознания, даже толком не попрощавшись с Рей. Та поймёт. А вот маме лишних вопросов задавать нельзя. Я сосредоточилась на бабочке, сжимая её в кулаке, и мысленно приказала: «Прими вид ожерелья. Обычного, незаметного». Ладонь потеплела, и когда я разжала пальцы, на них лежал аккуратный кулон на тонкой цепочке. Идеально. В доме стояла та особенная тишина, которая бывает только глубокой ночью — когда даже стены, кажется, засыпают. Часы показывали половину третьего, но я знала, что мама не спит. В последние дни она вообще почти не спала. Я бесшумно скользнула к их с папой спальне, уже протянула руку к двери... и замерла. Тихие, почти беззвучные всхлипы. Сердце пропустило удар. «Неужели Рио проснулся?» — мелькнула глупая, отчаянная мысль. Но нет, Рио у тёти. Мы сами отправили его туда сегодня утром, чтобы хоть немного оградить от этого кошмара. Я толкнула дверь. Мама стояла на коленях перед пустой кроваткой Рио. Стояла на коленях, обхватив себя руками, и плакала — тихо, беззвучно, как умеют плакать только те, кто привык держать всё в себе. Её плечи мелко вздрагивали. Я застыла на пороге. В голове было пусто, только где-то в груди разрастался холодный ком. «Я должна была догадаться раньше. Она вела себя так холодно, так отстранённо, что я решила — она приняла смерть папы. Приняла, смирилась, живёт дальше». Глупая. Какая же я глупая. Конечно, она не могла принять. Я подошла к ней — медленно, стараясь не спугнуть — и обняла со спины, прижимая к себе так крепко, как только могла. Мама не обернулась. Просто накрыла мои руки своими — и разрыдалась уже в голос, не скрываясь, не сдерживаясь. А потом в комнате раздался ещё один звук. Всхлип. Потом ещё один. «Рио?» — испуганно подумала я, но тут же поняла: нет, не Рио. Рио у тёти. Я почувствовала, как платье на груди намокает, и сердце сжалось в тугой комок. «Стоп... Неужели это я?» Я же всё уже приняла. Честно. Я похоронила папу в своём сердце, я забила голову местью и бабочками, я убедила себя, что не была к нему так уж сильно привязана... Но слёзы текли и текли, и остановить их было невозможно. Я осела на пол прямо рядом с мамой, всё ещё обнимая её, и зарыдала в голос — так громко и отчаянно, как не позволяла себе с самого детства. В груди разрывалось что-то важное, дышать становилось трудно, но остановиться я не могла. — Пап... папочка... Слова вырывались сами, хриплые и сдавленные. Оказывается, я всё-таки привязалась. Оказывается, эта дурацкая, постоянно подкалывающая друг друга семья успела врасти в моё сердце так глубоко, что теперь, когда её вырывали с мясом, я задыхалась от боли. Я так старательно забивала голову чем угодно — местью, тренировками, бабочками, — чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы убежать от реальности, в которой папы больше нет. А потом увидела маму, плачущую над пустой кроваткой, — и реальность накрыла с головой. Я не представляю нашу жизнь без него. Без его дурацких шуток за ужином, без ежедневного ворчания, когда я оставляю вещи разбросанными, без его подколов над мамой, от которых она закатывала глаза, но потом украдкой улыбалась. Папа даже не увидел Рио. А Рио никогда не узнает, какой у него был отец. Никогда не услышит его голос, не получит подзатыльник за разбитую коленку, не увидит, как папа гордится им на выпускном в академии. Мысль за мыслью — и каждая больнее предыдущей. И от каждой хотелось выть в голос. Мы проплакали до тех пор, пока слёзы просто не кончились. Сидели на полу, прижавшись друг к другу, и молчали. А потом я осталась у мамы. Мы легли в её кровать, уставились в потолок, и ни одна из нас не могла сомкнуть глаз. И тогда мы начали говорить. Говорили о папе. О том, как они познакомились. О том, как он впервые пришёл к деду просить её руки и дед выгнал его метлой. О том, как он учил меня запускать сюрикены и чуть не остался без глаза. Мы даже смеялись. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь раздирающую пустоту в груди — но смеялись. «Всё правильно, — подумала я, глядя, как за окном начинает сереть небо. — Не нужно убеждать себя, что всё в порядке. Мне будет больно. От воспоминаний, от старых фотографий, от запаха его одеколона в шкафу. Но они — часть меня. Часть нас. Нужно просто выплакать это. Выплеснуть. И тогда, может быть, через неделю или месяц, станет легче». Рассвет наступил незаметно. Мы просто проговорили всю ночь, и вот уже первые лучи солнца заглядывают в окно, а мама вздыхает и садится на кровати. — Пора, — тихо говорит она. Я киваю. У неё миссия. Расследование. Нужно найти тех, кто убил папу. Мама собирается быстро — вещи уже упакованы с вечера. Она застёгивает сумку, поправляет форму, и я вижу в её глазах ту самую сталь, которую так хорошо знаю. Мама умеет отключать эмоции, когда нужно работать. Но сегодня я не дам ей уйти просто так. — Стой, мам. Она оборачивается у двери: — Да, Мия? Я смотрю на неё и удивляюсь: мы проплакали полночи, но её глаза даже не опухли. Хенге? Или просто тренированная годами привычка скрывать слабость? — Мам, возьми это. Я протягиваю ей кулон с бабочкой Химитсу. На вид — обычный дешёвый оберег, каких полно на рынке. — Что это? — она берёт его в руки, крутит, разглядывает. Отлично. Чакры не чувствует. Для всех вокруг это просто безделушка. — Оберег, — пожимаю плечами. — Возьми. И будь осторожна там. Мама смотрит на меня несколько секунд, и в её глазах мелькает что-то странное — удивление, смешанное с пониманием. Раньше я такими вещами не занималась. Никогда. — Спасибо, Мия, — тихо говорит она и уже собирается убрать кулон в сумку. — Нет-нет-нет! — вырывается у меня чуть громче, чем следовало. Мама вскидывает бровь. — То есть... — я пытаюсь унять панику. — Давай я повешу его тебе на шею. Чтобы точно не потеряла. Подозрительный взгляд прожигает меня насквозь. Мама явно что-то заподозрила, но спорить не стала — просто кивнула и повернулась спиной. Я с трудом, дрожащими от волнения пальцами, застегнула застёжку. Кулон лёг точно под ключицы, спрятанный под формой. — Готово. Я обняла её. — Береги себя. Поцеловала в щёку. Мама чмокнула меня в ответ, поправила сумку на плече — и через секунду её уже не было. Только ветка у калитки качнулась. Я проводила взглядом точку, мелькнувшую за забором, а потом рванула в свою комнату со всех ног. Дверь на замок. Шторы задёрнуты. Я рухнула на кровать, закрыла глаза и сосредоточилась. Чакра тоненькой ниточкой потянулась к глазам, потом — к бабочке, которая сейчас висела на маминой шее. Сначала было темно. Потом появились размытые пятна. А затем — Вау. Образ белого потолка в моей комнате исчез. Вместо него перед глазами замелькали верхушки деревьев, уходящие куда-то вниз. Мама бежала — быстро, как умеют только шиноби высокого ранга. Я видела это. Видела её глазами бабочки. «Ощущение, будто я там. Рядом с ней. Это... невероятно». Система мигнула перед внутренним взором. Внимание! Открыт первый навык призыва. Соединение (ур.1) — подключает зрение владельца к зрению выбранной бабочки и транслирует изображение в реальном времени. Чем выше уровень навыка, тем больше длительность, дистанция и количество одновременно подключённых бабочек. *** С этого момента повествование будет вестись от третьего лица, но все события будут показаны глазами Мии — через бабочку. Группа по расследованию исчезновения разведотряда и гибели командира Иоши Яманака выдвинулась на фронт на рассвете. В составе — шестеро опытных шиноби во главе с Токубецу-Джонином. Фронт, где произошёл инцидент, находился неподалёку от Юи-но-Куни, Страны Горячих Источников — довольно далеко от Конохи. Три дня пути через леса и горы, три дня, которые для Миюки превратились в бесконечное ожидание. На месте их встретили оперативники и проводили на базу. Командир не терял времени. — Тела до сих пор не нашли? — спросил он у главы базы, собрав всех в штабной палатке. — Нет. По нашим данным, разведгруппа во время выполнения задания попала в ловушку и была уничтожена. Миюки стояла чуть поодаль, прислонившись к стене. Услышав эти слова, она сжала кулаки так, что побелели костяшки. Зубы скрипнули. — Место известно? — голос командира оставался спокойным, будничным. — Приблизительно. Очень близко к границе, поэтому свободы действий у нас там нет. Ваша задача — найти это место дистанционно. Глава базы сделал паузу. — Вы должны найти тела и уничтожить их. Если информация о наших техниках попадёт к врагу... Он не договорил. В палатке на мгновение стало тяжело дышать — это Миюки не сдержала ки. Давление схлынуло так же быстро, как и возникло, но все всё поняли. Никто не обратил внимания. На войне такое бывает. Глава базы продолжил будничным тоном, словно обсуждал погоду: — Нападавшие — нукенины. Есть вероятность, что информация до врага пока не дошла. Но выяснить, зачем они напали на наших людей, — тоже ваша задача. — Есть. Короткое совещание закончилось. Миюки поставили в ночную смену. Расследование шло неспешно — приходилось быть осторожными, ничего не пропускать. Дни сменяли друг друга с пугающей скоростью. На седьмые сутки место, где предположительно находились тела, было определено. И правда — почти у самой границы. Слишком близко. Слишком опасно. Задача пришлой группы почти завершена: оставалось только ждать, пока специальный отряд найдёт останки и снимет информацию. Но Миюки не привыкла ждать. — Командир, — она вошла в штабную палатку без стука, что само по себе было нарушением. — Позвольте мне пойти на место. Глава базы поднял голову от карт. — Я понимаю ваши чувства, Миюки-сан. Но вы не входите в состав группы. Она сжала руки. — Могу я узнать причину? Бровь главы поползла вверх. — Вы действительно не понимаете? Миюки промолчала. Она понимала. Конечно, понимала. Она здесь всего неделю. На такие миссии берут только сработанные команды, где каждый знает каждого. Никто не подставит спину едва знакомому человеку. — Понимаю, — выдохнула она. — Но вы же понимаете, что просто сидеть здесь я не намерена? — Это намёк на дезертирство? — Это предложение. Я не буду мешаться. И прикрывать мою спину не нужно. В доказательство она выпустила немного ки — ровно столько, чтобы он почувствовал. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Испытание взглядом. Кто первый дрогнет. Глава базы усмехнулся. — Добро пожаловать в группу. Напряжение в палатке лопнуло мыльным пузырём. Довольная, Миюки выскользнула наружу — собираться. Операцию назначили на вечер того же дня. Три часа на всё. Время пролетело незаметно. Группа собралась у выхода с базы — все как на подбор опытные шиноби, собранные, молчаливые. Каждый знал своё дело. Глава базы, он же командир операции, появился ровно в назначенный час. — Выдвигаемся. Работали как часы: быстро, слаженно, скрытно. Лес поглотил их без звука. На месте рассредоточились. — На девять часов, три метра, — негромко сказал сенсор. — Следы ДНК человека. Группа метнулась в указанном направлении. — Ещё. На три часа, под землёй. Шиноби с земляной стихией сложил печати, и почва расступилась. То, что они увидели, заставило замереть даже видавших виды оперативников. Груда костей. Вперемешку, белые и страшные в свете фонарей. — Яманака, за работу. Члены клана вышли вперёд. Специальная техника, открывающая последние воспоминания умершего, требовала огромной концентрации. Мозг, хранящий информацию, был уничтожен, но в костях шиноби чакра оставляет следы. Слабые, размытые, но достаточные. — Иоши... — выдохнула Миюки. Она шагнула вперёд. Потом ещё. И вдруг, словно очнувшись от транса, бросилась к груде костей, начала разгребать их руками, шёпотом повторяя имя мужа снова и снова. — Иоши... Иоши... — Миюки, что с тобой? — Глава базы рванул к ней, но было поздно. — Твою ж... — выругался он, поняв. — Начинаем с его останков! Живо! Но Миюки уже не слышала. Она сидела на коленях среди костей, гладила чью-то берцовую кость и что-то бормотала, раскачиваясь вперёд-назад. — Вырубите её. Короткий удар — и Миюки обмякла в руках подоспевшей куноичи. — Вот поэтому я и не хотел тебя брать, — сердито буркнул глава, махнув рукой. — Увести. Охранять. Работа продолжилась. Яманака вытянули всю возможную информацию — крохи, но лучше, чем ничего. Решено было изучать уже на базе. — Собирайте всё в свитки. Возвращаемся... Глава не договорил. Земля под ним разверзлась, засасывая в воронку, словно в пасть гигантского зверя. — НАПАДЕНИЕ! В БОЕВУЮ! Командир вынырнул из-под земли с собственной техникой, отряхиваясь и оглядываясь. Шиноби мгновенно заняли круговую оборону. Взгляд упал на Миюки, которая так и лежала без сознания под присмотром куноичи. — Ну почему я взял её с собой... — простонал глава. *** — МАМА!!! Я заорала так, что, наверное, разбудила соседей за три квартала. Вскочила с кровати, разрывая связь с бабочкой. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь. Нападение. Там нападение. Мама без сознания. — Твою мать, твою мать, твою мать... Я заметалась по комнате, не зная, что делать. Бежать? Но куда? До фронта три дня пути, я не успею. Остановилась. Сосредоточилась. Снова потянулась чакрой к глазам. «Пожалуйста, работай. Пожалуйста, покажи мне». Связь восстановилась. Я снова видела верхушки деревьев — мелькали слишком быстро, значит, маму уже несли. Потом картинка дёрнулась, перевернулась, и я увидела небо. И звуки. Крики, лязг металла, взрывы техник. А потом бабочка, сидевшая на маминой шее, вдруг поднялась в воздух сама. Я даже не поняла, как это вышло — просто захотела увидеть больше, и она взлетела. Картина открылась страшная. Группа оперативников отбивалась от десятка нукенинов в масках. Тела уже двоих наших валялись на земле. Командир, весь в земле и крови, отмахивался катаной от троих сразу. А чуть поодаль, прямо у груды костей, над телом Миюки склонился человек в чёрном. В руке у него блеснул кунай. — НЕТ!!! Я рванулась вперёд — и врезалась лбом в стену своей комнаты. Связь прервалась. — Нет-нет-нет-нет... Я лихорадочно пыталась восстановить канал, но бабочка словно... исчезла? Или я слишком резко оборвала контакт? Слёзы душили, руки тряслись. «Мама... мамочка, пожалуйста...»