Со знаком неравенства

— И что ты в ней нашел? Ты слышишь этот вопрос не впервые и, кажется, сам не знаешь ответа на него. Смакуешь прохладный виски, перекатывая янтарную жидкость на языке, и делаешь вид, что не слышишь. Снова. Твой взгляд невольно цепляется за нее, а губы поджимаются, выдавая раздражение. «Ведет себя точно мальчишка». Небрежно ерошит короткие пепельные волосы, несколько раз проводит ладонью по голове, затем рассеянно чешет затылок. Над шутками смеется громко, запрокидывает голову и счастливо жмурится. Не сдерживается в выражениях, хамовата и остра на язык. Когда садится, то широко разводит колени и пяткой цепляется за сиденье. В ее гардеробе нет места женским тряпкам, всем этим соблазнительным платьям, которые тебе так нравятся, нередко она таскает из твоего пиджаки да галстуки. Тебя это раздражает до скрежета зубов. Не любишь, когда без спроса берут твои вещи, пусть даже ты не придаешь им особого значения. Твоя одежда, твои книги, твой телефон — в них нет ничего особенного, но как же ты бываешь зол. Она курит самокрутку, лениво сжимает ее в татуированных пальцах, рассеянно почесывая большим подбородок. Чуть высовывает язык, придавливая кончиком нижнюю губу, и похабно улыбается. Этот жест вызывает непреодолимое чувство стыда, ты невольно прикрываешь веки и садишься к ней спиной. — Томас, ты не выглядишь счастливым. — Будто ты в этом что-то понимаешь, Юнас, — усмехаешься и вновь делаешь глоток. — Справедливо, — друг коротко кивает головой, заползает пальцами под ворот рубашки, ослабляя галстук. — Однако я достаточно хорошо тебя знаю. Когда вы только познакомились, ты был совсем другим. Напряженно стискиваешь челюсти, вращаешь кисть, гоняя по дну стакана остатки алкоголя. Лед в нем давно растаял, впрочем, как и все твои иллюзии. Эти отношения — разрушительное цунами. В самом начале эмоции были такими яркими и острыми, что ты невольно поддался им. Обезоруживающе красива, невозможно сексуальна и… ужасно юна. Она вдохнула в тебя новую жизнь. Как бы банально это ни звучало, с ней ты почувствовал себя моложе. Нежные пробуждения в теплых объятиях с мягкими поцелуями. Горячие ночи, полные наслаждения и трепетных признаний. Странные, но яркие путешествия — ей удалось затянуть тебя в чертову Иорданию. Три бесконечных дня на бедуинской свадьбе с веселыми танцами и ладонями, покрытыми хной. Горячие водопады и небесное полотно с россыпью ярких звезд. Она мечтала искупаться в Мертвом море и попробовать его на вкус, увидеть берег, покрытый соляной коркой. Забавно, но эти шарики не были солеными на вкус, они были горькими. Такими же горькими, как и вода. Первый совместный Новый год вы встретили, кто бы мог подумать, на Южном полюсе. Сумасбродство, совсем не похоже на тебя. Снежная пустыня, перевернутые сани, согревающий алкоголь, маленькая искусственная ель, которую Нанна смогла провезти с собой, и бесконечно светящее солнце. В это время года там не бывает ночей, только абсолютно чистое и ясное небо. Рядом с ней ты был безрассудным, пылким и совсем немного инфантильным. От вновь нахлынувших воспоминаний щеки предательски рдеют. Череда ярких кадров точно лента из кинофильма. Смотришь на последние годы своей жизни будто со стороны. Неужели это был ты? — Юнас прав, — подхватывает Оскар, выделяя грассирующую «р», — ты потух, дружище. У вас все в порядке? Не хочешь поговорить? — О, обойдусь без нравоучений, — отмахиваешься и оставляешь стакан в стороне, — избавь меня от необходимости говорить с вами о… нас. — Значит, дело в этом? В «нас»? — Оскар усмехается и тушит сигарету о дно пепельницы. — Мы говорили тебе, что… — Что я слишком стар для нее? — резко обрываешь. И это правда, она младше тебя на целую вечность. В какой-то момент осознаешь, что уже даже не наступаешь ей на пятки. Она мчится вперед, не сбавляя скорость, ловко маневрирует в потоке, а на твоей приборной панели тревожно загорается красная лампочка. — Что между вами пропасть, — сухо отвечает Юнас. И это тоже правда. Между вами нет ничего общего. Она любит копаться в своих "железных конях", а ты — наблюдать за биржевым стаканом. Ей по душе шумные вечера, в компании друзей, дешевой выпивки и громкой музыки, а ты не прочь завалиться с книгой и лечь спать хотя бы не позже одиннадцати. Она — мечтатель, ты — прагматик. Ты ревностно охраняешь «свою территорию», но она всегда так бесцеремонно нарушает всякие границы. В последнее время тебе становится ужасно тесно рядом с ней, и этому нет внятного объяснения. Вы смотрите по-разному на многие вещи: супружеские измены, воспитание детей, отношение к родителям и друзьям, приоритеты. Ты не пытаешься ее изменить или перекроить под себя, но и мириться с некоторыми вещами становится все сложнее. С готовностью утешаешь ее каждый раз, когда она в этом нуждается, но с досадой осознаешь, что не видишь проблем там, где она ощущает их особенно остро. Ее отец чуть младше тебя, и каждый раз ты испытываешь неловкость в общении с ним. И он, собственно, тоже. Это читается в его взгляде, жестах и словах. Вы смогли бы стать отличными друзьями, но родственники из вас, мягко говоря, паршивые. В какой-то момент эйфория прошла, морок спал, и ты неизбежно замечаешь лишь недостатки. — И если бы дело было только в числах, — не отстает Оскар. — Все супер, — отвечаешь неприкрытой ложью и раздраженно откидываешься на спинку стула. — Не следует судить о собаке по её шерсти. — Томас, — не сдается Юнас, и ты невольно закатываешь глаза. — Я знаю тебя с детства, видел, как ты, черт возьми, ходил на горшок. Если тебе плохо, то прекращай этот цирк. — То, что ты видел мой член, не дает тебе права вмешиваться и … — О, Нанна! Чувствуешь, как узкая ладонь накрывает затылок, спускается вниз, и холодные пальцы заползают под ворот рубашки. Приходится приложить немало усилий, чтобы не отпрянуть от этой нехитрой ласки на глазах у друзей. — Развлекаетесь, мальчики? Свободной рукой она разворачивает стул, садится, широко расставив ноги, и грудью прислоняется к спинке. В ней так много грубости и небрежности, и так ничтожно мало женственности. Глупо отрицать, что именно это и привлекло тебя в ней в тот вечер, но теперь вызывает лишь отторжение. — Еще бы, — Оскар тихо смеется, подмигивая Юнасу, — Томас рассказал забавный анекдот. Обожаю датские анекдоты, они такие… — Тупые? — подсказываешь, подаешься вперед и делаешь вид, что тянешься за сигаретой, но на самом деле больше не можешь выносить касание ее руки. — Иди к черту! — весело восклицает Нанна, складывает руки на спинку стула и упирается в них подбородком. — У Томми отвратительное чувство юмора. Он же совсем не понимает шуток. — Неужели? — тянет Юнас, смотрит на тебя. Не видишь, но чувствуешь, как осуждающий взгляд опаляет скулу. Так и тянет провести по ней ладонью, стереть это липкое чувство. — Ага, иногда мне приходится объяснять шутку несколько раз, чтобы он понял. — Нанна тихо смеется и чуть раскачивается на стуле. — И, чтобы вы понимали, становится действительно не смешно. Перекатываешь сигарету в уголок рта, щуришься от едкого дыма и нервным движением перетасовываешь карты. Ненавидишь. Ненавидишь, когда она так делает — выставляет тебя идиотом. Пытается показать твои минусы, акцентирует внимание на недостатках, так легкомысленно указывает на промахи. Это всего лишь мелочь, которая раньше тебя не задевала. Никогда раньше ты не чувствовал себя уязвимым, задетым. Понимаешь, что ведешь себя глупо, но не можешь справиться с раздражением и разъедающей нутро злостью. — Может, твои шутки не совсем смешные, Нанна? — холодно спрашивает Юнас, и ты невольно пинаешь его под столом, но он словно не обращает внимания, лишь немного морщится. — У всех разное чувство юмора, что смешно одному, не смешно другому, и наоборот. — Или ты просто слишком стар для этих шуток, а, Юнас? — посмеиваясь, спрашивает Оскар. — Совсем не умеешь общаться с детьми, чертов хам. — Я не… — смущение в ее голосе слишком явное, и ты чувствуешь, что больше не можешь здесь оставаться. — Нам пора, — небрежно кладешь колоду на стол и резко встаешь. — Томас… Бросаешь на Юнаса красноречивый взгляд, и тот замолкает на полуслове, досадливо поджимая губы, затем небрежным жестом «позволяет» уйти. Цепляешь пиджак со спинки стула и торопливо уходишь прочь. Слышишь, что она идет следом, спешной шаркающей походкой. Прощается со всеми громко, запрыгивает в тяжелые ботинки с металлическими носками и хватает тебя под руку. К машине идете молча. Нанна прижимается к боку, мелко дрожит, ведь всегда одевается не по погоде. Ты часто ругал ее прежде, слыша в ответ ворчливое «хорошо, папочка». На все твои наставления и просьбы она отвечает подобным образом. Услышав это впервые, ты засмеялся и потрепал ее волосы, но после стал чувствовать неловкость, которая незаметно сменилась раздражением. Едким. Разъедающим. — Папочка, кажется, злится, — говорит она тихо, хлопнув дверью. — Снова… — Прекрати, — на мгновение сильнее сжимаешь руль, выдыхаешь, буквально заставляешь себя ослабить хватку и цепляешься за рычаг переключения коробки передач. — Я сплю с тобой, какой к черту «папочка». — В этом и смысл, — Нанна усмехается, накрывает ладонью твою руку. — Знаешь, некоторым нравится такое в отношениях. Это заводит. Срываешься с места, вдавливая ногу в педаль газа, кажется, слишком резко выдергиваешь руку. Когда это началось? Когда все ее прикосновения стали такими невыносимыми, вызывающими странное чувство отвращения, граничащее с болью? В последнее время ссылаешься на усталость, возвращаешься поздно, когда точно знаешь, что заснула, не дождавшись. Сбегаешь. Сторонишься. Скрываешься. Называй как угодно, смысл не меняется. Вы едете молча. Время от времени она смотрит на тебя, но ты делаешь вид, что не замечаешь. Раньше ты пытался обсуждать с ней свои чувства, но она не понимала или делала вид, в шутку говорила, что это просто «кризис среднего возраста», а после увлекала в горячий, тягучий поцелуй, прекращая разговор. В какой-то момент ты перестал говорить с ней о переживаниях, испытывая стыд за свои чувства. Дом встречает тишиной и полумраком. Небрежно бросаешь ключи в прихожей, скидываешь туфли, наступая на пятки, на ходу ослабляешь галстук. — Ты стыдишься меня? Ее неожиданная проницательность застает врасплох. Чаще всего она говорит о себе, реже — интересуется твоим состоянием. На твоей памяти это впервые, когда она решается заглянуть в чулан, набитый ворохом "серьезных разговоров", которые откладывали на потом. — Почему ты так решила? — Это слишком очевидно, — прислоняется к дверному косяку и складывает руки на груди. — Я не дура, Томас. Слышу, что обо мне говорят твои друзья, и ты слышишь, но никогда не закрываешь им рты. — Вот как… — шепчешь устало. — И что они говорят? — Что я слишком молода для тебя, что ты мог бы найти себе кого-то «достойнее». Взрослую, самодостаточную, с такими же амбициями, как у тебя. Кого-нибудь, кому… — она напряженно поджимает губы и с обидой смотрит на тебя. — Кому не нужны твои деньги. Говорят, что я не понимаю тебя и что ты выглядишь совсем несчастным рядом со мной. — И что ты сама об этом думаешь? — Ты… — она безвольно опускает руки и выпрямляется. — Ты тоже думаешь, что я с тобой из-за денег? — Странно, что ты услышала именно это, — шумно вздыхаешь и небрежно бросаешь пиджак на спинку кресла. — Нет, я не думаю, что ты со мной из-за денег, но я тоже задаю себе этот вопрос. Так... почему ты со мной? — Брось, Томми, — голос ее вдруг становится ласковым, — я люблю тебя, и нам ведь хорошо вместе. — Любовь строится, как ты говоришь, на мелочах, Нанна, — ты начинаешь раздраженно загибать пальцы. — На доверии, взаимопонимании, уважении и компромиссах. Без всего этого любовь — просто фантик, рождественская мишура. Она такая, черт возьми, яркая, красивая, дарит приятные эмоции и счастливые воспоминания, но потом... Потом время праздника проходит, ты складываешь ее в коробку и прячешь, возвращаясь к своим обычным будням. Она подходит ближе, встает вплотную, бережно накрывает ладонями твои щеки, нежно ведет большими пальцами по выступающим скулам. Ее глаза серые, абсолютно холодные, и ты не видишь в них то, что видел раньше. Больше не видишь. — Это все временно, милый, — шепчет она, прислоняясь своим лбом к твоему. — Я слышала, что так бывает... ну, знаешь, ты ведь уже не тот мальчишка. Сомнения, страхи, неуверенность в себе — это нормально. Мы справимся, слышишь? Усмехаешься, накрываешь ладонями ее руки и убираешь от своего лица. Смех нарастает рокочущим громом, почти на грани истерики. На глазах выступают слезы. Что-то в тебе безвозвратно ломается, слышишь этот противный треск, почти ощущаешь некий болезненный надлом. — Почему ты делаешь это каждый раз? — наконец, отсмеявшись, спрашиваешь с плохо скрываемым разочарованием в голосе. — Обесцениваешь. Обесцениваешь все, что связано со мной. — Это неправда! — В прошлом месяце я подарил тебе платье и попросил, чтобы ты надела его на юбилей моей матери. Оно чертовски тебе шло, но… — Не верю своим ушам, Томас, — презрительно фыркает. — Хочешь наряжать меня точно куклу? Я должна делать то, что мне совсем не нравится, чтобы ты мог похвастаться мной? Будешь обижаться из-за того, что я не пытаюсь угодить твоим родственникам или… — Я никогда не пытался переделать тебя, если ты об этом. И ты ничего мне не должна, но это была моя просьба. Я редко о чем-то прошу тебя, Нанна, и ты это знаешь. — Но ведь это все такая мелочь… — Мелочь… — усмехаешься. — Важный вечер для меня и моей семьи для тебя просто мелочь. Об этом я и говорю. И так во всем. Моя работа, мой отдых и мои чувства — мелочь. Я столько раз говорил, что ненавижу, когда ты называешь меня «папочкой», но ты продолжаешь это делать. Просил проявлять чуть больше уважения к моим друзьям, но ты все равно говоришь с ними так, будто они твои ровесники. Черт побери, Нанна, сын Оскара старше тебя, а ты говоришь ему «иди к черту», серьезно? — Это же просто такая… — она прикусывает губу и хмурит брови. — Томас, эйджизм тебе не к лицу. Перестань цепляться за мой возраст. Я общаюсь с твоими друзьями так, как если бы они были и моими тоже. Это ведь нормально, разве нет? Мне нужно говорить с ними так же, как я говорю с твоими родителями? — С моими родителями? Ты рассказала моей маме о своей бисексуальности. И спрашивается, зачем? — Что в этом такого? Просто правда, какая она есть. — Нанна... — тянешь с тихим стоном и растираешь ладонями лицо. — Возможно, это нормально для меня, но мои родители консервативны настолько, что... В этой информации, Нанна, не было никакой нужды. Есть вещи, о которых не стоит говорить. Есть вещи, которые касаются только двоих, которые не уходят дальше стен чертовой спальни. — Чего ты добиваешься? Я должна держать себя в узде? Каждый раз следить за своим языком, чтобы ненароком никого не обидеть или задеть? Быть кем угодно, только не собой? Я встречаюсь с тобой, а не с твоими родителями или друзьями. — Нанна в отчаянии разводит руками, затем резко опускает их, громко хлопнув ладонями по бедрам. — Я всегда была такой, и раньше тебя это все не смущало. Чего ты ждешь? Ждешь, что я буду удобной? — Ты не понимаешь… Не хочешь понять или не можешь. Не знаю, — запрокидываешь голову и устало прикрываешь веки. — Ты спросила, стыжусь ли я тебя? — отходишь, прислоняешься бедрами к комоду, сжимаешь пальцами края. — Стыжусь, но не тебя, — упираешься пальцем в свою грудь и цедишь сквозь стиснутые зубы. — Себя! Стыжусь, что не могу быть тем, кого ты заслуживаешь, тем, кому ты по зубам. Стыжусь, что не могу стоять с тобой рядом и не смотреть свысока, не оценивать и не сравнивать. Не могу и не хочу больше защищать тебя перед своими друзьями, потому что отчасти согласен с ними во многих вещах, которые касаются тебя. Я... я знаю, что предаю таким образом собственный выбор, но не могу иначе. Ужасно стыжусь, что не хочу больше спать с тобой. Честно говоря, этот пункт меня даже немного пугает, ведь я вижу, как другие мужчины смотрят на тебя. И, определенно, проблема во мне. Мне не хочется касаться тебя, говорить с тобой по душам и… — Томми… Она смотрит таким отрешенным взглядом, что ты не выдерживаешь. Торопливо прикрываешь веки, судорожно вздыхаешь, облизывая в миг пересохшие губы. Над следующими словами раздумывать приходится недолго, они резкие, болезненные, но правдивые. Какие же они все-таки правдивые. — Стыжусь, Нанна, что мне не хватает духу любить тебя…