1.

      Дурачимся, как дети. Смеемся, кулачками друг в друга тыкаем – спишу на пиво и тяжелый день. Вот оно тебе, все это сумбурно-душевно-амурное, надо, спрашиваю себя и тут же отвечаю: надо.       Шивон шевелит губами – что-то рассказывает, причем весьма увлеченно, а я, черт знает что, пытаюсь делать вид, что как бы да, я тут. Не потому, что мне не интересно, нет, просто, не знаю, замечаю, что буквально залипаю на ее губы – у нее красиво очерченная верхняя губа. Губы. Губы, да, две.       — …и он говорит: «вот и приехали!», – и смеется.       Вот и приехали, да.       — Худ, ты слышишь?       — Конечно, – отвечаю машинально, будто я там помню уже кто кому что сказал, хотя, бог видит, искренне пытаюсь вспомнить у истории хотя бы начало.                   Here we go, brighter than heaven's glow,                   Hotter than heathens.       А вот наше начало, наше с ней, оно прозаичней. Новый шериф? О да. Приятно познакомиться–приятно–взаимно–у нас вызов–черт, во дела.       Время шло, дела делались, делишки темнились, деньги крутились, мафия мафиозничала, а я безнадежно втюрился. Супер. Хотя, правда, супер. Именно поэтому я сейчас сижу ней, колено к колену, чувствую тепло ее кожи своей ногой и еще почти что болезненное тепло у себя в груди.       — Я знаю этот взгляд, Худ, прекрати смотреть на меня так, словно я сейчас или голая, или рожу.       — М, назовем Румпельштицхен?       Ловлю шутливый тычок локтем и заливистый смех.       — Эй, пиво разольешь, – ворчу, хотя не без улыбки – надо ж скрыть чертово смущение. Не привык смущаться, привык смущать, но от Шивон нет спасения.                   Beauty queen, pray seven sisters keep,                   My piston's beating.       Она снова рассказывает: о своей семье, об издержках профессии, о собаке Чиппи и где когда-то училась рукопашке (спойлер: на заднем дворе после школы). Еще много веселых историй; я вставляю свои пять копеек то там, то сям – шутник из меня так себе, рассказчик – тем более. Но она смеется, а я смеюсь, потому что как раз-таки смеется она, и в груди этот щемящий ком почти разрывает мне нутро.                   Buttercup, I'd love to shoot you up,                   Start the ignition.       Потом трейлер.       Она врубает какое-то драйвовое кантри, потом блюз, потом инди, а потом вообще все подряд. Но я не жалуюсь: музыкальный вкус у нее хорош, мне нравится. Мы танцуем. Я давно не танцевал, да и не умею особо. А ей по барабану. Шивон тащит меня за руки, раскачивает их в стороны, мы вертимся – пардон, только я, – на месте, как две воблы – пардон, как русалка и вобла (угадайте, кто где); я засматриваюсь на ее движения, а после слышу ее голос, когда она начинает подпевать. Голос у нее мелодичный, с легкой хрипотцой, но верха она тоже неплохо берет. И снова смеется, стесняясь. Я не могу не улыбаться, черт, я давно так не улыбался – просто потому, что мне спокойно. Просто потому, что мне хорошо. Здесь и сейчас. В этом трейлере. С ней. Дыхание перехватывает.                   I could speak into your lips, barely open trembling,                   Blood that flows beneath your skin, it's golden.       В какой-то момент ловлю ее и прижимаю к себе. Тянусь к ней, но она проворнее – и вот ее руки на моей шее, а губы на губах. Я жмурюсь в приливе эмоций – не могу сдержаться, – и целую ее более грубо и нагло, чем собирался. В поцелуе ярость, нежность и что-то неуловимо-ощутимое – преданность? покаяние? принадлежность? А, может, и все разом?                   Holy hell, Ophelia, underneath the sleeping stars,                   Beauty rich as caviar, it's golden.       Ты приковала меня к себе, но будь я проклят, если этому не рад, – сказал бы я, но мне трудно говорить подобное вслух, хотя я знаю, как ей важно это слышать и как необходимо это знать. Потому я говорю:       — Мне тебя мало, – и это тоже правда.                   Singing songs, but they're all dead and gone,                   Just apparitions.       Я не поэт, не мечтатель; жизнь научила меня не загадывать наперед и не раскатывать губу, не возиться с грезами, не лелеять их, как спеленатого ребенка. Потому что зачастую, в конце концов, от них ничего не остается – только ты, разбитый, избитый и где-то на обочине. Дай бог, если еще с конечностями. Жизнь стерла с меня налет мягкости и открытости, в каком-то смысле я стал тверже камня. Но твое присутствие заставляет меня снова верить. В эти глупые мечты, в эти наивные вещи под названием «дом», «семья», «покой». Я не поэт, но сказал бы, что в жилах у тебя чистое золото.                   I could speak into your lips, dreaming of your fingertips,                   Holy hell, I'm jumping ship, it's golden.       Про музыку забыли. Даже когда репертуар стал повторяться, я едва улавливал эти завывающе-бодрые ноты. Зато я улавливал ноты ее стонов. Тональности ее тихих вздохов, полутона ее шепота мне на ухо с таким моим (и не моим, на самом деле) именем.       — Шивон, я…, – хочу положить к твоим ногам весь мир, ну или всех-всех уголовников Банши для начала (но этого, разумеется, я не говорю). Не хочу портить момент. Не могу сформулировать мысль, чтоб выразить словами все, что дает сил мне каждый день открывать глаза и идти вперед. Хотя все гораздо проще, и тысячу слов можно поместить в одно-единственное: я повторяю ее имя, выдыхаю его ей в губы, на ее трепещущие ресницы, на пульсирующую везде кожу.                   Hold me close, Ophelia, undress under sleeping stars,                   Beauty rich as caviar,                   it's golden.       Я не привык много смеяться, я не привык открываться людям. Я не привык доверять.       Ты жмуришься, смеешься. И по нашим венам – золото.