Часть 1

Ледяной ветер бил в лицо, холодными лезвиями резал по коже. Ледяной ветер завывал над жилищами айнов, сплетаясь с голосом шамана; свистел над Высотой 203, заглушаемый грохотом орудий. Бесновался над крышей поезда, мчащегося прямиком в ад. Из ледяного ветра выходил человек — полыхающий гневом, сочащийся горячей кровью, вызывающе-живой назло всему, что пыталось убить его. Свеча жизни Сугимото — не жалкий огонёк, а охватывающий все близлежащие леса пожар — и угли, тлеющие даже зарытыми в землю. Факел, пришедший уничтожить тьму раз и навсегда. Тьма улыбалась, глядя в его пылающие глаза. Огата не верил ни в предсказания, ни в предназначение, ни в судьбу — не верил ни во что уже очень, очень давно. Первым, во что он поверил за столько лет, стал Сугимото. Что Бессмертный не загнётся от случайной пули. Не истечёт кровью, не утонет в ледяном океане, его не сожрут дикие звери и не тронет ядовитая стрела. Что он отыщет Огату. И что он зубами вырвет из него жизнь. Это знание стало для Огаты таким же непреложным, как то, что люди умирают от выстрела в голову — и даже сильнее. Это была истина в последней инстанции. Это была сила ненависти Бессмертного Сугимото — такое поразительное, искреннее чувство, что оно завораживало. Жизнь научила Огату, что в этом мире не осталось искренности. Что лгут все. Лгут ради денег, лгут ради статуса, лгут ради собственного успокоения, лгут просто так. Лгут ради любви. Отец научил Огату, что любовь — это то, что ему никогда не достанется. А после лейтенант Цуруми показал, что любовь — это самое лживое из чувств. Предательство себя ради чужих устремлений. Нити, за которые кукловод дёргает безвольную марионетку. С одной из кукол Цуруми не повезло: нити Огаты сожжены дотла, дёргать было не за что. Осталась только ложь, ложь, ложь, такая всепоглощающая, что ею легко было прикрыться даже от самого себя, отмахнуться от назойливого призрака на периферии сознания. Оставаться независимым в мире созависимой, лживой любви. Сугимото скалился, казался похожим на волка Эдзо — существо ныне едва ли не мифическое, невозможное. Из разбитого носа Огаты текла тёмная кровь, на щёку ему капала, смешиваясь, кровь из уголка рта Сугимото. Липкая алая линия соединяла их — тонкая нить, скреплённая кровью обоих, вела их сюда, на крышу неостановимого поезда. Когда Огата бил Сугимото прикладом, когда в его скулу впечатывался чужой кулак, когда они катились по клёпаному железу, он не думал о золоте. Не думал о целях, которые поставил себе на этом пути. Весь его фокус сосредоточился на лице напротив — и в глубине горящих глаз зверя со шрамами он видел своё отражение. Для Сугимото в эти минуты тоже больше не существовало ни вожделенного клада, ни боевых товарищей, ни даже Асирпы. Только Огата. Неужели ослепительная ярость, кровавой дымкой застилающая взор, — это самое искреннее чувство, которое Огате досталось в этой жизни? Неужели он сам всё ещё может чувствовать нечто подобное? Не благосклонное равнодушие, не отвращение, скрытое за маской покорности, даже не азарт уязвлённой гордости, который он узнал в дуэлях с русским снайпером. Нечто намного, намного большее и неописуемое. Неужели самое близкое к взаимности, что доступно ему, — всем сердцем желать друг друга убить? Это и есть любовь, лишённая лжи? Дуло винтовки застыло у виска Сугимото. Тьма улыбалась. Наверно, в каком-то из миров возможно отмерить расстояние от ненависти до любви в шагах, а не в бескрайних пропастях. Наверно, в каком-то из миров, сев в поезд до преисподней, Бессмертный и снайпер-одиночка могли обнаружить, что им достались соседние места. Наверно, в каком-то из миров пламя не обжигало, а грело руки; пули били не в голову, а в сердце; от нитей остались хотя бы ошмётки, и ими можно было привязаться друг к другу. Наверно, в каком-то из миров люди действительно умели забывать и прощать. Этот мир явно не из их числа.