Глава IV

      Очередной глоток водки уже не обжигал горло. Кащей привык к этому дешевому горькому вкусу паленого сорокаградусного спирта на языке. Он его даже не пьянил. Казалось, что водка уже давно течет по венам вместо крови и поэтому не оказывала нужного влияния. Организм просто выработал к ней иммунитет и никак не реагировал на очередную дозу этого отвратительного пойла.       Кащей не знал, зачем пил её снова и снова, опустошая одну бутылку за другой. Наверное, это просто стало очередной убивающей привычкой. Мужчина просыпался, первым делом заливая в себя несколько глотков, и засыпал в обнимку с очередным пузырём, чаще всего пьяный до чёртиков, но слишком трезвый для такого состояния. Ему хотелось переключиться от похожих один на другой дней, уйти из этой гребаной реальности хотя бы на мгновение, поэтому он пил, много и часто, только вот белая подруга уже давно перестала спасать его от одиночества и пожирающих изнутри мыслей, и ему пришлось найти себе нового приятеля.       Героин вошел в жизнь Кащея внезапно и в один момент перевернул там всё верх дном. Впервые, мужчина укололся, чтобы не показывать слабину перед своими новыми «друзьями» и доказать, что ничего не боится. Что он не слабак или трус, что с ним можно и нужно считаться. Кащей уже не помнил свои ощущения от первой дозы, но зато в памяти навсегда отложился момент, наступивший после. Мужчина не знал, как дополз до дома, как, не раздеваясь, прямо в дырявой, мокрой от дождя куртке и грязных туфлях завалился на кровать и уснул.       Ему снился какой-то пьяный бред про зелёных человечков с длинными шприцами в тонких безобразных руках, которые неслись за ним по полю. Он с трудом пробирался через высокие колючие колосья ржи и судорожно пытался там кого-то найти. Было очень страшно. Лоб покрыла испарина, руки, все исцарапанные и кровоточащие, дрожали, а ноги не слушались, но всё равно продолжали бежать вперед. Ему во что бы то не стало нужно было найти этого человека, ведь именно он должен был стать его спасением. Кащей не знал, почему был так уверен в этом, но не останавливался.       В один момент, когда вдалеке показался чей-то призрачный силуэт, который светился так ярко, как маяк посреди бескрайнего океана, он из последних сил побежал ему навстречу. Вот, чья-то призрачная рука уже находилась буквально в нескольких сантиметрах от него, и Кащей сделал последний рывок, чтобы схватиться за неё и оказаться в безопасности, но запнулся о собственную ногу, которая тут же подкосилась, и он свалился в чёрную зияющую пропасть, в миг разверзнувшуюся и навсегда отделившую его от спасения.       Он резко открыл глаза, но сразу же закрыл обратно. У него просто не было сил держать их открытыми чуть дольше. Тело скрутило судорогой, а все органы как будто устроили ему неожиданный протест: сжимались, горели и как будто отторгали всю ту дрянь, что он впервые пустил себе по вене.       Кащей чувствовал, как по лбу градом тек липкий противный пот, но кожа покрылась мурашками, словно где-то совсем близко настежь распахнули окно. Ему никогда в жизни не было так холодно, как в тот момент. Мужчина до сих пор слишком ясно помнил, как его дрожащие пальцы потянулись к одеялу, но бессильно упали уже через секунду. Он тогда думал, что умрёт без него, но чьи-то тёплые спасительные руки накинули на его плечи плед, в который тот вцепился изо всех тех маленьких крупиц сил, что у него были.       Желудок скрутил внезапный сильный спазм, и Кащей только чудом сумел наклониться, не захлебнувшись в собственной блевотине. Рот наполнился отвратительным вкусом чего-то солёного, а сухое потрескавшееся горло обожгла противная жижа, что рвалась из него наружу. Его вырвало. Потом ещё. И ещё. Он не помнил, как долго собственный организм мстил ему в тот день, выпуская из себя желудочный сок, но чётко запомнил большую жёлто-зелёную лужу с красными вкраплениями, оставленную на полу.       — Ты бы хоть предупредил, — голос сестры зазвучал в голове слишком ярко. Звонко, как мелодия церковных колоколов в полдень. Кащей откинул в сторону бутылку и схватился за волосы, сжимая настолько сильно, что в кулаках осталось несколько кудрявых тёмно-каштановых волосков. Он хотел физической болью заглушить её тихие обеспокоенные слова, что как будто бы навсегда отпечатались у него на черепе.       Василиса. Всё опять свелось к ней. Именно сестра была с ним на протяжении всех тех долгих часов, что он провёл, буквально сгорая в мучительной агонии. Она стянула с него промокшие грязные туфли вместе с носками, накрыла пледом и молча убрала его блевотину с пола, ни разу даже не сморщившись.       Василиса провела подле него целые сутки, думая, что он заболел. Прикладывала к его голове полотенце, смоченное в ледяной воде, когда он бредил во сне, приготовила отвратительный куриный бульон, который практически сразу же был отторгнут его организмом и всё так же молча смыла в унитаз очередную порцию последствий его рвоты.       Когда ему полегчало и отходняк от первого опыта употребления наркотика сошел на нет, Кащей в ночи покинул квартиру, кое-как подняв уснувшую прямо на полу около его ног сестру на диван, и вернулся к своим новым приятелям, где укололся вновь. Он делал это снова и снова, но больше никогда не смел возвращаться домой в таком состоянии. Василиса не должна была ещё хоть раз увидеть его таким.       — Ненавижу, — Кащей со злостью покосился на собственную оголённую руку, где на сгибе локтя уже давно покоился пластырь, скрывающий под собой большую фиолетово-жёлтую гематому, которая с каждым разом становилась всё больше и больше. Такие отметены были у него по всему телу: на ногах, руках, пахе и шее — он часто менял области, куда раз за разом вонзал шприц, но старые абсцессы не успевали полностью зажить, как он снова вводил в это место героин.       Кащей не пытался бросить. Возможно, хотел, но даже ни разу не попробовал. Не видел в этом никакого смысла. Он всё равно уже зависим, от этого никуда не убежать, так зачем же пытаться? Ради кого? Ради себя? Нет, ради себя мужчина бы никогда этого не сделал. Его ведь всё устраивало. Привык уже медленно идти ко дну, поэтому даже не хотел пытаться всплыть. Ну умрёт и умрёт буквально через пару лет, а, может, и недель — да какая вообще разница, когда подохнуть? Все всё равно рано или поздно окажутся там, поэтому какой смысл бояться и пытаться отсрочить то, что уже неизбежно предрешено? Кащей смерти не боялся. Он, в какой-то степени, даже искал её.       Так ради кого ему пытаться спастись? Ради родителей? Так они уже давно лежали в земле и не видели, как их единственный сын каждый день всё больше приближался к могильной плите. Они бы явно не одобрили, если бы прознали, но оттуда ничего не видно — Кащей не верил в загробную жизнь — да и им, наверное, уже всё равно. После смерти ничего не изменилось.       Ради Василисы — ответ уже давно пришел в его кудрявую голову, но он всеми силами старался забыть о нём. Ей не нужна его жертва. Сестре ведь даже лучше будет, если он в скором времени наконец-таки раз и навсегда исчезнет из её жизни и больше никогда точно не вернется. Она сможет освободиться, расправить свои поломанные крылья и взлететь в небо, обретя счастье. Он желал ей только этого, но никак не решался приблизить этот момент.       Василиса была единственным человеком, что ещё держала его здесь. Одним своим именем будто пригвоздила его к земле и заставляла из раза в раз возвращаться с того света после очередного передоза. Не будь её, Кащей бы уже давно повесился, застрелился или насмерть обкололся, наплевав на всё то, к чему так долго шел.       Мужчина никогда не мог ответить, когда именно сестра стала для него центром вселенной. Как ей удалось въесться ему под кожу хуже героина и заставлять его существовать? Как заставила думать о себе каждый божий день и желать только ещё хотя бы разочек увидеть себя?       Он не знал, в какой момент его резко переклинило, и он стал смотреть на неё иначе. Когда из огромной толпы девчонок, чьего внимания у него всегда было предостаточно, выделял только маленький родной силуэт, когда начал вспыхивать, словно спичка, стоило только увидеть чужой взгляд, направленный её сторону — Кащей не знал ответа ни на один из этих вопросов. Мужчина будто бы просто чувствовал, что эта любовь появилась в тот момент, когда родители только-только принесли маленький свёрточек в розовом одеяле домой. Василиса тогда молчала и только смотрела на незнакомую остановку своими чёрными глазами, которые с возрастом приобрели цвет тех самых каменных шоколадных конфет, которые он так любил. Наверное, Кащей полюбил их не за вкус, а за то, что они напоминали ему глаза сестры. Когда они впервые пересеклись взглядами, на пухлом младенческом лице расплылась глупая беззубая улыбка. Он не мог не улыбнуться ей в ответ. Ему было пять.       «Именно тогда я и пропал» — подумал мужчина, сдернув пластырь с руки. Поднявшись с табуретки, опустился на корточки около спрятанного за диваном сейфа и, вставив ключ, со скрипом открыл дверцу.       Он достал оттуда ложку, шприц и белый порошок в маленьком пакетике. Смачно полив чистый носовой платок водкой, Кащей протёр им иглу, и аккуратно положил всё это на тумбочку. Мужчина был каким-то неправильным наркоманом. В кругах, где он вертелся, его ласково прозвали «неженкой», ведь тот ни при каких обстоятельствах не кололся чужими шприцами, предпочитая всегда носить свой, не забывал хотя бы о малейшей предосторожности и всегда соблюдал правила дезинфекции, даже если всё тело сводило от ломки. Наверное, только по этому он ещё не сдох от СПИДа или какой-нибудь другой заразы.       Насыпав в ложку нужное количество порошка и разбавив его водой из стакана, спрятал его обратно в сейф, филигранно удерживая в руках держало, чтобы ненароком не просыпать и грамма на пол. Пальцы быстро нащупали в кармане зажигалку, которую он купил специально для этого таинства, и одним отточенным движением зажгли огонь. Взяв сигарету, мужчина зубами оторвал от неё фильтр и кинул в ложку. Другой рукой Кащей лихорадочно схватил заранее подготовленный шприц и начал аккуратно оттягивать назад поршень, через импровизированный очиститель вбирая содержимое внутрь баяна. Когда весь раствор оказался внутри, он заученным до автоматизма движением выбил из шприца весь воздух и проткнул тонкую кожу на локтевом сгибе. До вены игла добралась не сразу, ведь все они ушли куда-то очень глубоко, но когда достигла своего места назначения, Кащей нажал на поршень.       Знакомое приятное ощущение разлилось по телу тёплой волной. Мужчина вытащил шприц и зажал появившуюся точку двумя пальцами. Блаженно прикрыв глаза, он откинулся на спинку дивана. На лице появилась счастливая улыбка. Тело будто бы попало в невесомость. Стало таким легким, что Кащей на секунду подумал, что вот-вот взлетит. На внутренней стороне века заплясали разноцветные звёздочки. В голове стало пусто и тихо. Не звучал больше такой ненавистный и одновременно желанный голос сестры, но мужчина знал, что это всего лишь на мгновение. Скоро секундная эйфория пройдёт, и он с новой силой вопьётся в череп.       — Какой же ты слабак, братец, — Василиса, нет, галлюцинация, пришедшая к нему в её обличие, появилась перед глазами неожиданно и опустилась на диван рядом с ним. Вальяжно закинула ногу на ногу и сложила руки на груди, брезгливо поджав губы. Он не мог разглядеть глаз сестры — они были размыты, как и всегда. Глаза — единственное, что его мозг не мог воссоздать в точности, поэтому мужчина всегда понимал, что перед ним не она, а всего лишь плод его больного воображения.       — Я знаю, — пробормотал Кащей, придвигаясь к ней ближе и кладя голову на колени. На самом же деле кудрявая макушка больно ударилась о жесткий подлокотник, но он этого не почувствовал. Василиса запустила пальцы в его волосы, меланхолично перебирая. Мужчина вновь закрыл глаза и обвил руками эфемерные тонкие ноги. Наверное, со стороны это смотрелось настолько ничтожно и жалко, что Кащей бы выцарапал себе глаза, лишь бы только этого не видеть. — Не уходи, — попросил он, чувствуя, как пальцы до боли натягивают кудри на затылке. Василиса усмехнулась — мужчина не знал этого наверняка, но четко ощущал всем нутром. В конце концов, она — лишь плод его воображения, и в нём сестра точно растянула губы в презрительной усмешке.       — Я сегодня просила тебя о том же, помнишь? — спросила девушка, обманчиво ласково проводя рукой по его щеке. — И ты ушел. Оставил меня одну на холодном лестничном полу подъезда. Помнишь? — пальцы Василисы быстро опустились на открытую шею и сжали её так сильно, что Кащей начал задыхаться. В реальности, он сам схватил себя за горло и начал душить, но сейчас просто не мог осознавать этого.       — Я хотел тебя обезопасить от самого себя. Хотел защитить, — прохрипел мужчина, даже не сопротивляясь. Если она его сейчас убьёт — это будет лучшей смертью, о которой он не мог и мечтать. Умереть от руки любимого человека — это ли не романтика, в самом извращенном её проявлении?       — И как, успешно? — девушка издевалась над ним, насмехалась, но это был всего лишь очередной плод его воображения. Настоящая Василиса никогда бы не сказала ему таких слов, поэтому он делал это за неё, продолжая собственными руками рыть себе могилу. Кащей отрицательно мотнул головой, вызывая у сестры лишь смех. Леденящий, пробирающий до самых костей, жестокий бездушный смех. — Ты ушел, бросил меня. Опять, — девичьи пальцы исчезли с шеи, и мужчина смог сделать рваный вдох. Он распахнул глаза, чтобы увидеть её лицо в этот момент, но взгляд наткнулся лишь на пустоту. — Уйду и я, — голос звучал в голове, но Кащей так и не смог больше увидеть его обладательницу. Она исчезла, испарилась, оставила его одного — поступила в точности, как он сам несколькими часами ранее.       Это было больно. Настолько сильно, что хотелось собственными ногтями содрать с тела кожу. Кащей метался по узкому дивану, звал её, но Василиса больше не приходила. Впервые за всю его жизнь она оставила его даже в собственных галлюцинациях.       Мужчина затих, только когда полностью разодрал себе горло. Наверное, он неистово кричал. Как хорошо, что в качалке в этот день никого не было, и Кащей позаботился закрыть дверь. Для полного счастья ему не хватало лишь того, чтобы пацаны увидели его в таком состоянии и окончательно потеряли к нему всё расположение. Уважение, построенное исключительно на страхе. Мужчине не составило труда добиться его именно самым быстрым и действенным путём, и он просто не мог его потерять, ведь группировка, похоже, единственное, что у него осталось.       Одинокая слеза скатилась по щеке. Кащей даже не удосужился спрятать предмет своей слабости. Он просто отвернулся к стене и, как в бреду, начал шептать себе под нос дурацкий рассказ про Незнайку, что больше всего на свете хотел отправиться на Луну, который почему-то так сильно любила Василиса.       — Ты нужна мне, — Кащей заснул, с именем сестры на губах.