Глава десятая. До чего доводит женское молчание.

Морозные деньки потихоньку принялись отступать. Снежная толща, покрывающая землю долгие месяцы, таяла, а белые кристаллики, спускающиеся с тяжелого свинцового неба, по пути к земле превращались в легкие капли. Корка, покрывающая большое озеро перед школой, с каждым днем истончалась, и в конце концов дала брешь, будто карамель, расколовшаяся под падающим ручьем теплого молока. Теперь непрекращающиеся проливные дожди, точно в былые времена, могли танцевать на темной глади, оставляя тысячи следов, расплескивая студеную воду, поднимая края озера все выше, захватывая новые массивные валуны, впечатанные в подножье замка, словно подбираясь все ближе к высоким стенам, намереваясь утащить под воду все до последнего камня, до последнего шпиля башни. Деревья теряли белесые одеяния, и голыми ветвями подгоняли штурмующие ветры, точно само время, с нетерпением чая, когда же длинные раскидистые конечности обрастут трепещущими на скором солнце листиками, но пока лишь продолжали маяться в нетерпимом ожидании. Тем временем весь Запретный лес замер, задержав дыхание, наблюдая, как новые ростки пробиваются сквозь рыхлую почву; стебель за стеблем тянется к пасмурному небу, прорастает, объявляя о своем рождении и заявляя о своем месте на существование. Сколько пройдет дней и недель прежде, чем зеленых стеблей коснется рука колдунов и колдуний; прежде, чем яркие зонтики окажутся утоплены в кипящих бурлящих зельях, а те, которые не пригодились сразу – превратятся в порошок или муку, закупоренные в десятки баночек, останутся на полках кабинетов дожидаться своего нового часа, а пока наблюдая за текущей по течению жизнью, больше никогда не уподобляясь быть её частью.  За стенами замка все поддавалось круговороту, все менялось – умирало и возрождалось снова. Чего не сказать о времени внутри замка, которое словно застыло. Заметил ли кто из учеников, таких занятых учебой, тренировками на поле для Квиддича и вечными играми в салки со своим более юным «я» – проскочившим снаружи в щели окон, точно сквозняк, наступающим на пятки, в конечном итоге бессовестно проигрывающим, – что незаметно к главным дверям школы подступила весна? Может они удивились, что вместо снега с потолка в Большом зале падает дождь, а может и на то не обратили внимание. Возможно все дело в том, что дождь никогда не доставал до пола, словно потолок замка был куда выше, чем сами облака. Наблюдать за юными жизнями, только начавшими свой путь не только волшебный, но и простой человеческий – имело особое удовольствие для директора школы. Для того были придуманы такие высокие потолки, чтобы ни дождь, ни снег не могли отвлечь детей от их главнейшего долга – неминуемого становления сильными людьми, обретения воли и ума – о чем он повествует каждую следующую трапезу в Большом зале. Его речи проносились сквозь десятилетия, и слышало их далеко ни оно поколение. Оттого-то красивые звучные словечки, подкрепленные теплой загадочной улыбкой, всегда звучали будто от чистого сердца, но кто знает, осталась ли в этих словах доля настоящего спустя столько лет. Но добродушное намерение точно сопровождало их до сих пор. Находились в школе и такие, кто подвергал сомнению в благоразумии каждое действие директора. Этим человеком была Гвендолин Роуз. Дело ли в оставшейся обиде или простой вредности, а может давнее предчувствие сыграло роль в её мнении – она и сама не находила ответа. После своей скорой отсылки из Англии Гвенди какое-то время росла себе на уме, никогда никого ни о чем не спрашивая и не позволяя спрашивать себя. В полотне её недолгой жизни день за днем образовывались десятки дыр – точно кроличьи норы – в которые девочка падала с утра до ночи, во сне и наяву, в темноте цепляясь за мгновения просветления, выдумывая собственные оправдания и злоключения всему, что когда-либо случалось с ней; всем, с кем однажды довелось наводить мосты. Этой весной мисс Роуз и думать забыла о директоре школы. Она умела довольствоваться подозрительным встречным взглядом и ничем не подкрепленным напоминанием о своей просвещенности в его характере, будто это заявление равно сильно фразе: «я знаю о всех ваших уловках». Хотя оба немых противника – прикрывающиеся любезной изворотливостью – превосходно оценивали силу любопытства одной стороны и уровень мастерства в сокрытии своих личностных качеств – другой, что абсолютно подтверждало полное неведенье девушки в делах старика, а её попытки показать обратное слишком очевидно его забавили. Кроме этого, Гвендолин сполна хватало и иных беспокойств. Например, непривычно долгое молчание её дорогого друга, последнее письмо от которого получила еще на Рождество, и с тех пор ни весточки; ко всему прочему мистер Снейп не унимался чинить козни, и редкий час проходил без того, чтобы профессор зельеварения и его помощница не перекидывались замечаниями друг к другу. Обоих еще больше гневала реакция оппонента, – с одной стороны - это надменная девица не прекращающая свободно исхитряться в умении держать лицо и реагировать на все выпады зельевара совершенно невозмутимо, догадываясь, что таковые её выходки приводят его в большее бешенство, – а с другой – вечно раздраженный (что очевидно сталось одной из основных черт характера) Ужас подземелий, пытающийся со всех сил оправдать своё второе имя. Несколько недель проходили в полнейшем недоумении для тех же двоих, потому как Гвендолин всерьез заручилась выяснить, что стало причиной такой перемены в настроении мужчины, а последний остался крайне удивлен, что эта девчонка настолько обезумела и всерьез умудрилась задать ему прямой вопрос. Но тот сумел в своей остроумной и ироничной манере отослать помощницу и её вопросы куда-то, где они пригодились бы боле – отчего остался весьма доволен собой. Каково оказалось его ошеломление, когда на следующий день девушка продолжила докучать и ни в какую не собиралась унимать только сильнее искрящийся запал; что уж говорить, после дюжины неудачных попыток достучаться до милосердной сути мужчины – которая быть может сжалилась бы и поведала девушке, чем же все таки руководствовался её хозяин, вбивая кол раздора в их и без того порой не поддающиеся положительной оценке отношения – мисс Роуз пришла к целесообразному смирению и на исходе месяца совсем перестала спрашивать мужчину не только о терзающих его мыслях, но и обо всех остальных вещах. До чего может довести женское молчание… Казалось бы, что профессор добился своего, вычленив невесомый тонкий голосок, а с ним и уютные живые улыбки невыносимой девицы, но с тем же успехом его постигло новое негодование – вместо того, чтобы вызвать собственное отчуждение к молодой барышне (ради чего, собственно, и затеивалась вся эта драматургия) – его разум все чаще стал возвращаться к былым вечерам, когда кабинет наполнял несвойственный ему уют, когда рекой лились несвойственные окружающему воздуху свободные беседы… И о чем только они говорили? – задумался однажды мистер Снейп, останавливая скользящее перо на полуслове – Ведь он не любил излишне разглагольствовать, более того, считал это недопустимой тратой своего времени, порой даже нарушением личностных границ, а собеседников, побуждающих к этому действу – попросту кретинами, заполняющими дорогие минуты жизни пустотой, такой же, какой свойственно пребывать внутри их черепов. Вопреки всему они говорили, и Северус принимал инициативу девушки весьма благосклонно. В период такого времяпрепровождения ему даже почти что ни разу не хотелось выставить её за дверь; но что еще отвратительней (как теперь ему казалось) в исключительные моменты своего приподнятого настроения профессор и сам мог перехватить задаток беседы и увести её в более обширное темами русло. Кажется, мужчина припомнил, что частенько они обсуждали зелья и растения. Он находил приятным делиться собственным мнением о работе с кипящими жидкостями с тем, кто что-то в этом смыслит, и кто имеет достаточно разумности применять это на опыте. А Снейпу ни раз доводилось удостоверяться в смышлености и начитанности своей подопечной, порой он находил её просвещенность и в иных областях. Его вовсе не отталкивало её зазнайство, лишь потому что интерес её был – воплощением живости разума, она горела новыми открытиями и погружалась в них с головой, совершая это ради себя, а не ради блеска ума. Северус узрел это в ней лишь потому, что сам воспитывал в себе такой характер с юных лет. Впрочем, теперь таковое утверждение в его глазах являлось совершенно необоснованным. Более убедительный Северусу показался довод, заключающийся в его обязанностях по просвещению своей помощницы, которая первоочередно пожаловала в его подземелья для получения дополнительного курса в зельеварении. – Об этом он подумал в те минуты между реальностью и только зарождающимися сновидениями после долгого изнурительного дня, пребывая в объятиях подступающего Морфея, забывая об отнимающемся теле, перенося разум далеко за пределы известного. Но затем он ощетинился и в тот же миг пришел в бодрствование, когда вместо уверенности в былой мысли, украдкой в его разум пробралась новая, которая намекнула, что, быть может, основная причина явного изменения его предпочтений целиком и полностью зависела от пронзительного взгляда мисс Роуз – смешливого и открытого; от её манеры искренне удивляться чему-то неожиданному, не слишком долго хмуриться из-за чего-то огорчительного, и, конечно, так заразительно радоваться чему-то долгожданному. «Какой вздор!» – прыснул он на следующее утро. Просто немыслимо, что такие оговорки могли прийти ему на ум! Северусу Снейпу не пристало задумываться о женских улыбках! – еще раз напомнил он себе за званым обедом в Большом зале. Стоит отметить, что атмосфера в тот день стояла суматошная. За стенами школы хлестал буйный ветер с проливным дождем, одним словом – гроза пребывала в полном восхождении её сил; ученики как никогда отличились задорством и гулкостью, не брезгуя выяснять, кто же лучший игрок в Квиддич – за столом Гриффиндора; кто самый ненавистный ученик школы – в глазах Слизерина; и в какую настольную игру следует поиграть гостиной Пуффендуя этим вечером;  стол Когтеврана, в отличие от остальных, завел речь о приближающихся экзаменах, к которым они начали готовиться еще прошлым месяцем. Короче говоря, факультеты полностью оправдывали свои имена. Впрочем, все тонкие голоски, исходящие от четырех факультетских обеденных стола, мешались кашей и распространялись по залу воробьиным щебетом, который при желании не удалось бы разобрать даже самым любопытным преподавателям, тем, что, в своею очередь, углублялись в собственные беседы не меньше остальных. Единственный профессор, которому и дела не было до происходящего во всем зале – мистер Снейп. В своем обыкновенном расположении духа, с выражением лица, будто готов сию же минуту кого-нибудь в чем-нибудь обвинить, он в необычайно медлительной манере – что ранее за ним не наблюдалось – придавался кушанью, и лишь редкую минуту умудрялся поглядывать по левую руку застолья, где погруженная в разглагольствования с профессором Макгонагалл и самим директором школы, мисс Роуз даже не планировала прикасаться к еде, вновь обходясь одним лишь десертом. Может все дело в остроте её языка? – задумался зельевар следующим вечером. – Или, быть может, ответом служит совершенное отсутствие страха и предосторожности в её глазах, когда те бывают устремлены на него самого. Где это видано отвечать Ужасу подземелий с такой непринужденностью, к чему часто прибегала его помощница. И откуда в ней столько нахальства, разве в её бывшей школе не принято пресекать подобные черты характера? Предположение о том, что девушка смогла отстоять свой пыл, мало того, что не испортили её в глазах мужчины, а наоборот подтолкнули на раздумья о данном вопросе еще на пару ночей. В конечном итоге по истечению еще одного месяца Северус кое-как нашел ответы на свои вопросы. Остановившись на том, что все, о чем он задумывался ранее – сущая чепуха, мужчина принялся находить в своей помощнице что-то, что беспрекословно могло окончить его метания и окончательно оттолкнуть его помыслы от загадок её характера и сущности. Так он уверил себя, что мисс Роуз вовсе не так умна, как ему показалось, ведь однажды она не смогла догадаться о его намеренье обзавестись новым ингредиентом, который можно достать лишь в определенный день и месяц года; она слишком мягкосердечна, что отражалось в её постоянном намеренье завышать ученикам оценки; к тому же она слишком озабочена своим внешним видом (уж крайне часто она меняет фасоны платьев и много времени тратит на составление причесок), ведь наверняка поэтому она несколько раз опаздывала к назначенному времени сбора. Но что вовсе вызывало отторжение – так это её очевидная слабость в магии. Что можно ожидать от волшебницы, у которой в основе палочки лежит Омела…да еще и сердцевина волшебного орудия окутана тайной. Не это ли является причиной того, что девушка никогда не применяет магию на себе, даже согревающие чары ни разу не осмелилась наложить. Похоже её волшебство совершенно нестабильно, что делает её хилой и уязвимой. А именно это мистер Снейп привык презирать в других людях. Именно поэтому по истечению этих месяцев он все же убедил себя в том, что имеет дело с самой обыкновенной девицей, которая совершенно не стоит его внимания. Мисс Роуз, тем временем, давно никакими вопросами не задавалась. Поначалу может её и интересовала неожиданная пренебрежительность профессора по отношению к её персоне – ведь до того их отношения складывались весьма дружелюбно, насколько профессору хватало душевности – но она скинула все на его весьма скверный характер и несмотря на едва различимую тоску в сердце – какая бывает при разногласии между давними товарищами или нарушении привычного строя вещей – больше к этим мыслям не возвращалась. Вместо того она пребывала в крайней молчаливости и постоянных тревогах из-за частоты возникновения одолеваемых её тело и душу болей. Если раньше приступы выброса энергии, сопровождаемые агонией, случались редкими вечерами, то сейчас она волновалась, как бы подобная вспышка не произошла посреди дня, окутанная любопытными взглядами со всех сторон. Не хватало только, чтобы кто-то осмелился задать вопрос о происхождении такого негодования. Но до сих пор ей удавалось найти укромное место при малейшем намеке на его возникновение. Очередное утро, как и любое другое на протяжении пары месяцев, начиналось для Гвендолин с постукивания совиного клюва по стеклу окна её спальни. Фейрис вновь прилетела без каких-либо известий и в какой раз не удосужилась принести ответное письмо от Бертрана, с которым девушка поделилась своим несчастьем и просила совета, как успокоить бушующую внутри магию. Расстроенная молчанием друга, она поспешила в подземелье, где сию минуту начинались её рабочие будни. Встретившись с профессором зельеварения у входа в его личный кабинет, оба отделались лишь пожеланием доброго утра и с тех пор не перекинулись ни фразой. Начало рабочего дня всегда было одинаковым, словно своего рода обряд, который зародился сам по себе и строго выполнялся первыми посетителями кабинета, стоило им переступить порог. Мисс Роуз и мистер Снейп почти всегда встречались у дверей. После короткого приветствия друг друга, мистер Снейп ключом открывал замок до единственного щелчка, отворял двери и первой всегда пропускал свою помощницу. Пока он проходил следом за девушкой, та успевала небрежно бросить сумку на свой диванчик, метнуться к высокому буфетному шкафчику, откуда доставала небольшой поднос с заварником и двумя чашками. Когда мистер Снейп проходил и усаживался за свой стол, мисс Роуз уже разливала заваренный чай, затем угощала профессора и угощалась сама, присаживаясь за столом на место для посетителей. По мере скромной трапезы, мистер Снейп сортировал дела от тех, которые нужно сделать немедленно до тех, которые могут подождать до вечера. Мисс Роуз же делала наброски плана скорых лекций и мельком вспоминала о том, какие домашние задания ей необходимо проверить в течение дня, чтобы не томить детей с оценками их трудов. Только она заканчивала с распитием чая, а профессор завершал дела с бумагами, Гвендолин подавала ему газету «Ежедневный пророк», которая как раз поспевала благодаря совиной почте, затем убирала посуду, повинующуюся её магии, и тогда начиналось выполнение дел не терпящих ожидания. Все действо внутри помещения было точно отточено и отрепетировано десятками подобий точно таких дней. Но в этот раз рабочую идиллию нарушил стук в дверь. Не дождавшись приглашения войти, в кабинет пожаловала профессор МакГонагалл. Женщина замерла, пройдя помещение наполовину, и с трудом сдерживала негодования от невежественности хозяина, который отделался лишь мимолетным приветствием посетительницы, не отрываясь от собственных дел. Негодование переросло в возмущение, когда и её подопечная последовала примеру своего профессора. Оба они продолжали занятия рабочими моментами, оставив такое вмешательство без должного внимания, и не желали расспрашивать гостью о причинах её прибытия, пока та сама не решится объясниться. Возмущения этого хватило меньше чем на полминуты, затем женщину настигло недоумение. Причиной тому стала гробовая тишина. Возможно, где-то в воздухе и блуждал треск дров в камине и тихое шорканье полов мантии девушки, мечущейся по кабинету, но это не помешало нежданной посетительнице на мгновение усомниться в здравии своего слуха, потому ей пришлось даже прокашляться, чтобы отбить последние сомнения. Благодаря такому маневру, ей удалось обратить на себя внимание присутствующих. Мистер Снейп, до сих пор восседающий за своим столом, всего лишь поднял глаза, отрывая взгляд от пергаментов; мисс Роуз же пришлось остановиться на полпути к прилавку с зельями и даже обернуться. К еще большему недоумению профессора МакГонагалл, оба до сих пор не испустили ни словечка и лишь смотрели на неё без единой эмоции на лице. Но, что касается её подопечной, женщине довелось хорошо выучить её повадки, чтобы заподозрить девушку в неясных переживаниях, при одолении которыми мисс Роуз нередко впадала в глубокую задумчивость. Даже когда обитатели кабинета обратили внимание на гостью, по их глубокомысленному взгляду нельзя было понять, смотрят ли они на неё или все-таки сквозь. Для полной уверенности профессор МакГонагалл заговорила. - Я вижу, вы вполне довольны своей помощницей, мистер Снейп? – сказала она, вздернув обе брови, - На первый взгляд вы и мисс Роуз превосходно спелись. Даже за ту минуту, что я здесь мне удалось убедиться, насколько слажено идет совместная работа. Мистер Снейп не ответил, своим молчанием предоставив такую возможность помощнице. Но и она воспользовалась не словом, а одним лишь взглядом, направив его на профессора зельеварения и задержав на долю секунды. Как и все остальное, это не смогло ускользнуть из внимания заинтересованной Минервы МакГонагалл. - Помощь мисс Роуз иногда приходится кстати, - наконец-то подал голос хозяин кабинета, – её работу я нахожу удовлетворительной. Хуже, чем мне бы того хотелось, но лучше, чем представлялось вначале. На такое бессовестное заявление, мисс Роуз не удержалась и позволила себе прыснуть во весь голос, чтобы это наверняка не ушло мимо ушей профессора. А когда тот обернул на несносную особу свой взор, она улыбнулась со всем своим очарованием, правда улыбка вмиг исчезла – словно в этот раз для её обличения потребовалось куда больше сил, чем обычно, – тогда же глаза профессора вновь стали прожигать нежданную посетительницу. - Настало время перейти к вопросу, с которым вы пожаловали, профессор, - оповестил гостью зельевар. - Да-да, разумеется, - прихлопнув в ладоши согласилась женщина, - уж слишком оживленной оказалась её реакция, что совсем не вписывалось в гнетущую атмосферу кабинета, но та продолжала с таким же азартом, - Это касается скорого матча по Квиддичу. Ко всеобщему огромному сожалению, мадам Трюк должна была немедленно отбыть из школы на неопределенный срок, что может означать – команды остались без судьи! Это непостижимо! После недолгих дискуссий с директором Дамблдором, мы оба остановились на наилучшей, на наш взгляд, замене преподавателя – на вашей кандидатуре, мистер Снейп. Гвендолин подумала, что сейчас Снейп должен прийти в ярость. Такое происходило всегда, когда на его плечи скидывали те виды работы, за которую никто другой никогда не захотел бы браться. Особенно различимое раздражение можно было узреть в повадках профессора, когда в лице заказчика таких просьб и указаний выступал сам Дамблдор. Отчего-то мистер Снейп никогда не мог ему в чем-то отказать, даже если такие распоряжения выходили чересчур обременительные. Но тут-то он точно извергнет пламя, – думала Гвендолин, – Северус Снейп верхом на метле – полнейшая глупость. Вопреки всем ожиданиям мисс Роуз, мистер Снейп в ответ бросил лишь короткое «Хорошо», чем ввел свою помощницу в самое настоящее возмущение, которое она только подкрепила своим неожиданным выпадом. - Хорошо? – Тут же воскликнула она, дабы убедиться, что ей ничего не послышалось. Мистер Снейп в изумлении вытаращился на девушку, которая за столько недель впервые обратилась к нему со словом, отличным от положенного пожелания доброго утра и доброй ночи. - Вы впрямь согласились, профессор? – Повторила она свой вопрос, подтвердив, что и вправду интересуется у мужчины, а не завела диалог с одной из стен. – Разве вам не придется присутствовать на каждой тренировке ребят? Как же дела, которые не могут вас ждать? У вас совершенно нет на это времени! К удивлению мистера Снейпа подоспела и профессор МакГонагалл, которая оказалась совсем огорошена такой неформальностью, с которой юная мисс обращается к своему прямому руководителю. - Никаких тренировок не будет, - поспешила успокоить свою подопечную Минерва МакГонагалл, хотя ей и показалось странным, что девушка противится больше, чем сам главный герой сегодняшних дискуссий, не вымолвивший в протест ни словечка. – Мадам Трюк оставила инструкции капитанам команд. Тренировки будут проходить в самостоятельном режиме. От мистера Снейпа требуется только присутствие на главной игре. Мистер Снейп наперекор мнению своей помощницы еще раз подтвердил свое намерение выполнить просьбу заместителя директора и вернулся к расписанным пергаментам на столе, своей чрезвычайной занятостью показывая, что не желает продолжать беседу. Профессора МакГонагалл вовсе не обидели намеки мужчины, сопровождающие её скорый уход, совсем наоборот женщина осталась пребывать в необычайной благодарности, проявившейся в мгновенно промелькнувшей улыбке, нарушившей обыкновенную строгость глаз, и в весьма приподнятом настроении, которое изживет свой час на первом же уроке с Гриффиндором и Слизерином, - как догадалась в этот момент шармбатонка. В остальном рабочая сутолока до самого вечера проходила ровно в том виде, в каком привыкли её созерцать мистер Снейп и мисс Роуз. Неожиданный выпад девушки, как оказалось, вовсе не подразумевал возвращение её отношений с профессором на былой лад, потому как она продолжала преданно следовать нежеланию вступать с ним в диалог. Но, как теперь заметил сам профессор, основания для такой молчаливости отражены вовсе не в затаившейся обиде – в чем ранее он был уверен и вполне удовлетворен, – а носит совершенно неизвестный ему характер.