Глава 3. POV-Виктор

      Я бессмысленно и бездумно глядел в окно, словно снова застыл во времени. Вскоре изображение расплылось из-за капель, бьющих по стеклу с глухим звуком. Ветви деревьев колебались от внезапного порыва ветра.       Я неровно выдохнул, доставая из рюкзака блокнот. Время его потрепало, но… Я не мог выбросить эту вещь. Это были сшитые вместе рисунки своей дочери Нади. Её тело теперь уж гниет в могиле…       А я всё также оставался молод, сохраняя свою красоту, которая давным-давно должна была разложиться в сырой земле. Быть может, мои кости нашли бы сейчас археологи.       Я провёл пальцем по ссохшемуся листу бумаги. Цвета на рисунке поблекли и начинались стираться. Я боялся, что когда-нибудь они и вовсе рассыплются, ничего мне не оставив.       Вот солнце в углу, а вот мы. Я длинный, занимающий весь лист. Прямо наравне с зелёным деревцем. А вот моя рука держит её ручку.       Глаза наполнились слезами. Я так бесконечно скучаю по ней.       Я невольно погрузился в воспоминания.

***

      Уже не припомню, какой год войны шёл. Кажется, сорок второй. Но в памяти ещё свежо жил момент с моим перевоплощением. Стояло знойное лето, а воды в запасе оставалось немного. Мы с моим приятелем, соотечественником, а также с парочкой немцев шли вместе, точнее, друг за другом. Так уж вышло, что штаб наш переместился, а нас забыли, или хотели забыть. Это показалось мне весьма странным, ведь я был взят в качестве переводчика… Хотя занятие это было гнусное. Переводить для советских людей об их скорой кончине… Переводить слова бесчувственного командира, который зачастую был просто одержим кровью. Я всегда закрывал глаза прежде, чем успевал сказать последнее слово и услышать выстрелы и крики напуганных и отчаянных солдат, который сгоняли как скот. А, может, и хуже. Это могло быть и со мной, однако…       — Не отставай! — сказал мне приятель. Если честно, я и имя его постоянно путал: то ли Серж, то ли Стефан.       Однако я предатель…       Каждый был аккуратен в своих движениях, никому не хотелось поймать пулю спиной. Но это было тяжело назвать осторожностью. Мы все были в хорошем похмелье после шнапса. Я помнил, что нам с утра надо было передвигаться на новое место, где, по сведениям разведчиков, прятались евреи и русские. Мне не хотелось напиваться до беспамятства, однако я жаждал хоть что-то почувствовать в этой жизни, которая явно скупилась для меня белыми полосами. Потому проснулись мы часу в двенадцатом с очень тяжёлыми головами. Стоило сказать спасибо, что нас не нашли враги. И это было единственной хорошей новостью, ведь сам штаб ушёл, похоже, побоявшись искать нас и растрачивать бесценное время. Поэтому сейчас мы все, доверясь карте, искали «наших».       К службе я был совершенно не годен. И зайца застрелить не мог в силу разных воззрений… Кого я обманываю? Трус я и не больше… Что уж говорить о других способностях вроде силы или проворности?       Однажды ответил я, что не к этому меня готовили, и совсем для другого я был рождён. Чуть позже скажут: «цветы вместо пуль». Думаю, эта фраза понравилась бы тогда всем окружающим меня убийцам намного меньше, зато истории, может быть, я бы запомнился героем. Хотя не в порыве мужества я это ляпнул… Подобный разговор состоял у меня с капитаном, когда между нами завязался спор. Я не хотел быть разведчиком просто по причине знания русского языка, который достался мне от матушки.       — И для чего же ты, Виктóр, был рождён? — картаво, с долей притворства и ехидности задал вопрос жестокий любимец немецких солдат.       — Для любви, гер-капитан. — Без доли смущения ответил я, мой разум был затуманен, я не соображал, что говорю. Всё моё тело подрагивало от страха, и из-за этого я не мог контролировать мысли. После моего ответа раздался мужицкий хохот, да такой громкий и нелепый, что я ещё больше возненавидел их всех. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не ляпнуть ещё чего, что может разозлить их. Хотя моя челюсть уже тряслась от напряжения.       Убьют. Точно убьют. Так я тогда думал.       Никогда вам не выбраться из сети моего презрения. — Отметил про себя я, когда представлял, как стоило мне тогда ответить, воображая себя героем… Правда, был бы я нежилец, скажи это… Да и тогда я, как червяк, боялся отвести взгляд от, скажем так, военного покровителя.       — Истинный француз! И, как полагается истинному французу, такой же лизоблюд и предатель. Посмотрим, как ты запоёшь с изуродованным лицом в могиле. — С пренебрежением кинул он в мою сторону. Однако именно эта случайная фраза, вложенная в меня с рождения матерью и всплывшая совсем не в то время (думаю, эта фразочка больше подошла бы ночью после мимолетной связи с женщиной), спасла меня от ударов кулаками этих варваров, потешив их самолюбие. Но на тот момент, я и не понимал, что это всего лишь слова, не более чем пилюли. И что эта фраза в моей жизни была ложной, отличной от моих поступков. Мне казалось, что я уже умираю… и двигаюсь лишь в какой-то тошнотворной иллюзии.       Меня вывернуло от страха после.        Так вот, шагал я позади остальных, с опущенной головой. Никогда не хотел воевать и не видел в этом смысла. Как я говорил: ещё больше не хотел убивать, а в нынешней ситуации это подстерегало меня каждую секунду. Собственную смерть тоже не назовёшь чем-то хорошим. Глядя на заросшую лесную траву, покрытую росой от недавнего дождя, я размышлял, как же всё для меня обернётся: сам убью или буду убитым? Склонялся я к первому варианту. Никому не хочется зиять с дырой в теле. Но… в глубине души надеялся, что просто смогу убежать. Думалось мне, может, русские смогут меня принять. С другой стороны, и в Советском Союзе дезертиров не жалуют. А жить отшельником где-то в лесах… Я, цивилизованный человек, не мог себе этого представить.       Как же тошно было вдыхать чудесный лесной аромат и думать о пролитой крови. Я завидовал простым насекомым, для которых всего этого дерьма просто не существовало. Кажется, я даже испытывал зависть.       Я не заслуживаю такой участи! Почему ты так несправедлив ко мне, Господи? — Мой рот сжался в ниточку, а глаза зажгло. Как же жесток этот мир.       Я неровно выдохнул. Может, мудрость у этих маленьких ничтожных созданий и заключалась в отсутствии разума… Никаких забот, никакой тревоги и страсти… Настоящий гедонизм, которым я так возжелал обладать. Счастье давно покинуло мою жизнь, словно я прокажённый. Ощущал я себя как герой романа Виктора Гюго — такой же одинокий и всеми забытый в объятиях горя.       «Ползёте себе… живёте… Как всё просто. Вот бы и мне быть червяком. Хотя для этих… тварей, убийц я и есть червяк, если не меньше», — думалось с невыносимой грустью мне. Пришлось прикусить губу, чтобы не дать эмоциям выйти наружу. Эта бесконечная ходьба нагнала на меня тревогу. Моё нутро чувствовало недоброе. Но в этот миг я почему-то вспомнил сказки, которые рассказывала мне мать в детстве. Пожалуй, это лучшие воспоминания, которые могли быть перед дальнейшей кончиной.

***

      Я лежал в постели с сильной горячкой. Вся моя рубашонка взмокла от пота. Я был уставшим, хотелось спать, но никак сомкнуть глаза у меня не получалось. К тому же нескончаемые, по моему детскому наблюдению, визиты доктора, меня утомляли ещё больше. Мне казалось, что излечить меня вполне может и мама с её обширными знаниями о народных мудростях. Да и как многим другим детям моего положения, я чуточку радовался ослабшему телу. Служанки сразу с жалостью обращались ко мне, потакали безобидным капризам, учителя не пичкали занятиями. Только со временем я понял, сколько ужаса вынесла мать с её переживаниями за меня в детстве: то расшибусь, упав с лестницы, то на неделе слягу с ангиной, то затеряюсь на улице среди очередного шествия (и это было самое безобидное из того, что со мной случалось). Иной раз папа шутил, что пора меня женить, ибо до двадцати лет я вряд ли доживу. Тогда я обижался и дул губы, пока мама в качестве извинений не приносила мороженое. В один вечер, после очередного визита доктора, мать пришла ко мне с таким грустным лицом, что я было подумал: скоро умру. Но в столь юном возрасте мне не страшна была смерть, так как почти с младенчества я привык слышать молитвы и рассказы об ангелах на небесах. Поэтому, это было даже наградой в некотором роде. Главное, что у Бога под крылом нет безумно нелюбимой мной арифметики.       — Мой мальчик… — она погладила меня по голове, не брезгуя моим болезненным видом. Сколько нежности таилось в её мокрых глазах, обращённых ко мне, баловню.       — Qu'est–il arrivé, maman? Je meurs? — тихим больным голоском залепетал я.       — Не говори так, сынок. — Она прижалась ко мне, будто бы прощалась. — Пообещай мне кое-что, Витюша. — мама редко обращалась ко мне подобным образом, поэтому я сразу понял, что дело принимает серьёзный оборот.       — Quoi, mère? — с долей любопытства спросил я.       — Обещай мне, что не забудешь свои корни, себя настоящего. — Она продолжала разговаривать на русском. — И всегда носи с собой это. — Мама вложила в мою ладонь кулон на серебряной цепочке.       Я не сразу понял, что мама имеет в виду под словом «корни». Однако, исходя из того, что я хорошо знаю язык родительницы и культуру её родины, не сложно догадаться, чего она хотела от меня.       Так и оказалось… Моя мать постепенно теряла жизненные силы, всячески скрывая от нас с папой разговоры с доктором. Хотя все в доме видели, как она всё больше и больше чахла, словно увядающая роза. В день её смерти служанки всяческими уловками не подпускали меня к комнате матери. Так продолжалось несколько дней, пока отец не подвёл меня к её гробу, окруженном пышными цветами, в церкви. Своей довольно молодой головой я думал, что мама спит: никогда прежде на похоронах я не был. Меня удивляло, почему все вокруг плачут, почему прощаются с мамой. И почему все с таким отвратительно-грустным видом смотрят в мою сторону. А ещё: почему некоторые женщины обсуждают моего отца и о том, что он завидный жених в такое непростое время.       На самом деле, отчасти мама способствовала тому, что я не понимал католических похорон. Это было похоже на крестьянскую русскую игру, про которую мама мне рассказывала, когда один ребенок ложится в гроб, а другие плачут по нему. Но это ведь была безобидная игра… шутка.       Судя по нынешней ситуации, это был вполне надёжный способ сохранить себе жизнь — притвориться мёртвым…       Сейчас я и вовсе не возьму в толк, откуда такая фантазия для подобных игр. И откуда мать моя, потомственная дворянка, знала об этом? Наблюдала, возможно. Вполне логично. Это была самая любопытная женщина, которую мне доводилось знать. Отлично помню, что отец ничего скрыть от неё не мог, будь то политика, женитьба соседа или незначительный хозяйский вопрос. Однако мать, наоборот, была хуже партизан: если она не хотела говорить, никакими мольбами у неё свой интерес не удовлетворишь. Обычно она молча садилась, брала в руки вышивку, и весь её взор был устремлен лишь на иглу.        Дома, после всей похоронной процессии (самого захоронения я не видел), когда отец желал мне спокойной ночи, я спросил про матушку, и это больно ударило по его сердцу, выражение лица у него исказилось.       — Papa, pourquoi maman n'est pas rentrée avec nous? — с детской наивностью я смотрел на его внезапно постаревшее и посеревшее лицо.       — Victor… — он собирал остатки сил, чтобы сказать это, — Maman est morte.       Я не мог поверить собственным ушам. Долго я отрицал этот факт, никому не верил, отгонял служанок, что пытались успокоить меня, ужасно грубил. Более того, я так был зол на отца за это, что не разговаривал с ним около месяца, одним презрительным взглядом добивал его ещё больше, а иногда и вовсе срывался на крик, во всём его обвиняя. Только пришёл однажды к нему в спальню и зарыдал от бессилия и одиночества, умоляя вернуть маму. От моих криков самому отцу стало невыносимо, и он пустил слёзы вместе со мной. Но именно тогда мы стали только больше дорожить друг другом — смерть близкого человека объединила нас. Не было ни дня, чтобы мы крупно ссорились.       Однако наша близость не продержалась много времени. Незадолго до моего семнадцатилетия и отец покинул меня. Все шептались, что это его русская эмигрантка виновата, своим происхождением навлекла на нас порчу или гнев небес. Сложно даже вспомнить, сколько раз после воскресной службы в первую неделю после ужасной потери, подходили ко мне mademoiselle и нелепо поддерживали меня. Угнетали ситуацию и священники, убеждая меня в неправедности православной веры (моя мать даже после замужества не приняла католичество). Тогда я не чувствовал ничего, кроме злости. Особенно в то время, когда я потерял всякую веру в небесного творца. Всё казалось мне лживым и не имеющим смысла. Гнев пожирал меня изнутри, я возненавидел общество, душившее меня и ограничивающее в свободе каждый раз, хотя внешне, конечно, Париж только и искал праздных развлечений. Чего только стоил мой поход в Moulin Rouge, где я нашёл себе подобных мотов. На самом деле, я долго воздерживался от неподобающего поведения, которое лишь временно глушило душевную боль.       Судьба после смерти отца складывалась в мою сторону: я нашёл невесту, с которой надеялся прожить долго и счастливо. Но потом всё снова затрещало по швам…       После свадьбы я почему-то стал испытывать совсем иные чувства, которые должно чувствовать. Почему-то все семейные хлопоты перестали мне нравиться. К тому же она хотела ребёнка. А я не считал это нужным.       Всё чаще между нами назревали скандалы, иногда они заканчивались моим уходом из дома.       Я чувствовал себя брошенным, больше я не мог нести эту ношу, составляющую каждый день моей жизни. И всё казалось мне странным, почему у родителей всё в браке было хорошо, а у меня нет.        Несложно догадаться, что я пустился во все тяжкие, безумно транжирил всё отцовское состояние, желая заглушить в себе боль и отчаяние, глубоко закапывая их в подкорку сознания и обрекая душу на ещё большее страдание. Но в то время это казалось мне правильным, пока в кошельке не осталось ни единого франка. Именно тогда я совершил роковую ошибку, продав родовое поместье. И тяжелое, ядовитое осознание потерянной ценности постоянно терзало меня. Хотя и до того, как я лишился собственными стараниями огромного наследства, давление со стороны «нуждающихся» только росло. Но тогда это хотя бы способствовало нашей с женой встрече:       — Прошу, уберите от меня ваши руки. Вы и ваша церковь ни гроша от меня не получите. Я прихожу сюда лишь из уважения к моим покойным родителям. — Я злобно смотрел на мужчину в сутане. А потом резко и без всякой жалости обратился к бесстыдницам матерям и их дочкам, пытавшимся понравиться мне, только их неприкрытое желание разбудило во мне гнев. — А вы, мадемуазель, должны стыдиться, что пытаетесь сосватать меня в момент моего душевного горя.       — Вам придется ответить за это перед Богом. — Строго, с укором обратился ко мне священник.       — Идите к чёрту! — сказал я, чем вызвал небывалое возмущение. Моё поведение не одобрял дядюшка, брат покойного отца, однако никогда не попрекал меня. Его чересчур спокойный нрав даже раздражал меня, ведь где-то глубоко в душе я понимал, что крепкая пощёчина мне бы не повредила, и я этого более чем заслуживаю.       В тот момент я расстроенный вышел из собора. Я чувствовал нужду закурить. Только я потянулся к сигаретам, как кто-то взял меня за руку, стараясь остановить.       — Простите. — Обратилась девушка. Стоило мне заглянуть в её чистые глаза, как я тут же потерял голову. Она показалась мне ангелом. — Не принимайте их разговоры близко к сердцу, мы все грешны.       — С чего бы вдруг такое переживание за меня? — удивился я.       — Просто нашла в вас себя когда-то, не более. — Призналась она. — Я была в похожей ситуации, когда от моей семьи все отвернулись после разорения.       Она пошла дальше. Я окликнул её, неосознанно потянув руку в её сторону.       — Меня зовут Виктóр.       — Фелис. — Улыбнулась девушка в полуобороте ко мне.       О, Фелис… Прости меня, если такое возможно простить…

***

      Ещё через полчаса бессмысленной для меня ходьбы с оружием я достал флягу. Сделал крохотный глоток, чтобы смочить сухое горло. Ужасно хотелось вылить остатки себе на голову, которую знатно припекало, а ещё лучше где-нибудь искупаться. Но последние частички здравомыслия подсказывали мне такого не делать, чтобы продержаться как можно дольше. Хотя от такого зноя и лужа бы вполне сгодилась.       Закрутив колпачок, я неожиданно засмеялся и наклонился, упираясь руками в колени и представляя перед собой образ одних сказочных героев, про которых читала мама: «Не пей из лужицы — козлёночком станешь». Видимо, эти люди разом выпили грязной воды. Мои нервы были на пределе, будто кто-то нажал на спусковой крючок.        Тут же за челку меня взял один из «doryphore» и со стиснутыми от ярости зубами прошипел:       — Вздумал нас погубить здесь? — его удар в челюсть не заставил себя ждать. Он крепко держал меня и избивал. Из носа рекой шла кровь, боль сковывала лицо и в особенности рот, я даже ответить не мог. Он понял, что я опасен не более безродного щенка, потому отпустил меня, выругавшись своему подельнику. Я же достал платок и приложил его к разбитому носу, пытаясь отдышаться и прийти в чувства.       — Манерный какой. Мало я тебя приложил. Так бы и выстрелил тебе в лоб. — Я не успел осмыслить его высказывание, как услышал громкое воронье карканье.       Попутчики тоже напряглись и стали осматриваться: нет ли здесь ещё кого помимо нас. И их опасения были не напрасны. К нам вышла невероятной красоты девушка: русая, с длинной косой и покрытой головой. Глаза у неё были цвета василька. Настоящая русская красавица. Пожалуй, это лучшее впечатление, которое могло быть перед дальнейшей смертью.        «Василиса прекрасная… Или Мёртвая царевна», — вспоминал я сказки, не задумываясь о возможной опасности. Не задумываясь, что она вообще здесь делает.        Солдаты оружие не убрали, лишь опустили дуло.       — Как нам повезло. Дичь сама лезет к нам в руки. — С похотливой ухмылкой сказал тот самый немец, что избивал меня. Я сразу стиснул зубы, зная, к чему такая фраза приведёт… И в этом участвовать я явно не собирался. К тому же было низким нападать на слабого, — таким принципом я руководствовался в жизни. По крайней мере, до сегодняшнего времени.       — Смерть свою кличете, братцы. — Заговорила она на русском. Давно я не слышал русскую речь от простых гражданских, хотя в Париже я был знаком со многими эмигрантами, прибывшими из России.       — Эй, Виктóр, что она сказала? — повернулся ко мне один, нагловатым тоном спрашивая.       — Вы зовёте смерть… — тихо перевёл я, глядя на девушку. Неприятное удушающее чувство засело в моём горле отвратительным комом. Я не понимал: тревога это или простая жажда. Хотелось бы сказать красавице бежать, да бессмысленно. Пуля быстрее человеческих ног.       После моих слов все расхохотались. Как же раздражал их самоуверенный гогот.       — В жизни не слышал таких глупостей. Сегодня удачный день — русская баба нас развлечет! — но не успел он повернуться обратно, как раздался грохот пуль. Я заметил, как перекосилось его лицо. Он закашлял кровью, падая на землю.       Я оцепенел. Но не смог подумать о своей смерти и как следует испугаться, как и меня задело. Пуля прошлась мне прямо в живот… Русские солдаты, увидев, что я всё еще стоял на ногах, запустили в меня ещё порцию, после которой и я полетел вниз…       Слеза скатилась по моей щеке. Неужели всё?..       «Никто не придёт на помощь, Виктóр», — говорил сам себе я, словно читал мантру, напрочь позабыв о «чудотворных» молитвах, на которые надеялось так много солдат. Перед глазами моими расплывалось небо… бесконечно голубое, бесконечно далёкое. Какого это бывать там на облаках, в неведении, в раю? Как легко, должно быть, сочувствовать, не зная боли.       Когда я осознал, что вот-вот жизнь выйдет из меня, то услышал шуршание. Та самая дева шла и закрывала умершим солдатам глаза.       — Господи, упокой их души. — Без доли презрения проговаривала она. — Прости грешную, рабу твою Марью.       Настал мой черед, она лишь бездумно смотрела на меня. От её пристального взгляда я вздрогнул. Под телом разливалось что-то тёплое и мокрое, обволакивая меня в путь загробный.       «Умираю…» — заключил я, но что-то сопротивлялось во мне. Не хотелось мне так ничтожно уходить, не прожив счастливо. Если и терять жизнь, то не в одиночестве, не с таким унижением.       — Я хочу ж-жить… — у меня сильно задрожал голос. Я со всей силой, что осталась в моём умирающем теле, схватился за эту девушку. Не понял я тогда, что это колдунья. Да и разве можно было думать о таком, что все считали изжившим себя в средневековье. Да и не существовавшим вовсе.       — А не пожалеешь? — без доли страха она продолжала смотреть на меня, свободной рукой вытирая мою оставшуюся кровь на лице после кулаков уже умершего немца. Я всё еще не понимал, как до меня, такого ослабевшего, истекающего кровью, дошёл смысл её слов. Но тогда меня это мало волновало. — Будешь вечно идти, и не будет тебе ни покоя, ни смерти, Виктóр, ведь ты уже был мёртв. Однако…       — Быстрее… пить… — прохрипел я. В моих жилах бился страх смерти, мне было всё равно, откуда она знает, кто я такой. И заметив надежду выжить, какой бы она ни была, я готов был за неё ухватиться. Увидев в моих глазах жадность к жизни, которую я не шибко ценил до этого момента, она что-то нашёптывала своими тонкими губами, которые притянули мой взор. Однако картинка очень скоро помутнела и вовсе исчезла. А потом…       Потом я проснулся на этом же месте в лесу. Я сильно замерз, вся моя спина была взмокшей, словно я захворал. Да и что-то вроде еловых веток искололо меня со всех сторон. С трудом встав, я понял, что вижу теперь всё по-другому. Как минимум потому, что рост у меня увеличился в три, а то и в четыре раза, то есть был более четырёх метров. А впервые посмотрев на свои безобразные и до невозможности тонкие, как ветви, и до ужаса бледные, как у трупа, конечности, я и вовсе начал сходить с ума. Кроме того, теперь я не мог различить цветов, словно попал на черно-белую плёнку. Схватившись за голову, я, подобно истеричной вдове, стал бегать мимо деревьев. Закричал, но не узнал свой голос. Это было что-то похоже на тихий охрипший рёв полузверя-получеловека. Всё это кажется смешным и нелепым, но в момент паники разум покинул меня, предоставляя место чему-то первобытному… животному.       Когда окончательно успокоился, на что потребовалось много времени (уже садилось солнце), в мою голову приходили идеи о загробьи, чистилище, сне на худой конец. Последняя мысль была наиболее утешающей и такой же несбыточной. Кажется, объяснений было уйма. Они летали предо мной — выбирай любую. Да только как я начинал хвататься, она рассыпалась в моих руках и развевалась по ветру.       Я долго скитался между соснами, берёзами и другими лесными растениями, от которых мало чем отличался теперь с такой худобой. А попадавшиеся мимо звери разбегались в разные стороны.       Я не выдержал такого мучения, мне необходимо было почувствовать, что я имею контроль хоть над чем-нибудь, потому схватил за уши спрятавшегося в кустах зайца. Он забился, словно в агонии, надеясь выжить. И я узнал в этом несчастном создании самого себя… А потом поднёс существо ближе. В конце концов, заяц успокоился и смотрел прямо в мои глаза, будто бы смирился со смертью. Мне стало даже стыдно, когда я вспомнил, с каким отчаянием цеплялся за незнакомку. Словно не воин, а дезертир жизни. И ведь даже не попытался сбежать от русских солдат, застыл намертво.       Я вздохнул, проявляя жалость к самому себе, осознавая свою никчемность.       — Quoi, je suis si effrayant, mon ami? — спросил я у зайца. Услышав мой низкий и хриплый голос, он снова начал вертеться, пытаясь спастись.       — Упадёшь ведь, — изъяснился я на русском, будто бы это могло помочь грызуну меня понять. Я не стал больше пытать бедное животное и медленно опустил вниз. Когда его лапы едва коснулись земли, он мигом ускакал на своих четырёх. Я лишь мог порадоваться за него и пойти дальше. И вновь смотрел на свои ноги, которые вяло волочил по земле. Теперь они были босые, трупного цвета. Но я поймал себя на мысли, что это лучше вида военных сапог.       Сам не заметил, как вышел к маленькому пруду с огромной ивой, массивные ветви которой ласково щекотали гладь воды. Такая благодать располагалась здесь: верба да щебет птиц вместе с кваканьем. Меня такие звуки даже поуспокоили. Сразу напала сладкая сонная нега. Этот уголок напоминал отцовское поместье… до того, как я продал его, чтобы, как трус, убежать от ответственности за долги.       «Весной здесь ещё прекраснее», — мнилось мне.       С ужаснейшим клокочущим страхом внутри, разрывающим меня на части, я подошёл к воде. На глади воды я смотрел на своё отражение. Любое зеркало для меня всё равно было бы маловатым. Да и откуда оно теперь у меня? Кусочек лежал в военной форме, так разве моё позорное тело теперь чем-то прикрыто?        Я смотрел карикатуру собственной когда-то человеческой и приятной внешности. Черты лица стали острее, как у тех людей, что сажали в концлагеря и изводили до смерти. Я был там, но вовсе не пленным. Подобных мне было достаточно, вместе мы образовывали пятую колонну. Я помню лица своих соотечественников, шедших на верную гибель. В их глазах был страх: одни сходили с ума, другие с этим же испугом и умирали. Но были и те, кто не боялся плевать в мою сторону…       От бывшего до того прямого носа напоминали лишь две впадинки, заменявшие ноздри. Я невольно прикоснулся к ним рукой, ужасаясь. Пальцы задрожали от нестерпимой нервозности и желанием кричать от потери прекрасного. И тут я обратил внимание на глаза. Теперь это большие шары… От прежнего голубого цвета ничего не осталось, словно радужка выцвела. А зрачки и вовсе напоминали кошачьи. Я не мог узнать себя… Даже светлый цвет моих волос смылся: его заменила отвратительная, серая, грязная седина. Будто бы из моего тела вместе с жизнью испарились все цвета… Будто бы я стал неупокоенным трупом, как те солдаты без выбора, чьи смерти пришлось увидеть.       Когда-то длинные в меру руки, ранее, в далеком юношестве исполняющие сонеты на фортепиано и радующие отцовских гостей, стали чрезмерно длинными. Пальцы напоминали вытянутые грабли. На тот момент мне казалось, что у меня началось помутнение: почудилось, как конечности на моих глазах удлинялись.       Я отвернулся, решив разглядеть тело. Но и там дела обстояли не лучше. Теперь, чтобы посчитать рёбра мне не требовалось их ощупывать: не было необходимости. Да и с остальными костями то же самое: я немногим уступал анатомическому экспонату. А уж про другое стоило промолчать… Его вовсе не было.       — Я хуже животного! — горько простонал я, садясь у ивы, чтобы переварить произошедшее. И утешал себя кислой мыслью, что это всё страшный сон. Но эти думы были настолько отравляющими, что я снова заглянул в пруд и начал рассматривать своё уродство. В этот же момент в воду прыгнула лягушка, и всё отражение стало колебаться, раздражая меня сильнее. В порыве гнева я ударил по мокрой глади. Потом второй раз. И так продолжительное время, как отчаявшийся ребёнок, решивший, что истерика великолепно действующее средство.        В конце концов, я устал. Вытащив из воды свои руки, я заметил на них остатки водорослей и грязи. Те же пиявки не рискнули прилипнуть к такому чудовищу. Мне стало тошно. Ведь теперь я действительно не понимал, что делать со своей жизнью.       «Лучше бы я умер…» — Это было последнее, о чём я подумал, перед тем как уснуть под одним деревом, чтобы рой мыслей перестал тревожить меня в пик отчаяния.       Разбудил меня шум, исходивший от какой-то женщины. Она до того сильно кричала, что даже с моими размерами это было отчётливо слышно и било по ушам. Открыв глаза, я увидел её убегающий силуэт и лежащее рядом со мной ведро. Видимо, до того я поверг её в шок, что и такая полезная вещь в хозяйстве стала оружием против меня.       — Господи помилуй, что ж это делается?! Люди, там жердяй!       Не стоит и говорить, что я мало чего разобрал из её истошных криков. Но за последнее слово я цепко ухватился.       «Жердяй?.. Что это значит?» — я хотел было предаться размышлениям, чтобы найти тот самый спасательный круг для себя, только опомнился, что сейчас может поспеть подмога для той самой деревенской жительницы.       Я неохотно пошёл обратно к лесу, обнимая себя за плечи, чтобы как-то согреться. Почему я вообще мёрзну?..       — Чёртова Марья! — Такое имя и такой человек. Противно. Ругань давала мне совсем немного облегчения. — Чтоб ты так страдала! Кто так с людьми поступает? Несчастная! — рассыпáлся я в проклятиях.

***

      Я решил поселиться рядом с той деревней, благодаря чему мог не чувствовать себя таким потерянным, проклятым и одиноким. К тому же тогда я ещё ощущал себя человеком. Просто. оказавшимся немного в беде… Возможно, я найду способ мирно поговорить с людьми, и они расскажут о той самой колдунье. Раз она была вместе с теми солдатами. До сих пор не верилось, что ведьмы здесь в почёте. Или это моё ложное предположение. Но пока на что-то иное я опираться не мог.       Спустя время моих хождений по лесу, что без обуви было весьма неприятно: то и дело под ноги попадались упавшие ветки, коряги или камни, я всё-таки нашёл какую-то берлогу.       «Если здесь живет медведь, мне явно не поздоровится», — размышлял я и осматривал лес на наличие какого-нибудь подходящего жилища. Не присмотрев для себя ничего интересного и удобного, я решил соорудить шалаш. Думал, что хоть это мне под силу, но пришлось приноровиться к своим новым длинным конечностям. Я всё больше раздражался, ведь моя моторика опустилась до уровня пятилетнего ребёнка. Как назло хлынул дождь, поэтому пришлось скукожиться в своём ветхом жилище, чтобы не намочиться ещё сильнее. Под звуки раскатистого грома я сомкнул глаза, надеясь, что никто из зверей мной не поживится. Было бы чем…       Пробуждение, несмотря на гадкий, пронизывающий до костей холод, было весьма приятным… По сравнению с первым разом. Под пение птиц я чувствовал боль в теле. Не знал то ли это от странной для сна позы, то ли всё затекло. Провалялся я так… Не помню. Наверное, около трёх дней. До того я был подавлен, что хандра полностью распорядилась моим телом и разумом, не позволяя совершить ни единого действия. Но сколько бы я не валялся на голой земле, ничего кроме неудобства не происходило, никакого намёка на чахотку. И голода я не чувствовал… И жажды. Только боль и холод, пока лежал на промокшей земле. Иногда по мне бегали муравьи, а я ничего не предпринимал. Что удивило меня — так это не трогавшие меня комары или слепни: они были безразличны к моему телу. Я сразу предположил, что у существа, в коем я обитаю, малокровие или вообще что-то заменяющее кровь.       И всё же лежать вечность я так не мог и не должен был. Огромными усилиями я заставил себя встать и отправиться к людям. Не знаю, откуда взялась такая смелость. Видимо, на фоне сумасшествия, потому что я забыл, как остро отреагировала женщина, увидев меня… Но нельзя отрицать, что я не надеялся раздобыть отгадку о себе.

***

      Деревня была обветшалая. Перекосившиеся домики, чьи крыши едва касались земли, заросшая трава, отсутствие всякой скотины, за исключением нескольких хромых куриц. И ведь из подобных поселений тоже уходит жизнь… Ранее я не задумывался об этом. Мне казалось, что лишь один я угодил в ловушку несправедливой истории. Но нет… В сетях смерти каждый был под прицелом.        Видно, что не только немецкие солдаты здесь приложили руку. Вполне вероятно, что сейчас каждый человек человеку враг. А обитала тут горстка людей: одни женщины да дети. И те самые солдаты, что проделали в моём теле несколько дырок. А, может, и не они. Я не запоминал лица людей на войне. Мне было стыдно признать, но жалость испытывал только к себе. Я ведь и правда считал, что в случае опасности смогу убить, но в итоге… получилось то, что получилось. Я жил, словно впереди ещё много времени… Словно я буду жить вечно. Никогда не мог подумать, что та жизнь, на которую обрекла меня Марья, станет самым настоящим ужасом. Хотя что было страшнее войны?       Однако тогда я горел идеей вернуть себе свой прекрасный облик. Во Франции все признавали мою красоту, и я её не скрывал, довольствуясь разными девушками до встречи с Фелис. Я не был из тех, кто напрашивался на комплименты. Как раз наоборот, я делал их… Но, это, скорее было просто из-за чувства долга перед теми, кто сам осыпал меня лестными словами.       Только вот ступил я за порог деревни, то мальчик (ростом меньше, чем моя рука), стоящий ко мне ближе всего, стал истошно кричать и бежать к матери, надеясь в её объятиях найти спасения. Порой и мне хотелось того же.       Все затихли, не в силах выронить слово. Тут же вышли солдаты.       — Это что за чудо… Никак всякая нечисть от пролитой крови товарищей просыпается…       — От Бога отреклись, вот вам и пожалуйста. — Заговорила старуха. Чуть позже я увидел, что за её спиной стоит та красавица, обрекшая меня на ужасное тело. Она мигом шепнула ей что-то, наклонившись. Выражение лица карги изменилось.       — Помогите! — взвыл я, упав на колени, из-за чего в воздух поднялся столп пыли.       «Вот-вот они сжалятся!» — был уверен я.       — Ни с места, урод. — Я увидел, как он целится в меня. Но… Что-то опять во мне разожглось. Мне хотелось умереть, но и сейчас я струсил. Очень сильно. Я поспешно встал и тут же получил выстрел грудь.       «Поздно…» — но даже одной капли крови не вытекло из ранки. И когда в меня направили несколько дул … Когда меня уже продырявили, я чувствовал боль, но… Это было сродни щипку. Явно не так, если бы я был человеком.       — Пули тут не помогут — молитесь! — прокричала старуха, грозно вперив в меня свои пожелтевшие глаза.       — Что ты сделала со мной?! — обратился я к ведьме со своим французским акцентом, что стало выглядеть ещё диковиннее.       Только я подступился к ней, как в мою сторону полетели не только пули, но и всякого рода мусор: камни, деревяшки и ветки, сломанные вещи. Все жители восстали.       — Господи, спаси и сохрани! — слышалось от женщин, в спешке крестившихся и искавших глазами, чтобы ещё использовать как оружие и поддержать солдат.       Пришлось мне уйти, чтобы хотя бы это тело сохранить относительно целым. Чувствовал я себя после такой неудачи весьма раздосадовано. Само собой разумеющимся была такая реакция со стороны людей, но я почему-то рассчитывал на традиционное доброе русское гостеприимство… Выходит, враньё всё это. Хотя о чём это я? Во время войны не до гостей явно. Тем более моих размеров.

***

      Сидел я на опушке леса, палкой на тропинке перед собой вырисовывая что-то похожее на прошлого себя. Лицо, нос, скулы, аккуратный подбородок, благородный взгляд. В голову стали лезть всякого рода мысли, от которых я не мог никак отделаться. Я всё думал о том, почему со мной всегда случается что-то плохое? Почему смерть матери, отца, Фелис… война жестокая и беспощадная… Эта ведьма!       «Что мне, всю жизнь волочиться в этом уродливом теле… Даже телом назвать сложно — обтянутая кожа да волосы и только!» — веточка в руках моих треснула. Своими ручищами я стёр портрет, поднимая пыль и песок ввысь и раздражая глаза. В тот миг я чувствовал себя настолько несчастным, настолько нелюбимым судьбой, что готов был выть. Вместо этого я просто ронял слезы на горстку цветущих васильков.       — Почему я? Не слишком ли молод для таких испытаний, Господи… За что ты мучаешь меня? — я стиснул зубы, и был отчетливо слышен их противный скрип. А руками я тревожил покой земли, нервно, с дрожью проникая в неё ногтями.       — Ты сам выбрал сдаться. Не слишком ли ты зачастил? — ко мне подсела та самая ведьма.       — Шарлатанка! — вскрикнул я, отшатываясь от неё. Выглядело это настолько нелепо, насколько это вообще возможно, когда я пытался удержать равновесие своими граблями.       — Ишь ты! Разорался как. Чегось это я шарлатанка? Ты живой? — Живой. Таков уговор. Или не таков? — угрожающий взгляд заставил меня поёжиться.       — Почему нельзя было превратить меня хотя бы в зверушку? Котёнка там… Меня бы наверняка подобрала какая-нибудь девушка.       — Ага, и съела бы сразу. Время-то сейчас непростое у людей. Считай, я дала тебе второй шанс.       — Мне теперь вечно в такой оболочке ходить, а? — за меня всё сказал мой жалобный взгляд.       — Какая оболочка? — она с позвякиванием, или, скорее, карканьем, посмеялась. Быстро же у неё поменялся настрой. — Это ведь твоя душа, Виктóр Андрé.       — Откуда ты знаешь?.. — неуверенно спросил я, а потом опомнился. В форме, в потаённом кармане, лежали мои документы вместе с осколком зеркала. — Я понял. — Опередил её с ответом. — Отдай мне паспорт.       — А на что тебе пачпорт? Смешной какой. — И всё же она бросила мне бумаги, принадлежавшие когда-то моей людской оболочке, в которой пребывало моё сознание. — Ты обращаешь внимание на мелочи, упуская главное. Стоило задуматься, от чего твоя душа имеет такой облик. Серый, невзрачный, почти мё-ё-ёртвый. — низким голосом протяжно она сказала, стараясь загнать в моё сердце ещё больше страха и непонимания.       — Это тело единственная возможность для моего дальнейшего существования? — я перешёл сразу к делу, не хотелось говорить с ней о том, что ко мне не относилось.       — Да. Или нет, — в притворной задумчивости протянула лениво Марья.       — Не стоит со мной шутить. Кто ты?       — А то ты не знаешь. А вот мать твоя знала мою бабушку и уважала. Царство ей небесное.       Накипевшая во мне агрессия и злоба, тем более после упоминания матушки, заставили взять её за волосы.       — Что ты несёшь, дура?! Как мне вернуться в прежнее тело?!       — Тело? Так гниёт оно. — Марья меня совершенно не боялось. А это, словно ещё одно бревно, полетевшее в костер моего гнева.       — Расколдуй меня! — я не верил ни единому её слову. Как заколдовала — так и расколдует.       — Не маленький. Чай, сам управишься. Отпусти меня, иначе ни слова тебе не скажу больше.       Мне пришлось повиноваться, хотя внутри всё сопротивлялось.       — Виктор Андреевич, — обратилась с не существовавшим ко мне отчеством.       — Это не моё имя. — С презрением ответил я.       –Твоё-твоё. Слушай, Андреевич, — стало ещё хуже, чем было пару секунд назад. У тебя теперь два пути. Первый — самый легкий. Остаться таким и жить вечно.       — Легкий? Ты… Перестань насмехаться.       — Я говорю лишь правду. Никакой смерти, ответственности, геройства. Боли. Как ты сейчас и живёшь — в страхе и самообмане. И не стараешься узнать правду. Второй способ — изменить душу. Тогда ты станешь человеком. Но…       — И как я это сделаю? — перебил её, желая поскорее добыть ответ из уст моей обидчицы.       — Ну что я тебе, все ответы как скатерть-самобранка выложу? Сам подумай, что не так. Дам ещё одну подсказку. Ты пустой человек, Виктор. Оттого и красок в тебе не сыскать. И во Франсию свою, — она намеренно исказила слово, дабы позлить меня, — идти не советую. Не твой там дом, ты там не более чем странник. Вспомни слова Евы. — Она встала, бросив мне имя матери, будто это какая-то зацепка. — Здесь живи. Ты же жердя-я-яй! — передразнила она, и быстро побежала от меня, куда ноги глядят.       Я хотел было остановить её. В конце концов, я был намного сильнее и выше простой девушки. Но не успел я двинуться, как она исчезла… Прямо в воздухе испарилась, проклятая.       Я уже было принялся снова рвать на себе волосы, да только… нужно было думать, как себе помочь. Никому не захочется так остаток жизни провести.       И я придумал план, ровно противоположный её совету. Мой путь теперь лежал в Париж.       Только вот спустя время я понял, почему предостерегала меня ведьма. Идти пешком, да ещё и босым, очень долго и тяжело. Даже если бы захотел отобрать у кого грузовик или другую машину — недолго протянул. Не предназначены мои конечности для такой езды. Да и сейчас за всеми следят… Не хватало ещё в таком виде снова начать воевать. А если… Я отбросил это «если» с пытками и исследованиями безумных ученых.        Ноги мои, непривычные к такому продолжительному странствию, стёрлись. Вместо крови было что-то вязкое, землистого цвета. Несложно догадаться, что это та самая субстанция существа, заменяющая кровь. Я продолжил путь, но это что-то мешало мне ходить: к этой жиже вечно что-то прилипало.       Всё чаще я ходил ночью: если и нарваться на людей, то хоть удрать незаметно можно. Да и в дневное время было чуточку теплее спать. Но приходилось мне делать передышку. Всё же ведьма наградила меня многими неудобствами: усталостью в том числе.       До того я был обессилен, что прямо днем рухнул в траву, разгоняя всех насекомых. Множество бабочек полетело ввысь, когда я потревожил их покой. Я смотрел на их леопардовую раскраску. Будто бы цветы порхали в небе. Подняв руку, на мои пальцы, неотличимые от тонкой сожженной коряги, сели несколько таких созданий. Меня немного щекотали их усики и лапки.       Тогда я завороженно смотрел на этих существ. Они настолько умилительно для моего взора чистили глазки, что я даже приулыбнулся. К тому же эти существа подсказали мне (не буквально, конечно), что видеть я мог значительно лучше, чем раньше, из-за чего не было нужды приближаться к чему-либо для лучшего рассмотрения. Мои глаза, можно выразиться, работали по аналогии с биноклем. Только чёрно-белым.       На минуты я забыл о своём пути, о цели, с которой шел. Такая гармония воцарилась внутри меня. Но обратив взгляд к нему, я почувствовал себя таким ничтожным, таким крохотным. Всё показалось мне бессмысленным и важным одновременно. А жизнь… Ещё более ценной. Разве во время стрельбы, взрывов, криков раненых и прочего можно ли было любоваться этим? А во время тяжелой работы в тылу? Один лишь я дезертировал из этой жизни и с беззаботностью искал ответы не для помощи человечеству, а для самого себя.       Своим вздохом я прогнал крылатых прелестей и медленно сел. Хотелось остаться на месте и зарасти мхом, как пень. Ничего не делать, ни о чем не думать… Лишь созерцать. Вот чем отличалось моё состояние от смерти. Но постойте… Ведь, по сути своей, этим я и мог в оставшуюся жизнь заниматься. Ни семьи, ни утех, ни радостей… Лишь вечное наблюдение…       В один день меня до того замучила бессонница о думах всякой всячины, что я на свой страх и риск решился-таки пойти, когда в небе виднелось солнце. Шёл я быстрее обычного (хотелось нагнать усталость, чтобы позднее подремать), но взгляд мой не пропускал ни единую зверушку, что выходила на поиски съестного: то белочки, то дятлы, то медвежата. Их вид меня особенно позабавил. Своими лапами с неокрепшими когтями они старались сорвать ягоды спелой клюквы. Алые бусинки часто падали прямо перед их носом. Мне показалось, что медвежата даже издавали звуки недовольства. Один пытался обогнать другого в этом нелегком ремесле.       Но я пошёл дальше, иначе в таком темпе ни за что не поспею. Скорее война кончится быстрее, чем я дойду до дома, рассматривая все лесные прелести России.       Чем дальше я шагал, тем больше стали слышны моему слуху людские голоса. Я притаился. Однозначно: это немцы. Видно, решили сделать перевал. В этот момент я испытал зависть и грусть. Вот из-за кого я попал в беду и обречен волочиться пешим до самого Парижа! Совесть моя как только не пыталась отговорить меня от возмездия, но ничего у нее не выходило.       А вздумалось мне следующее: я не поленился вернуться к тройке тех самых медвежат. К моей радости они всё еще не закончили с обедом. Тогда я, стараясь их не пугать, собрал клюкву с соседнего куста и стал горстками выкладывать их перед ними. Один из медвежат, почуяв добычу, которая уже в готовом виде ожидает, когда хоть кто-то удосужится её поглотить, без колебаний пошёл вслед за моими приманками. Его собратья остались. Но для выполнения плана мне сгодится и один.       Такой красной дорожкой привел я его прямо в новоприбывший лагерь солдат. Хохот исходил от них страшный, что я испугался, не убежит ли медвежонок. Но опасения мои были напрасными. Животное мигом подбирало вокруг них ягоды, хоть и было вполне сыто. А я притаился на дереве.       — Эй, смотри. — Толкнув в бок своего друга, прошептал немец. — Другой его товарищ ответил лишь кивком головы, стараясь как можно тише достать оружие.       «Чёрт!» — в мою голову не могла прийти мысль раньше, что они убьют это создание?!       Выстрел спугнул тишину, рассекая воздух. Мохнатый малыш, издав последний стон, повалился на бок. Я ослабел, увидев это, и чуть не свалился с дерева. Тем временем солдаты ликовали.       И тут-то я услышал разъярённую медведицу, сидя на высокой ели. Её рычание заставило меня очнуться.       Я с дрожью смотрел, как гоняла медведица этих солдат, в конце концов, разорвав их тела. Кровь брызгала фонтаном из их брюх, обнажая внутренности.       Не знаю, что произошло дальше. Взгляд мой был пустым, я глядел лишь на трупы. Неужели я был настолько омрачен злобой и жаждой мести незнакомым мне людям, что не побрезговал смертью малыша? Я старался не думать об этом, когда продолжил путь… И пока я добирался, неожиданно подкралась осень, задувая меня своими ветрами.       Кисти мои почернели, я перестал осязать тепло, замерзая еще больше.

***

      Отрада пришла душе моей, когда я достиг цели. Наконец войдя в Париж… О, как он был разорён… Сколькими несчастьями и смертями наполнились его улицы… Жуткая атмосфера страха и потерь пленяла город. Казалось, что я заменяю саму косую, бродя по каменным дорогам, освещаемым луной. Иногда я встречал всякий людской скот: проституток, отчаявшихся солдат, бродяг и попрошаек. Я обходил их, прячась за домами. Но даже если и заметят — никто не поверит, я точно знаю. Им подобным я презирал… Но сам я не скот ли? Чем отличаюсь от продающихся за деньги на хлеб женщин? А от дезертиров? А нуждающихся, для которых работа — верная каторга из-за врождённых увечий.       Уже немного — и покажется дом моего дядюшки. Вновь наступив в холодную грязную лужу, я выругался и стал трясти ногой. И в тот момент услышал пение. Чудное пение. Женский голос с необычайной страстностью и живностью вылетал за окна одного заведения. Я рискнул заглянуть. Неожиданно для меня в столь позднее время бывшее бистро было переполнено людьми, в том числе и военными. Все окружили молодую певицу, исполнявшую многим известные строки Le Chant Des Partisans. Несмотря на запертое окно, что было удивительным, ведь зал просто окружен облаком пыли с примесью дыма, я мог услышать слова:       Пройдём сквозь пургу, сквозь туман, сквозь ненастья,       Есть страны, где люди в постелях спокойно мечтают,       У нас, кто в бою, кто на марше в крови умирает,       Но каждый из нас твёрдо знает, зачем он встал с нами,       Друг, знай коль падёшь, мы продолжим борьбу со врагами…       Я отстранился. Эти слова задели часть моего сердца. Я… перестал чувствовать себя частью Франции… Я бежал, как трус. Сначала перешёл на сторону фашистов, затем хотел удрать от смерти. Разве можно после такого назвать себя сыном Отечества, которое с рождения кормило меня? Разве можно назвать меня преемником фамилии Андре, наследником отца, гордо и с честью сражавшимся ещё в Первой мировой?       «Может, об этом говорила Марья? Нет–нет, это… На словах мы все герои. А вот как столкнемся с опасностью, так… Как они не боятся петь такое? А если они услышат их? Они ведь здесь теперь хозяева».       Я опасался правды, бежал от неё как чёрт от святой воды, иными словами — сторонился встречи с грехами своими. Словно свинья в помоях, я купался в оправданиях. Многие мужчины, женщины шли проливать кровь ради Свободы, столь сладкой и любимой французами. А я…       А я подошёл к дому дядюшки. Однако вместо родного лица и теплого взгляда я застал только беспризорных детей, что старались согреться в рваной простыни на кишащей клопами кровати. Кроме того, некоторые бродяги спали на полу, что-то бормоча себе под нос. Зрелище весьма не из приятных. Противно было видеть, как дикари и всякое малолетнее отребье испортило семейные вещи, а ценностей и вовсе не наблюдалось больше. Я был зол, но что мог сделать?       И ведь я не мог даже ни у кого спросить, где искать мне родственника.       В одной из газет, что валялась на дороге в городе, когда я отчаянно бродил по улицам, стараясь сохранить их в памяти своей, я заметил некролог. Бесстыдно пропуская имена погибших героев, я не нашёл там своего дядюшку. Но сомнения наполнили моё нутро, и я принял решения пойти на кладбище, где были похоронены мои родители. Руки мои опустились. Что делать мне в Париже? Искать ответы? Так разве были они, в стране, далекой от той культуры, с которой я был теперь связан.

***

      Я дошёл до того самого кладбища, где некогда был похоронен мною отец… Как говорил, прощался с мамой я весьма поверхностно в силу моего наивного возраста.       В Пер-Лашез в столь мрачные сумерки, ориентироваться мне было просто. Я упоминал, что зрение моё стало острым и даже самые тёмные ночи не могли отнять у меня этой способности.       Однако бояться мне здесь было нечего. Это место сейчас, к моему спокойствию, навевало на глубокие думы о вечности и быстротечности времени. Вспомнил я и отцовскую любовь, и стук сердца матери, когда прижимался к ней в минуты детских рыданий. Глаза мои зажгло от столь болезненной ностальгии.       В то же время кладбище дарило мне утешение. Хотя многие могилы и склепы поросли мхом и грязью (было страшно представить, что же творится на месте захоронения моих родных), оно не заставляло содрогаться от страха. Пока я скитался на дорогах, ведущих на родину, я изрядно насмотрелся на русские кладбища у простых людей. О, Дева Мария, чувство смутной жалости всегда внушалось мне, только взглянув на перекошенные кресты и хромые заборчики. А карканье ворон или рёв медвежат, блуждающих в поисках съестного, даже меня, четырёхметрового, и наверняка невкусного, побуждало к бегству.       С моим ростом блуждал я здесь не так долго, хотя соблазн рассматривать чужие захоронения рос во мне по мере приближения. Уж не знаю, что это было — страх предстать перед родителями и отстрочить встречу или… получить сочувствие. Хах… да какое… от кого?       На родовом склепе были выгравировано: «Famille André». Я с робостью прикоснулся к железным дверцам, на которых, видимо, по желанию матери были тонко и мастерски изображены ангелы. Только вот стоило войти — как уши резнул неприятный скрип. Я ощутил стыд. Такое место и в подобном умирающем состоянии. Видимо, с укором сейчас смотрели бы родители…       Мой взгляд зацепился за чёрно-белые в овальных рамочках фотографии матери с отцом. Надо плакать, а я улыбался. До того чувство безграничного одиночества и нескончаемых бед проникло в меня, что увидев лики родных, на душе стало отрадно.       С дрожащим от волнения голосом я произнёс:       — Ваш блудный сын вернулся… Je suis désolé…       Изрядно изогнувшись, я сел на грязную каменную скамью. Рукой, словно потеряв все силы, коснулся стены. Грудь моя вздрагивала от пробудившихся чувств и всхлипываний. До того это было неприятно, ведь слёзы не лились… А вдруг я лишь изображаю скорбь… Ведь это нужно было делать раньше.       Совесть больно царапала мою душу, я чувствовал себя до невозможности жалким и ничтожным. Даже после смерти дорогих мне людей не смог позаботиться о сохранности последнего пристанища. В углах процвели паутины, которые замело пылью и пожухлыми листьями. В углу скамейка раскололась, и водопадом камни валились вниз.       Это запустение произвело на меня небывалое впечатление. Я завыл хуже младенца. Плечи мои опустились ещё ниже, безжизненно болтались руки. Мне не хватило родительского тепла, особенно материнского. Вид мой, будь я человеком, выглядел бы ещё нелепее. Будучи жердяем (хотя позже предпочтительнее для меня будет называться обычным палочником), я не имел способности воспроизводить слезы и другие жидкости (но тогда я ещё был совсем в этом несведущ).       — Мама… — простонал я. — Прости… — и вновь, уже с большей осторожностью прикоснулся к её изображению, желая почувствовать тепло. Но только давно оно угасло, а на моих пальцах отразился слой пыли. Давно я потерял её. Столько чувств я одновременно испытал. Словно в меня вонзили тысячи осколков, что было хуже взрыва гранаты. Только сейчас я понял, что даже похоронили её против воли. Вернее, не по православной традиции. Не знаю, может быть, отец боялся, что из-за этого никто не придёт? Но имеют ли смысл тогда такие люди? Разве важнее они последней дани уважения к усопшей супруге? Тень разочарования закралась в меня. Я почувствовал себя далеким от отца, но это ощущение быстро улетучилось.       В память врезалось воспоминание о любимой материнской мелодии, которую она так любила играть со мной. Это был «Щелкунчик».       Многие учителя говорили, что мой случай безнадёжен. Я совершенно не способен к музыке. Вернее, таким я себя показывал, оправдывая свою лень отсутствием слуха и непослушанием. Однако моя мама одна не сдавалась, твёрдо решившись взяться за моё обучение. Что принесло свои плоды после громких слёз, нежелания и капризов.       — Виктор, нет, ты снова путаешь. — Говорила мама. — Давай сделаем так. — Я положил свои маленькие и довольно короткие на тот момент ладони на её руки. Мы снова и снова повторяли мелодию. Какой восторг был в моих глазах, когда звук выходил чистым и безупречным. С наивным счастьем я глядел на маму, улыбка которой из раза в раз подбадривала меня и толкала к действиям.       — Видишь? У тебя всё получается. Нужно чуточку постараться.       Тогда я, высунув язык, снова стал разучивать гаммы в разных тональностях, пытаясь впечатлить мать.       — Я ужасный сын…       Я с тяжестью на душе вышел из склепа, осторожно затворяя дверцы и попросив благословения у духов предков и стараясь сохранить в памяти образ родителей. Близился рассвет, а это значило, что пора было искать убежище и, увы, не в соборе Парижской Богоматери…

***

      Война сыграла мне на руку. Из-за оскудения города, мне не доставляло особых проблем передвигаться. Учитывая, что люди берегли запасы, и лишний раз не зажигали керосиновых ламп и свечей.       Если ранее я мог бы вдохновиться, гуляя по огромным витиеватым зданиям библиотек с уютными местами для чтения и записей, то сейчас, из раза в раз не находя и близкой литературы, которая бы помогла мне узнать о своем проклятии, я всё больше ненавидел эти лабиринты книг. Однажды, разозлившись, я перевернул несколько стеллажей. Грудь моя вздымалась от растущего раздражения и негодования.       — Бесполезные писания! Сжечь бы это всё! — руками я стучал по столу. Хотелось разбить в щепки и его.       Мне не было дела до испорченных ветхих книг. В этой пыли я сидел, словно умирающий лебедь, и старался утешить себя тем, что ещё не все потеряно, надо просто внимательнее читать. Судорожно я захлёбывался в фольклоре разных стран, стараясь найти хоть кроху записей. Грифоны, русалки, химеры и лешие; фениксы, маги, драконы, вампиры…       — Это бесполезно… — закрыв очередную пустышку, я брался за следующую. Конечно, начинал я по глупости и несообразительности с общей мифологии. Но однажды в энциклопедии о мифических славянских существах наткнулся на сравнение одного исследователя о схожести Кощея с неким Жердяем.       — Вот оно! — воскликнул я, сладостно ожидая дальнейших подробностей, как некоторые женщины судачили о других, перемывая каждую косточку, ничего не оставляя без внимания.       Однако… Перелистнув страницу, я лишь увидел пару предложений о подобном мне виде нечисти. А именно о занятии существа подглядывать в тёмное время за другими. И несколько слов о длинном теле.       Я медленно закрыл книгу, стараясь совладать с подходящими к горлу эмоциями.       — Нет, нет, не может быть! — я быстро и без особого толку перелистал всю книгу, глазами цепляясь за каждое схожее слово. Разумеется — безуспешно. В других книгах по славянской мифологии я нашёл то же описание, без какой-либо эксклюзивной информации, способной помочь мне.       Это конец… Ведьма была права, здесь мне нет места и помощи.       — Ведьма… — Ещё не всё потеряно! Стоит прочитать и о ней.       Часами я пытался найти ответ, но абсолютно ничего не находил. Об этой особи было написано гораздо больше (от внешности до совершаемых подлостей, а также об их видах), но ничего о том, как можно было призвать её, обмануть, избавиться от проклятия. В конце концов, я сдался.        Только я захлопнул книгу, как услышал грохот. Кажется, я что-то задел? Холодок пробежал по моей спине, когда я услышал шуршание страниц. Я был явно не один. Какой безумец сюда прокрался в такую-то темную ночь?       Я стал осторожно обходить стеллажи. Несмотря на явное превосходство над любым человеком, мне чудилось, что с меня льётся пот и бешено колотится сердце. В конце концов, когда я хотел выглянуть в сторону звуков, перед моим взором пролетела дымка. Не веря собственным глазам, я проследовал за полупрозрачным облаком.       Это самое остановилось возле книг, кажется, с обычной художественной литературой и приобрело форму, когда взяло томик и присело. Передо мной возник мужчина неприятной наружности, с изуродованным лицом и запавшим ртом. Одежда на нём была военная, ещё со времен Наполеона. Он такой же скиталец? Как долго был он в подобном состоянии? Тысячи вопросов кружились передо мной. Мне было дурно и противно на него смотреть, но я продолжил. В конце концов, я столкнулся с ним взглядом, когда он взял перерыв от чтения, и, судя по всему, не впервые он читал её. Мне казалось, что испугаемся мы оба, но он лишь подлетел ко мне впритык и стал агрессивно выражаться, стараясь спугнуть меня.       — Это моя библиотека! Подите вон! — настолько он рассердился чужаку, что даже достал шпагу, хотя она и человеку не могла причинить ни малейшего вреда.       — Прошу, месье, не выгоняйте меня. Я в отчаянии. — Мне необходимо было переговорить с таким же существом, лишившимся человеческого облика.       — Какое мне дело до вас, уродства? В жизни не видывал подобное безвкусие! — он резко отвернулся от меня и полетел сквозь предметы, попутно роняя их.       «Кто бы говорил!» — заметил я, но проговаривать вслух не стал, не желая получить ещё больше оскорблений.       — Прошу вас. Я был проклят ведьмой! — стоило мне это произнести, как этот призрак вернулся ко мне весьма потрясенным моей новостью.       — И вы тоже? Не той ли рыжей бестией, ответьте! — он был крайне возбуждён, словно нашел однострадальца.       — Нет, не рыжей… Я воевал на юге бывшей Российской империи, там…       — О, не напоминайте мне об этих… — он чересчур театрально приставил руку ко лбу и разочарованно вздохнул. — Эти черти уничтожили всю мою красоту, по которой так и вздыхали дамы! Ох, эти милые версальские создания, что так и просили моей ласки. Даже в тайне от мужей и женихов. — Усмешка появилась на его лице, но так же быстро и погасла. — Раненым меня довезли сюда после сражения под Смоленском. А там уж… Ох уж эта… — он то вспыхивал эмоциями, то пытался отчаянно их подавить. Кажется, волна воспоминаний нахлынула на него.       — Расскажите подробнее. — Спросил я больше из любезности, чем из любопытства.       — Сами не знаете? Не за тот же грех прелюбодеяния вас покарала русская сука?       — Non monsieur! — я опешил и будто начал оправдываться. — Она спасла меня от смерти, превратив в это. — Я взмахнул руками, обращая внимание и на свою малоприятную глазу наружность.       — И вы называете себя несчастным. Хах! Вы просто смешны! — он закатил глаза.       Меня изрядно обидело его высказывание, поэтому и я решил кольнуть побольнее.       — Лучше ходить с длинными конечностями, чем с изуродованным лицом.       — Туше! — он с сочувствием посмотрел на меня. — Сдаюсь, мы оба несчастны по воле мерзких женщин. Как ваше имя?       — Виктóр Андрé, месье.       — О, да-да, был знаком с одним. Луи Андрé не ваш ли родственник?       Я лишь кивнул в ответ.       — Вы совсем не походите на него. Хотя судить по вашей нынешней форме весьма сложно. Меня вы можете звать Филипп де ла Ришарде. Впрочем, моё благородное происхождение сейчас не стоит ни единого франка. Послушайте, Виктóр, неужели ведьма ничего вам не сказала? Возможно, теперь ваша душа в её руках и она продаст её дьяволу.       — Она говорила, что я могу это исправить. Но я совсем не понимаю как.       — Хотите сказать, колдунья сделала это из чистых побуждений?       — По её словам, да.       — Не верьте! Все они страшные лгуньи! — в порыве ярости он ударил по стеллажу.       — Так что же случилось с вами? Какая ведьма вас прокляла?       — Как я сказал, раненым меня доставили сюда. Выхаживала меня сестра милосердия. Я был падок на женщин, но после моего уродства все старались избегать меня. А если и улыбались, то из вежливости. В конце концов, я сам перестал смотреть на них. Но из-за отсутствия любви в моей жизни, это девушка меня и покорила. Не нужно было идти против своих принципов! Она была далека от прошлых моих предпочтений! Под её чутким и обольстительным надзором моё тело окрепло. Тогда я решился и признался ей в своей симпатии. Она отвергла меня (я нисколько не удивился, все они обманывают своей невинностью), ссылаясь на своё бедное положение. Меня нисколько не интересовало всё ею сказанное, в том числе потому, что жениться я и не собирался. Но ей сказал, что мне совершенно безразлично её приданое и статус. Как вы могли догадаться, между нами завязался роман, причем весьма бурный. Плодом нашей любви был ребёнок, девочка. И тогда остро встал вопрос женитьбы. Само собой, я отправил её подальше, вручив немалые деньги. И вот! Полюбуйтесь моим бесхребетным телом! Уже в смертельном бреду через десять лет она явилась ко мне и осыпала проклятиями. После чего душа моя не может найти покоя, и вынужден я вечно скитаться по этой земле. Кхм! Библиотеке!       Я никак не проникся его историей, узнавая в этом чудовище самого себя. В то же время я старался оправдать себя, ведь спал я с легкодоступными девушками, а не с наивными добродетельными простушками.       — Может быть, она оставила вам ключ к решению загадки? — полюбопытствовал я.       — Какой ключ?! Эта зеленоглазая дьяволица презрительно смеялась надо мной, умирающим. Ещё и хотела, чтобы я просил прощения. А я не виноват в её разврате!       «Оу… Да ведь он совсем ослеп в своей злобе и честолюбии… Нет смысла пытаться его вразумить».       — Вы правы. Но разве вам не одиноко скитаться здесь?       — Конечно, одиноко. Я проклят… Но судьба послала мне вас. И, кстати, вы кто?       — Я жердяй… вроде того…       — Кто? Название тоже ужасное, мой друг. Придумайте что-то другое. Вот я себе придумал. — Он с гордостью произнес следующее, — Я призрак Парижа! Вселяющий ужас проституткам и дающий надежду юношам! Говорят, сейчас идёт война. Пара месяцев, и, уверяю, французы одолеют врага. Не знаю, кто он, но мы обязательно победим! Поскольку мы избраны богом, а они все подохнут в проточной канаве!       «Боюсь, что ты и проституток не напугаешь, сумасшедший фанатик…» — я отошёл назад.       — Рад был поговорить с вами, Филипп. Но мне пора уходить. С моим ростом я не могу прятаться от людей так же легко.       — Разумеется. Хотя на вашем месте, я бы их просто убил. Буду ждать вас завтра. Как жаль, что я не могу покинуть это посеревшее место. А хотелось сделать хотя бы глоток вина.       Я ничего не ответил, и не стал задавать волнующие вопросы, поспешно скрываясь. Этот тип был неприятен мне, разговоры с ним были пусты, а моей голове требовались ответы на свои вопросы. Нужно было возвращаться, в месте обитания русской ведьмы шансов найти их больше…       Но вот идти по заснеженным русским лесам было самой отвратительной идеей, которая приходила на мой ум.

***

       Война, потери, мгла и лес… Ты здесь же встретишь свой конец.       Мне ничего не оставалось, кроме как наблюдать. Наблюдать за смертью, за страхом, за голодом… Я стал многое замечать, а потому становился осознаннее.       Поначалу я лишь старался создать себе маломальский уют. Мне неимоверно повезло, когда я нашёл дерево с огромным дуплом у корней. Еле поместившись в него, точнее скукожившись, я мог невидимо существовать. Но не тут то было. Я забыл, что выбрал место, куда вражеские армии (а таковыми были для меня все) легко могли проникнуть. И каждый раз звуки подрывания земли, выстрелов, криков сводили меня с ума. Я не мог просто сидеть. Мне нужно было как-то развеяться, отвлечь сознание бессмысленными прогулками.       Мои мысли постоянно хватались за что-то незначительное, дабы окончательно не свихнуться: то за сломанную ветку, то за русака, то охоту лисы.… Но это не особо помогало. Я понял, что все же нужно искать людей. Мне хотелось знать, как развиваются события (хотя в победу Союза я не верил тогда).       Видел я и предательства, и отчаянное сумасбродство, называемое героизмом. Но сам я не принял ни одну сторону на войне. Я был незаметным могильщиком. Бывало после кровавого и шумного события, под которое я научился засыпать, я ходил в сумерках по полю и собирал тела. Старался относиться к ним бережно, хотя это уже не имело смысла. Заботиться нужно о живых, а мёртвым отдать последнюю честь. На окраине леса я обычно рыл глубокую яму, куда сталкивал трупы после тщательного обыска. Я не трогал их документы, но забирал письма, если они имелись. После столь тяжелой работы я зачитывался ими и собирал в одном месте. Отправлять мне их нельзя было: как? Самому искать адрес? Моих интересов чужая судьба не касалась.       Если бы на исповеди меня спросили о моём главном грехе, я бы ответил: страх. Иногда прямо на моих глазах люди пулями кромсали друг друга. А я ведь мог остановить их, мог! Но я боялся влезть, несмотря на своё физическое преимущество. Боялся выйти из леса, боялся помочь, боялся всего, даже шороха в кустах! Тогда и решил я хотя бы тела упокоить. Зрелище было отвратительнее другого с каждым разом: перекосившиеся лица, заляпанная кровью форма, вытекавшие кишки, шум мух, а иногда и поедающих чрево червей… Может, это не из моего благородства, а из того же страха я всё это проделывал.       Во время страшных боевых действий, не могло быть и речи о том, чтобы проникать в хранилища с книгами. Я слишком боялся Советского Союза. К тому же Париж я знал, как свои пять пальцев. Старых человеческих пальцев… А вот о том, как выглядят их города, я понятия не имел.       Сопровождало меня одно лишь одиночество. Пока однажды не пришла девушка.