Порхай как бабочка, жаль как пчела

Иван Жуков всегда считал себя незаметной частью серой массы, старался не выделяться. Но незаметным не получалось быть из-за астмы — предательский кашель всегда выдавал его присутствие. Аэрозольный препарат, эти громкие «пшик-пшик». Ивана дразнили. Всю школу, жестко. Навозный (жук). Противогаз. Дохлик. Ну и били, конечно. За то, что фамилия у него Жуков. За то, что он дохлик. За его препарат и кашель. За то, что всегда старался дать сдачи. Как жук, перевернутый на спинку, он барахтался и пинался, боролся за жизнь. Такое вот нелегкое детство в Бутово 2003 года. А взрослая жизнь в Москве 2023-м если стала не легче, то занятнее. Теперь Жуков не ползает, он порхает как бабочка и жалит как пчела. — Мама, мама! Папа! Там «Человек-павук»! Ребенка резко подхватывает человек в маске и, цепляясь за стены и подтягиваясь, выкидывает на крышу соседнего здания, на предварительно распущенную сеть. — Верни ребенка, чертяка! — разъяренно кричит женщина, ее за рукав в сторону пытается оттащить мужчина. Оба через секунду подхвачены тем же человеком и не очень мягко посажены на крышу к сыну. В остановку, на которой стояла семья, влетает новенькая «Киа Рио». — Клуто-о-о-о! — восторженно вопит ребенок, но рот ему затыкает мать. Зима, горло простудит. Полицейские машины стоят поодаль от раскуроченного входа в офис «Отдайбанка», некоторые перевернуты. Их обладатели разбежались по улице и ведут беспорядочную стрельбу в огромное железное нечто, что крушит офис Отдая. — Серега, вызывай гребаный омон! — кричит полицейский напарнику, выглядывая из-за помятой «Киа Рио». Над железным существом то и дело возникает парящий в воздухе силуэт человека в черной толстовке и синих трениках, с босыми ногами, на лице красная бандана. Силуэт взмывает в воздух, делает пару выстрелов в чудище, затем цепляется за него и наносит удар, потом по новой. — Приедут через два часа! В пробках на шоссе, зима же, снегу намело! — криком отвечает второй из-за соседнего укрытия — помятого грузовика доставки продуктов, — Вот Жук! Диалог прерывает громкий скрежет металла по асфальту и звуки лопающихся под напряжением проводов, заглушаемых визгом автомобилей. Между полицейскими пролетает трактор с шестью механическими ногами, вместо колес. Вслед ему летит паутина, фиксируя каждую лапу. Трактор издает булькающие звуки и громкие хлопки, затем замолкает, начинает сильно дымиться. Из кабины вылезает мужчина в тельняшке и бежит прочь от недо-транспортного-средства. В ногу ему прилетает паутина и тот неловко шлепается на снег. К нему подлетает человек в красной бандане, с размаху бьет тракториста в живот и подставляет нож к горлу: — Говнюк, еще раз вылезешь на этой хреновине, я тебя сразу прикончу! — задыхаясь, кричит Жук мужчине в лицо, — Раздавить меня думал? Да скажи спасибо, что я в тебя сам ту «Киа» не запустил! Был бы мокрое место! — Э-э, гражданин….какое-то негуманное обращение с задержанным! — говорит парень с телефоном в руках, он стоит поодаль и снимает происходящее. «Опять блогер, — злобно подумал Жук и рявкнул: — А может мне его еще освободить и в трактор обратно посадить? Парень с телефоном пошатнулся в нерешимости, затем отступил к толпе людей, уже собравшихся посмотреть на поле боя. Мужчина в тельняшке обмяк на руке победителя, невнятно бормотал, судорожно вдыхал холодный воздух. Раздавленный таракан, сняли броню и всё, уже банк не ограбишь, машины не покидаешь. Жук отпустил тракториста и спрятал нож, бросил в сторону полицейских: — Забирайте, я закончил. Пока ваш омон дождешься, пол города в руинах будет! Полицейские переглядываются, но Жука как не было, умахал наверх, на крыши. Бегут к пассажиру трактора, который возится с застрявшей ногой. — Отставить выпутываться! Иван перемахнул через пару кварталов и упал в переулке — приступ начался, еле ноги успел унести. Жук наскоро стянул верхнюю одежду и, нащупав в кармане только осколки аэрозоля-препарата, успел подумать: «Ох, это будет больно». Теперь парню ничего не оставалось как отдаться десятиминутному аду, именуемому астмой-хрен-пойми-как-мутировавшего-человека-возможно-в-паука. Он задыхался, кашлял сгустками крови, все это отдавало в пробитый бок, в общем, кровь хлестала изо всех щелей. Сначала начиналось как обычно, будто Иван блювал легкими, а потом он перестал видеть, чувствовать конечности. Весь скукожился и вздрагивал словно в предсмертных судорогах, телу не хватало кислорода и рот судорожно открывался и закрывался, как у рыбы под водой, только вот воздух все не поступал и не поступал. Потом Иван отрубился. «Клиническая смерть», — сказали бы врачи, «Чёрта с два!» — ответил ген регенерации. И через пару минут Жук снова дышал, скорее хрипел как десять мопсов размером с автобус. Сводит руки и ноги, начинает шевелить пальцами, зрачок сужается и возвращается зрение. Через пару часов восстановится речь, но отходняк будет целый день. Обычную астму можно заглушить лекарством, но не такие приступы. Они могут длится от десяти минут до нескольких часов и в это время Иван не может ничего. Он овощ, бери и кромсай в салат. Сегодня повезло, он держался до конца драки. Но ведь может быть и иначе. Опираясь о стенку, Иван вышел из переулка и стянул толстовку и маску. Нашел аптеку, завалился, и, не найдя денег, вежливо, на языке ножа, попросил аптекаря дать аэрозоль. Вышел уже на руках, еле как поднялся на крышу и сидел там, пока не стало вечереть. Потом спустился в подземку. Вагон метро как всегда забит под завязку. Напротив экрана стоит парень в черной майке, повязанный на пояс серой толстовке и синих трениках. Он поддерживает правый бок и тяжелым взглядом исподлобья дает понять, что лучше не пытаться сдвинуть его с места. Рядом два подростка переговариваются о домашке и безмозглой Вере Михайловне, которая, видимо, ее задала. По экрану транслируют срочную новость, миловидная ведущая с каменным лицом вещает: «Сегодня при попытке ограбления банка был задержан гражданин Дмитрий Алексеевич Сушкин, бывший обладатель фермы в подмосковье, изъятой в конце года за долги. Задержанный был вооружен самодельно модифицированным роботом-трактором…» — Да говорю тебе, он боксер! Посмотри, как бьет по этой железяке! Правый, левый, апперкот, епта! — Да какой боксер? Ты баклан что ли? У него удар ногой как у кикбоксера! У меня брат двоюродный занимается, вот так же бьет! — Сам ты баклан! Глаза то разуй! Он, что, балерина — ногами махать? Парень в синих трениках ухмыляется. Ведущая продолжает: «…На данный момент ведется допрос нарушителя, устанавливается ущерб, нанесенный городу. По предварительным оценкам сумма испорченного имущества может начинаться от семидесяти трех миллионов рублей…» Парень в синих трениках поморщился. «….Граждане желают знать — кто он, беспризорник, вершащий самосуд? Одни придерживаются его жестких методов борьбы с нарушителями закона, а другие находят их не гуманными и противозаконными. Мы взяли интервью у свидетеля сегодняшних событий…» «Блогер, — Иван закатил глаза, — Надо было ему телефон разбить, за негуманность по отношению ко мне. Бока мне мять можно, а ножиком колхознику пригрозить — нет! Двойные стандарты» Ведущая продолжала: «Правоохранительные органы работают над установлением личности загадочного «Жука», так прозвали в городе героя, лазающего по стенам и стреляющего непонятного происхождения липкой субстанцией». У одного из подростков заблестели глаза: — Субстанцией, слышал? Ха-ха! Сказать, чем он стреляет? Спе- Бархатистый мужской голос прервал незамысловатую шутку: «Станция Бунинская аллея. Следующая станция…» Из вагона спешно выходят люди, среди них теряется один в синих трениках. Иван поднимается из метро и про себя сетует: «Ну почему про меня всегда эта каменнолицая говорит? Почему не Света? Не Лена? Да хотя бы Вика со второго! Вот приятно слушать ее голос, так говорит, будто я у нее лично семьдесят кусков отжал. Это даже не двести, как в прошлый раз. И вообще, там наполовину этот клоун на тракторе виноват, махал клешнями как ненормальный. Бок мне помял. Козел лупоглазый. Вот кто чертяка, а не я. И вообще, почему жук-то?» Спустя три пересадки на метро и долгих два часа поездки герой приезжает домой. Родное бутово. Родная нора. Седая морщинистая женщина лежит на диване и гладит такого же седого кота. Ее глаза широко открыты, зрачки расширены, почти недвижно дрожат. Ольгу Всеволодну Жукову не назвать бабушкой, ей всего шестьдесят. Она шла бодрячком до пятидесяти, но потом болезнь. Артрит, артроз, опухоль… Не поднимается с дивана, не двигается. В общем-то почти овощ, сознание обрывочное — деменция на ранней стадии, врачи говорят, что сказывается черепно-мозговая. Спасибо деду, умер как пять лет, а все напоминает о себе. Но для Ивана это все еще Ёля, затюканная, зажатая, но всегда позитивная бабушка. От нее пахнет пихтой и старостью. И она всегда говорит уменьшительно-ласкательно. А кот, кот сам лет на сто выглядит. Непонятно, живой или нет, настолько тихо и ровно дышит. На фоне шумит радио, какие то древние песни, как и сама станция. Телевизор на беззвучном, идет программа непонятного содержания. Не потому, что сюжет сложный, просто пыль на экране уже дымку образовала, лиц не разглядишь. Сквозь фоновый шум женщина слышит скрип двери и щелчок. Не поворачивая головы и все также смотря в окно неподвижными глазами, по старчески скрипит: — Ванюш, ты? — Я, Ёль, я. Кто ж еще, не Сергей Семеныч же. — Сережа хороший, приходил… Таблеточки давал… Про тебя спрашивал… Парень стягивает летние кроссовки, дырявую толстовку. Кот недовольно косит глаз в сторону коридора. — Только вот не помогают нифига таблеточки его. Чего спрашивал? — Сережа хороший… Где работаешь спрашивал… Иван устало сел на кушетку у входа, осторожно пощупал бок: «Пока не заживает. К утру должно затянутся…» — М-м. А ты ему что… — Говорю, мой Ванюша работает на заводе…хорошем заводе… Пропуская слова бабушки, Иван размышляет о своем: «Болит, блин, как бы ребра не раздробил. Вся футболка кровью пропиталась. Сразу выкидывать надо, не отстираю…» — Ванюша, говорю, хорошо работает…уже помощник главного инженера… «И толстовку порвал. Да твою ж дивизию, любимую! Не напасешься одежки на эти подвиги. Хоть на год закупайся, один фиг за месяц уйдет все. Если новую брать…тыща-две, не меньше. Где я их возьму? Это месяц экономить. Без подвигов. И дошик есть. Ох, я же еще у Крысы занял… Ну и фиг с ним! Обойдутся без меня месяцок, хоть омон поработает, а то я за всех отдуваюсь» — А еще, говорю, премию каждый месяц получает…лучший сотрудник… И с Олесей они хорошо дружат… Как там Олесечка, Жучок? — не унимается бабушка. Иван уже перекочевал в кухню и шарится по холодильнику, перепроверяя каждую полку, не завалялось чего. Чертыхается и гремит посудой. «Может Людке отнесу, она попробует заштопать… Дырок то немного, спасти реально… Паук-паук, восемь рук, а в магазин опять забыл зайти… О-о-ох, выходить придется…а там холодно-о-о… Ну почему я не шмель мохнатый? Вжух туда, вжух обратно…», — Иван представил, как с крылышками и мохнатый, залетает в магазин. Улыбнулся. — Жучок, Олесечка как? Когда приедет?..— скрипит женщина. Кот зевает. От последнего вопроса Ивана передернуло. — А? Олеся… Ее на работе задерживают, опять в командировку отправили. Во Вьетнам. Переводчиком посла какого-то, — спокойно и равнодушно говорит Иван. Старается по крайней мере. — Ох, скорее бы она вернулась… Соскучилась я… И ты… Хочу чтобы она стихи мне по французски почитала, у нее так красиво получается… Нет Олеси. Умерла. Разбилась. По его вине. Никакой Вьетнам она в жизни не видела и не увидит. И Сахалин, и Италию, и Францию. Куда только Иван ее не засылал, а бабушка все помнит. Год прошел. Уже родители Олеси забыли, что Олеся была. А она и правда была… Ваня знает. Очкастая, белокурая, с каре. В голубом джемпере и вечных брекетах. Жалела Жучка, в клинику отправила. Думала выйдет без астмы, а вышел мутант какой-то. А астма, блин, осталась, долбанная современная медицина. Иван встряхнул головой. Забыть, забыть, забыть! — Я это… в магазин пойду. Тебе купить чего-нибудь? — Олесечка, такая хорошая… Иван натянул куртку, валенки, засунул в сумку толстовку и вышел на лестничную площадку. Покосился на выход на крышу. «Вжух туда, вжух обратно… — в голове снова появился образ мохнатого человека-шмеля, — Не, устал. Паутина кончилась, опять не рассчитал. Ну и черт с ней, прогуляюсь как человек» Из подъезда облезлой хрущевки вышел парень и направился в сторону «Семерочки». Двор тихий, темный. На детской площадке остались самые стойкие и дерзкие, пьют энергетики и щелкают семки. Шпана, короче. Таких Иван недолюбливает и при случае шугает, но сегодня уже шуганул одного, на тракторе, долг порядочного гражданина исчерпан. Заворачивая за соседнюю хрущевку, Жуков заходит в подвальное помещение — Ателье «Людмила». Владелицу, правда, зовут Саида, но работает там, по иронии, Людочка. Чуть не навернувшись на обледенелых ступеньках, Иван открывает дверь ателье. Звенит подобие колокольчика, скорее ловец снов, которому навязали функцию колокольчика. Уворачиваясь от перьев и колокольчика, Жуков заходит, смахивает с себя снег. — Дверь закрой скорее! Холод впустил, Морозко! — на стуле ерзает тучная женщина с подвижными чертами лица ерзает и кутается в платок. — Привет, теть Люд! — Ну привет-привет, Жучок! Вообще-то Иван не любил, когда его называют производными от фамилии — неприятные воспоминания. Но так он позволял делать только Ёле и Люде…и еще кое-кому. — Ох, чего лицо помятое? Опять побили? А в сумке чаво? — Ага, да так… Закусился с одним алкашом… Неважно. Люд, я тут это, толстовку порвал чуть-чуть. — Ну-ка, ну-ка! Знаю я твое чуть-чуть! Небось рукав один принес. Ты, ей-богу, каждый раз будто с тиграми воюешь! Жуков протягивает сумку, мнется у стола с швейной машинкой. Людочка вытаскивает остатки толстовки, с энтузиазмом ощупывает, как детектив, ищет каждую дырочку. Иван, катая катушку с нитками, думает: «Уже 15е. Новый год что-ли скоро? А, да, точно. Везде елки же поставили. Надо урвать у кого-нибудь. Желательно с игрушками. И без свидетелей…» — Ох, жучок, жучок… Работы немного, но ты лучше новую купи, в этакой стыдно на люди появляться. Еще и грязная вся, сок что-ли пролил? Иван смотрит на Люду с умилением: «Сок. Ага. Поллитра. Гранатового, с запахом железа» — Люд, я тебе шоколадку куплю… Бельгийскую! — Ох, горе ты жуковое. Давай две и коробку чая, турецкого. — По рукам! Через неделю все будет. — Три дня на шоколадку, чай занесешь через пять. Ко мне подруга приезжает с дочкой, чтоб успел! — Понял-принял. Ну спасибо тебе! Я пошел, в магазин еще. — Дочка у подружки кстать красавица, в МГУ поступила! Умница-разумница, на медицинском. Иван непроизвольно искривил рот и нахмурился. Побывал он уже в отношениях…с докторами. Теперь хоть на стенку лезь… В прочем, для него это уже не проблема. — Вам молочный или горький? — спросил жуков уже стоя спиной к Людочке. — Молочный конечно! Горечи мне в жизни хватает. Иди, иди, готово будет через неделю. Дверь быстрее закрой! Жуков поднялся из ателье и направился к магазину продуктов, попутно размышляя: «Неделя…неделя отдыха получается что ли? Можно, конечно, и в футболке или куртке полетать, но зачем…образ непонятного жучары, защищающего город босиком и в толстовке уже сложился. Вот и отговорка успокоится ненадолго…» В магазине пусто, еще не вечер, люди с работы не вернулись. Работа… С ней у Ивана трудные отношения, но он предпочитает не думать о ней, пока не припрет. Хотя зря, голодный ходит часто. Но у него голова другим забита — по новостям показывали, что опять нашли нового «мутанта». — Молодой человек, отойдите. Не видите, я с товаром иду? — пищит работник семерочки. — Да, извините. Задумался, какое молоко посвежее выбрать? На полке две упаковки. Работник смотрит на Ивана как на человека тупого, в высшей степени несамостоятельного, который не может даже посмотреть дату на обороте. — Берите двухпроцентной жирности. Сегодня завезли. Иван сжал кулаки, про себя процедил: «Врешь. Оно тут уже неделю стоит», — и, прожигая взглядом работника, взял правую пачку. Работник отвел взгляд, спрятал голову в воротник и быстро прошел мимо, оставив драгоценную тележку с продуктами позади. — Ненормальный…— буркнул «Семерочник» и скрылся на складе. Иван и правда подумал, что со стороны выглядел странно. Еще не понял, зачем про себя уличил работника во лжи. Зачем спросил про молоко. Зачем покупает молоко… Нет, ну молоко для кота, это еще обосновано. Видимо ему геройство в голову ударило, уже везде ищет «злодеев», кого бы наказать, «уличить». А ведь ему сегодня очень хотелось полоснуть того мужика ножом. «Чтоб запомнил раз и навсегда, как ему, Ивану Жукову, бока мять! Какой-то плешивый, жирный урод хотел и банк ограбить, и раздавить его! — внутри Ивана закипала злоба, дал знать о себе больной бок, — А потом еще оправдывался, лепетал, когда из-под скорлупы его выбил. Семья, дети, долги, он не хотел, не виноват! А что же ты, тракторист, семью бросаешь? В тюрьму захотелось, легкого избавления от проблем! А семья пусть сама как нибудь расплачивается, да? Вот тебе и отец семейства, гениальный инженер и отстойный папаша, комбо!» Жуков рвал и метал в мыслях, а в реальности мирно сгребал продукты в корзину. Остановился у полки с шоколадом, клубок мыслей распустился: «Кусок дерь-. Шоколад. Надо купить… Нет, потом. Сначала есть» Иван подошел к кассиру, но та отправила его на самообслуживание. Жуков с раздражением пробивал продукты через терминал: «Эти роботы меня скоро доконают. Интересно, из кого в следующий раз сделают недо-терминатора? Может из чайника?». Иван подозревал, что обычный человек без посторонней помощи не смастерит восьминогий трактор, но вот если его подтолкнуть, может словами о выплате долгов, предоставлении запчастей, тогда все может быть. Ведь все, кого он ловил — гражданские, не гении инженерии, они скорее марионетки в чьих-то руках. Мысли прервал звуковой сигнал терминала: «Недостаточно средств на счете». Тут же Жуков про себя спросил с досадой: «А если в долг?». Касса не оценила шутки и Иван отложил половину продуктов, горестно вздохнул. Выйдя из магазина Жуков потянулся. Попытался прыснуть паутиной в мусорку. Выдавил жалкий пшик. «М-да. Курьером сегодня не поработаю. Смена на складе ночью уже занята, значит… Придется с утра переться в «Узон» голодным. Саночки возить и…возить…возить…возить» Ужин подгорел, Иван сделал бабушке новый, а сам давился горелыми кусками колбасы и яиц. Поразминал ноги, тело, руки Ёле, дал лекарства ей и коту и ушел в комнату. Включил свет, настроился на бессонную ночь: «Ну что. Пора искать уродов». «Уроды — люди, которые сделали Жукова пауком. Полу-пауком. Человеком-пауком. Мутантом, короче. Глумились над ним почти год, издевались. Иван помнил каждую деталь, потому что эти уроды даже не давали обезбол или транквилизатор. Сначала вскрывали его и подсаживали какие-то новые кровеносные каналы, хотя, может, и не совсем кровеносные. Потом пытались сделать кожу непробиваемой. Не получилось. Потом глаза хотели подсадить. Тоже мимо. Затем дыхание под водой. «Дебилы, у меня же астма», — подумал Иван, — А когда получилось с горем пополам навертеть регенерацию, тогда отрывались по полной. Сначала пальцы минусовали, потом кисти, потом предплечье. А когда все мучительно и долго, но заново отрастало, радовались, пожимали друг-другу руки. Но астма так и не поправилась. Стало хуже. Приступы нечастые, но если вштырит…» Иван потер горло рукой, еще похрипывает. «Потом догадались еще непонятный микс экспериментов испытать, а когда ослабили фиксаторы…тогда-то Иван их и сжег. Точнее клинику, он был уверен, что главные уроды сбежали. Потому что по стране то и дело возникают новости о людях «со странностями». Ученые же не только его одного мучали, там были другие. Много других. Таких же, со смертельными болезнями, им обещали новую методику оздоровления, новую жизнь: — Получите, распишитесь, товарищ, за третью ногу! — Доктор, но я астматик! «Все из-за них… Астма, паутина, Олеся… Найду, каждого, пусть вернут, как было, а потом узнают, что у нормальных людей руки не отрастают». Иван много раз фантазировал о том, как будет переламывать косточки своим мучителям, особенно одному самому резвому, с ярко голубыми глазами… Каждый раз, заслышав его привественное «С добрым утром, пациенты!» кровь стыла в жилах, все в палате знали, что после этих слов последуют чьи-то мучительные, раздирающие сам воздух на куски, вопли. А глаза у этого…недочеловека блистели ярче намытого скальпеля, когда он принимался эксперементировать. Взгляд Жукова скользнул по карте на стене. Обои все были истыканы булавками, повсюду остатки скотча и клея. Висели записки, отрывки из газет с именами и датами, фактами, кое-где даже были фотографии людей. «Карта» растянулась на стену и стол, где то сползла на пол. И все еще нет имен уродов. Нет адресов их приближенных. В последнее время столько проблем в городе, что расследование толком не шло. Каждый раз, когда Иван приближается к зацепке, его будто кто-то одергивает в ложную сторону, отвлекает мелочами от следа. Как этот тракторист сегодня, ведь перед дракой он выслеживал медика, который, по его наводкам, был посредником между складом оборудования и больницей, в которой пытали Ивана. Три недели копил инфу, плел паутину, а потом: «О нет, помогите! Трактор грабит банк!» — и вот он уже летит спасать кучу денег неизвестных ему людей. «А может в следующий раз не отвлекаться? — мелькнула мысль, и тут же отпала, — Нет. Там же люди… Вон мальчика спас, спасибо хоть он меня пауком назвал, а не как все «Жук да жук» — Иван улыбнулся. Перебирая утреннюю драку, Жуков вспомнил «блогера». Иван так называл всех людей, которые вместо того, чтобы прятаться и спасать жизнь, бегут в центр событий мешаться под руками. Ох, сколько они ему гадостей наделали, эти «обезьяны с гранатами», вечно за самых любопытных потом огребать в два раза сильнее. «А щито это за нигуманное атнашение, маладой чилавек! — мысленно передразнил Иван сегодняшнего блогера, — А ты, блять, сам попробуй долбанный трактор уложить, который еще и сопротивляется, притом на оживленной улице и без жертв! А, ну еще постарайся ущерба не нанести больше ста лямов, — последние слова Иван произнес, копируя каменную мимику телеведущей,— Вот посмотрим, как ты потом будешь гуманно преступника скручивать и удирать от ментов с путсым запасом паутины. Да я бы всех там скрутил, и тебя, за то что лезешь не в свое дело, и семейку эту: стоят они на остановке, ждут автобус, когда рядом банк грабят и половина улицы в руинах! Вот каждый раз, каждый, стоят как истуканы: ой, да мы привыкли, что у нас геройство на улицах! А если бы я не успел их перенести?! Раздавила бы к чертовой матери их эта сраная тачка и все! Кто виноват, кто не уследил? Товарищ полковник? Нет? Тогда может подполковник? Сержант? Нет, сука, я! Я за всеми должен присматривать, я! Я! Я!!!» Иван возвращался к подобной тирании раз за разом, после каждого «геройства» и каждый раз зарекался не вмешиваться. А потом внутри что-то тянуло, собирался ком под сердцем и висел бременем. Ну не может он не помогать. Столько его люди били, унижали, давили, а он все спасает их и спасает. «Может у меня стокгольмский синдром? Ха-ха…», — Жуков потихоньку приходил в норму. А может он это из-за Олеси?. Спасает каждую букашку ради нее? Во имя нее? Для нее? Иван сам не понял, воспоминания об Олесе были путиной, в которую он не хотел ступать — знал, что выпутаться не сможет. А путина все разросталась и разросталась, сковывала разум, туманила мысли, заставляла руки опускаться. Иван отталкивал решение проблемы, но понимал внутри, что долго с таким бременем не протянет. Его еле откачали после последнего, скажем так, загула. А у него еще бабушка... «Хах, и тридцать миллионов человек под крылышком...»— невевело подумал Жуков и решил отложить пиздострадания. Иван просидел над картой весь вечер. Спать лег поздно, перед сном мысленно готовил себя не есть целый завтрашний день. Но это проблемы его будущего, настоящего себя он подготовил. Выключил свет уже из кровати, плеснув паутиной. Несколько минут смотрел на заставку экрана… На Олесю. Отложил телефон, пощупал бок, и, засыпая, подумал с грустью: «Геройские будни, мать их…»